4. ПЕРВЫЙ ОСТРОВ АРХИПЕЛАГА

4. ПЕРВЫЙ ОСТРОВ АРХИПЕЛАГА

Нас заводят в зону, но за воротами не распускают по баракам, а так же под конвоем проводят дальше налево и проводят еще через одни ворота, которые за нами закрываются. Это БУР — барак усиленного режима, создаваемый для нарушителей лагерного режима, то есть лагерь в лагере. Но мы еще не нарушители и просто помещены в карантин на один месяц. В БУРе находятся десятка два наказанных, и добавилось человек девяносто нас, выгруженных с эшелона.

Аборигены быстро знакомят нас с обстановкой. Мы прибыли на штрафную колонну строительства № 500 ГУЛЖДС (Главное управление лагерей железнодорожного строительств). Строительство это ведет работы по линии Комсомольск-на-Амуре — Совгавань, и работы эти близки к завершению. А штрафная — это последняя пакость со стороны эшелонного конвоя все за тот же водяной бунт.

Мы размещаемся все в одном бараке, наша троица старается держаться вместе.

Утром со мной происходит очень неприятное, если не сказать хуже, происшествие. Ко мне обращается один из аборигенов, щуплый, сморщенный старичок с просьбой полить ему на руки, чтобы умыться. Мне сразу не понравился несколько повелительный тон его просьбы, но, уважив старость, я набрал воды и вышел с ним во двор. Или он заметил мое недовольство, или я сделал что-то не так, но в конце умывания он выругался и замахнулся на меня, но я перехватил его руку и не дал ему меня ударить. Он, продолжая ругаться, направился в барак. Я пошел было туда же, но меня остановил молодой парень из аборигенов, который стоял возле двери и видел.

— Ты что делаешь, приятель? — обратился он ко мне.

— А что? — спрашиваю я.

— Он же в законе.

— В каком законе?

— Честный вор.

— Какой вор? — говорю я, удивленный таким абсурдным словосочетанием.

— Э, да ты, брат, совсем зеленый.

Я, конечно, считаю, что человек, проведший три года на войне, девять месяцев под землей и полтора месяца в тюрьме, не может считаться зеленым, но он читает мне целую лекцию о преступном мире, его структуре и его законах, об отношениях в лагере между разными социальными группами и о неписаных правилах этих отношений. Он объяснил мне и случай, виденный мной на Кемеровской пересылке.

Ты, я вижу, парень грамотный, так что соображай. В лагере, если хочешь выжить, ты не должен позволять другим садиться себе на шею, но и слишком лезть на рожон нельзя. А уж воров в законе лучше обходи подальше. Нанесешь обиду вору в законе, срока тебе не отбыть.

Я сразу стал умней в десять раз, хотя познание лагерной жизни продолжалось еще долго.

На следующий день нас, карантинников, разбивают на три бригады и выводят на работу. Участок железной дороги Комсомольск — Совгавань является частью БАМа, ныне знаменитого, а в то время известного только заключенным да тем, кто их охраняет. По дороге уже ходят поезда, но на некоторых участках идут с очень малой скоростью, а на некоторых из-за крутых подъемов к составам подсоединяют дополнительные паровозы. Это все из-за неготовности пути до проектных параметров.

Наша бригада выполняет два вида работ, и хуже этих работ, по-моему, на свете не существует.

Первая — это подъем насыпи до проектной отметки. Происходит это так: подходит «вертушка» — состав из платформ с грунтом, мы его разгружаем. Паровоз канадский, платформы канадские, и не знаю, по какой причине эти платформы не имеют устройств, удерживающих борта заполненных грунтом платформ. Поэтому, по нашей русской сообразительности, в приваренные гнезда вставляются обыкновенные деревянные стойки, которые и удерживают борта во время движения. Придавленные бортами стойки мы руками выдернуть не можем, и нужно выбивать их ударами кувалды снизу. Это работа для очень сильных людей. Я такую кувалду с большим трудом могу только приподнять от земли, где же мне размахивать ею и бить снизу вверх. В каждой бригаде имеются свои «выбивальщики», которые выполняют описанную выше работу и за это пользуются некоторыми привилегиями — пару часов после выбивания не работают, а лежат где-нибудь, кантуются (то есть не работают).

Выбиты стойки, падают борта, и вся бригада берется за лопаты. Грунт для лопаты — хуже не придумаешь: глинистый, в меру влажный, с большим содержанием щебня. С платформы он осыпается в очень небольшом количестве, и его надо сбрасывать лопатами. И нужно это делать быстро, бригадир кричит непрерывно, не давая даже передохнуть: «вертушка» должна как можно быстрее освободить путь. Позже я узнал, что такой грунт доставлялся нам умышленно: другой, более сыпучий грунт при разгрузке наполовину осыпался бы вниз по откосу, а потом попробуй достать его оттуда: нужно сооружать какие-нибудь трапы, лестницы или еще чего, и все равно часть грунта пропадала бы без пользы. А так — почти весь выгруженный грунт оставался возле рельсов и использовался по назначению. А что это было так трудно, так кого это тогда вверху интересовало!

Платформы разгружены, борта подняты, стойки вставлены, вертушка уходит, и мы принимаемся за свое главное дело: ручными тяжелыми домкратами поднимаем рельсы, забрасываем грунт между шпалами, а затем подбиваем его под шпалы тяжелыми железяками, именуемыми «штопками». Подбивать нужно плотно, чтобы потом после прохода поезда не было осадки. Если в это время показывается поезд, его останавливают красным флажком, и он стоит, пуская клубы пара, пока мы подобьем шпалы как следует, а потом медленно-медленно проходит мимо нас. Часто на Совгавань проходят воинские эшелоны, солдаты бросают нам куски хлеба и пачки махорки. Порядок строгий: никто не хватает, не дерется, а все собирается бригадиром и делится.

Вторая работа — зачистка скальных откосов. Если путь проходил по склону сопки, состоящей из цельной скалы, то дорогу для пути пробивали взрывным способом, укладывали рельсы, а скальные откосы оставались не до конца отделанными, по ним обсыпался щебень, а иногда скатывались и крупные камни, перепрыгивая через рельсы. Не знаю, были ли случаи ударов такими камнями по вагонам. Много таких откосов было прямо по берегу реки Хунгари, и часто мы сбрасывали добытый щебень прямо в реку.

Вот мы и доделывали нужную работу. Если скальный откос не был особенно крутым, а бывало, что этот откос был близок к вертикальному, то мы взбирались по нему снизу на самый верх и кирками обрабатывали его, обрушивая вниз разрыхленные взрывом массы грунта. Иногда одним ударом кирки обрушивался вниз объем до одного кубометра, в котором могли быть и крупные камни. Конечно, если рассуждать по-человечески, то карабкаться снизу было очень опасным занятием. В нашей бригаде происходило пару раз, что карабкающийся человек сбивался с ног массой грунта, но тяжелых травм не было, а о легких никто не думал. Начинать же работу сверху не разрешал конвой, которому как раз было удобно располагаться на самом верху откоса за его пределами и именно там расставлять свои колья с фанеркой «Запретная зона».

Закончив работу по откосу, мы все спускались вниз и начинали уборку осыпавшегося щебня через рельсы носилками или тачками.

Я много чему научился в лагере, но каталем так и не стал, хотя и пробовал много раз: мне никак не удавалось удерживать равновесие с груженой тачкой на катальной доске шириной в 20 сантиметров, и тачка моя в обязательном порядке сваливалась набок, а рассыпавшийся щебень потом приходилось подбирать, что не нравилось ни мне, ни бригадиру.

Если скальный откос был крутым или вертикальным, описанную работу выполняли верхолазы, на веревках спускаясь сверху. Все они были бесконвойными, и конвой о них не беспокоился.

Уборку же щебня внизу делали опять же мы.

Работать лопатой с крупным щебнем, в котором могли попадаться и различной величины камни, было очень трудно. К концу работы уже и рук не чувствуешь. Специально ли самую тяжелую работу возлагали на новичков-карантинников, я не знаю, но было на это похоже: работа наша была истинно каторжной, и мы с нетерпением ждали окончания нашего карантина.

Прошел месяц, наши карантинные бригады расформировали, и нас выпустили из БУРа в общую зону. Я попал в бригаду Димки Соловьянова. В лагере все друг друга называют уменьшительными именами: Мишка, Гришка, Ванька, Лешка, и хотя мне это не нравится, но я буду в дальнейшем называть людей именно так.

Бригадиры в ГУЛАГе того времени — это особая категория людей. Ежедневно и постоянно заставлять выполнять тяжелую работу людей голодных, измученных и обессиленных, часто не склонных к подчинению, а иногда и с бандитскими замашками — это работа не для слабонервных и мягкосердечных. Бригадирами не могли быть выпускники пажеских корпусов и институтов благородных девиц. Бригадир обязан быть жестким, а иногда и жестоким, он должен выполнять производственные задания и умело маневрировать между интересами лагерного начальства и интересами блатной верхушки, которые зачастую (но не всегда) были противоположными.

Варлам Шаламов в «Колымских рассказах» упоминает бригадиров, которые каждые два-три месяца голодом и непосильной работой полностью уничтожали бригаду, набирая затем другую.

При все моем уважении к Шаламову, таких бригадиров и таких случаев я не знаю и не очень верю, хотя, конечно, Колыма есть Колыма. Бригадиров же крутых, бесчеловечных, добивающихся выполнения планов и заданий кулаками, а то и черенком лопаты, было сколько угодно.

Хотя, как я уже указывал, все лагерные бригадиры были обязаны иметь определенные качества характера, все-таки некоторая дифференциация среди них была. Наш бригадир относился к более мягкой категории бригадиров и, хотя иногда и награждал кого-либо зуботычиной, но систематических и злобных избиений я за ним не замечал.

Мы, бывшие карантинники, перешли в бараки соответствующих бригад, и наша дружеская группа распалась. Территория БУРа находилась на несколько возвышенном месте, на скальной площадке, а остальная зона размещалась прямо на болоте, и ходить просто по земле было невозможно: для ходьбы между бараками и разными служебными помещениями были проложены дощатые мостки, по которым мы и передвигались. Если идешь по такому тротуару вечером, по темному времени, через мостки то и дело перебегают огромные крысы. Я никогда не думал, что крысы могут быть такими громадными.

Наша бригада выполняла работу, которая называлась «балластировкой и выправкой пути».

Шпалы железнодорожного пути должны быть уложены на слой гравийно-песчаной смеси, которая как раз и именуется балластом. Почти на всем притяжении пути от Амура до Тихого океана балласт уже был уложен, но на некоторых участках, главным образом на тех, где производился подъем насыпи, теперь нужно было укладывать балласт, чем мы и занимались.

Технология укладки балласта была той же самой, что и при подъеме насыпи: вертушка, платформы, борта, стойки, кувалда, разгрузка, подъем домкратами, забрасывание между шпалами и подштопка. Разница была в том, что работать лопатой с балластом было гораздо легче, чем с глинисто-щебеночным грунтом, но зато теперь требовалось больше тщательности в работе, так как одновременно с балластировкой мы выполняем и выправку пути.

Техническим руководителем нашей работы был десятник Иван, здоровый рябой мужик с суровым выражением лица. Он почти не расставался с длинной железякой, которую называл «универсальным уровнем», и я этим самым «универсальным» сразу же заинтересовался, потому что по своей технической неграмотности считал, что уровень есть прибор для определения горизонтальности какой-то линии или поверхности и ничего другого, тем более универсального, он делать не может.

Иван же был убежден, что овладеть таким хитрым научным прибором, как этот «универсальный уровень», сможет, кроме, разумеется, его самого, разве что пара членов Академии наук. И поэтому к моему любопытству отнесся холодно. Однако, постепенно-постепенно он все-таки что-то мне объяснял, и я узнал много интересного и любопытного. Так, этот уровень не только устанавливал горизонтальность пары рельсов, но и измерял превышение одного рельса над другим, что было необходимо на кривых участках пути, где внешний рельс был обязан быть выше внутреннего, и это превышение должно плавно нарастать при переходе от прямого участка к кривому. Одновременно этот уровень измерял расстояние между рельсами, и если на прямых участках пути это расстояние было постоянным, то на кривых оно увеличивалось на сколько-то, и нарастание этого увеличения тоже должно быть плавным.

Вот такой хитрый уровень.

Любопытство — любопытством, а работа — работой. Уже не помню, какая была тогда продолжительность рабочего дня: девять или десять часов, но эти часы доставались нам нечеловечески трудно, и к вечеру ты возвращаешься в барак ни живой, ни мертвый.

Каторжные орудия труда: лопата, кирка, тачка — быстро превращали любого, даже физически крепкого человека в «доходягу», а то и в следующие стадии лагерного состояния: в «фитиля» или «огня». «Огонь» — это уже крайняя стадия состояния человеческого существа, когда в нем уже не остается ничего человеческого, ни в физическом смысле, ни в нравственном.

В большинстве случаев «огонь» — это бывший советский интеллигент. С нашим братом «воякой» это случалось реже, но советский ГУЛАГ умел делать многое. Объяснение этому я нахожу в следующем. Во многих воспоминаниях прошедших ГУЛАГ людей рассказывается, каким невероятным психологическим ударом был для человека арест, а затем все процедуры следствия, суда и долгих этапов. Мы переносим все это значительно легче. Все это понятно и легко объяснимо. Одно дело — внезапно выдернуть человека из тихой мирной жизни, из уютной теплой квартиры, оторвать от ласковой жены и любимой дочки и бросить в тюремно-лагерный советский ад, почти без надежды вырваться когда-то из него. И другое дело для нас — попасть в тот же ад, но только из другого ада, окопного, фронтового, от разрывов бомб и снарядов, от свиста пуль и осколков, где. смерть постоянно кружилась над головой. То есть перенестись из одного ада в другой для человека гораздо легче, чем из рая в ад.

Легка или тяжела дорога в ад, сам ад все равно остается адом, и к нему привыкнуть невозможно. А мне предстояло пробыть в этом аду десять лет. В то время я даже не мог толком представить это время, оно казалось мне чем-то бесконечным, ведь моя «взрослая» жизнь была очень короткой, всего-навсего три-четыре года.

Миллионы людей прошли через сталинские лагеря, многие из них оставили свои воспоминания об этих страшных днях и годах, каждый по мере своего умения рассказывая о своих чувствах и переживаниях. Лучшими в этом смысле я считаю книги Варлама Шаламова, и я буду, наверно, не один раз упоминать его в моем повествовании, то ссылаясь на него, то споря с ним. Я не писатель, я не «инженер человеческих душ», и если я справляюсь кое-как с изложением фактов и событий моей жизни, то описывать свои (и чужие) чувства, мысли и страдания я просто не умею. Бог не дал таланта. Если же кто пожелает вникнуть поглубже в человеческие чувства советского заключенного сороковых годов двадцатого века, читайте Варлама Шаламова. И помните при этом, что я тоже был «артистом лопаты». Но я не Данте и не Шаламов.

Кормили нас плохо, очень плохо. Выдаваемые нам в виде баланды и хлебной пайки калории никак не могли возместить нам те калории, которые расходовались работой киркой, ломом, лопатой.

В школе на уроках географии я когда-то, сто лет назад, узнал такие названия, как «чумиза» и «гаолян». Теперь и то, и другое стало моей пищей, вернее, моим кормом. Эти продукты Красная Армия захватила в невероятных количествах в Маньчжурии, и они стали основным «кормом» для сотен тысяч заключенных в советских лагерях: с добавлением минтая — гнилой рыбы, заготовленной японцами для изготовления удобрений. Вонь от этой рыбы чувствовалась уже за километр-полтора от лагеря.

Чумиза — это такая мелкая-мелкая крупа, намного мельче пшена, и напоминает семена распространенного на Кубани высокого бурьяна, называемого как-то вроде «печерица» или «чемерица», уже не помню. Знаю только, что из этого бурьяна варили кашу во время войны и в злосчастный 33-й год. А гаолян — крупа, очень похожая на семена наших обыкновенных веников, которые многие кубанские хозяйки сеют у себя в огородах, только немного покрупнее. Вкус у них полностью отсутствует, а каша — какая-то синяя цветом. Давали же нам эту кашу мизерным черпачком объемом в полстакана.

Охраняли нас на работе плохо. Наша бригада при работах по выправке пути растягивалась метров на сто, а конвоиров было всего четыре, где же им было за нами уследить. Из нашей бригады побегов не было, а из колонны двое заключенных предприняли такую попытку, но через двое суток уже привезли к воротам два трупа. И два дня при выводе на работу каждую бригаду останавливали возле лежащих на земле двух оборванных кукол, еще несколько дней назад бывших живыми людьми. Затем бригадный строй поворачивали налево, минуты две заставляли смотреть на убитых, а потом уже гнали дальше. Это было такое чекистское воспитательное противопобеговое мероприятие. Мне пришлось увидеть такое один единственный раз, но люди опытные рассказывали, что это был повсеместно применяемый прием.

Беглецы, скорее всего, были убиты местными нанайцами. Нанайцы получали за каждого беглеца, живого или мертвого, по 300 рублей и по два пуда муки, а оплата мукой практиковалась еще с царских времен. Я повторяю — живого или мертвого, однако нанайцы, отличные стрелки, никогда не приводили беглецов живыми… Вообще, нанайцы очень боялись русских людей. Я знаю случай, когда двое пьяных слесарей с нашей автобазы начисто разогнали целый нанайский поселок домов в сто, хотя у каждого нанайца висит на стене три-четыре ружья, ибо настоящий охотник никогда не пойдет с одним и тем же ружьем на рябчика или на лису.

А нанайцев никак нельзя назвать трусливым народом. Например, у них считалось позором убить медведя из ружья, причем позор этот распространялся и на потомков. Так и говорили: это, мол, идет тот самый, у которого дед убил медведя из ружья.

Охотились же на медведя так: двое специально дрессированных на медведя собак обнаруживали медведя в тайге и сажали его на землю. Собаки носились вокруг медведя навстречу друг другу и не давали медведю встать, хватая его сзади за «штаны». А охотник тем временем вешал ружье на сучок, вытесывал тонкую жердину, насаживал на нее стальное острие и с такой самодельной рогатиной и ножом шел на медведя. Собаки, случалось, гибли. Но я не слышал ни об одном случае, чтобы в такой схватке пострадал нанаец.

Бригадир Соловьянов относился ко мне нормально, ничем не выделяя, но это продолжалось недолго. Рассказываю, почему.

Когда мы находились на карантине, переписка не разрешалась, а когда перешли в общую зону, нам разрешили посылать одно письмо в месяц, с обязательной проверкой лагерной цензурой. Я сразу же написал письмо матери и сообщил ей свой, теперь уже возможный для ответа адрес. Я долго думал, как мне сообщить матери о суде и сроке, но так ничего путного и не придумал и написал что-то туманное и уклончивое.

Через два месяца я получил посылку, первую посылку в лагере. В посылке была кукурузная крупа, небольшой кусочек сала, немного фасоли и две большие пачки листового табаку — в ту пору колхозы нашей станицы занимались табаком. Правда, при проверке посылки на вахте проверяющий надзиратель, понюхав табак и сказав: «Ой, как хорошо пахнет!», половину табака забрал себе, но это по тем временам и тем порядкам было еще слава Богу.

Тут же, на вахте, меня предупредили о том, что на меня по дороге до барака могут напасть, но наш барак находился очень близко от вахты, и я успел проскочить без приключений, хотя какие-то темные фигуры возле меня появились.

Сразу же в бараке я выделил достаточную, по моему мнению, долю для бригадира и отнес все ему в угол барака. При этом я ожидал от него хоть какое-нибудь выражение благодарности, но он как-то странно посмотрел на меня и отвернулся, не произнеся ни слова. Меня это ничуть не обеспокоило: мало ли по какой причине у человека может испортиться настроение? Но уже на следующий день бригадир разговаривал со мной резко и даже грубо, чего до сих пор я никогда за ним не замечал.

Мне быстро разъяснили, что к чему. «Посылочники» в лагерях составляют особую касту. Но каждый «посылочник», получая посылку с чем-то съестным и постоянно находясь в окружении до крайности голодных людей, понимает, что желание заполучить это самое съестное возникает у многих людей, причем, людей дерзких и озверелых. И среди них обязательно найдутся такие, которые предпримут попытки отнять, ограбить «посылочника», не гнушаясь при этом любой формы насилия, и могут избить и даже искалечить, а при сопротивлении и убить.

Поэтому каждый «посылочник», желающий хоть как-то воспользоваться присланными ему продуктами, обязан иметь «крышу». В качестве «крыши» может быть или авторитетный блатной, или бригадир, имеющий нужные связи с уголовной верхушкой колонны, или же кого-нибудь из вольного лагерного начальства, которые почти всегда имеют нужные контакты. И тогда, хотя у «посылочника» и могут что-то украсть, но уж отобрать, отнять, а тем более избить его, искалечить никто не сможет.

Лагерная этика (если только это можно назвать этикой) взаимоотношений между «посылочником» и «крышей» требовала, чтобы «посылочник» не решал своей волей, что он согласен выделить «крыше» из содержания полученной посылки, а чтобы он предоставлял «крыше» всю посылку, и «крыша» могла оттуда взять все. что пожелает. Я не выполнил этого ритуала и заслужил тем самым гнев и ненависть бригадира, причем, сделал это не только по причине своей «зелености» и незнания всех этих порядков. Если бы даже и знал все это, я все равно не поступил, как требует та самая пресловутая «этика». В условиях советских лагерей того времени сохранить человеческое достоинство мог далеко не каждый, и я уже видел немало людей, потерявших человеческий облик и готовых пресмыкаться перед кем угодно за самую мелкую подачку: за возможность дохлебать остатки баланды, за возможность докурить остаток окурка и так далее.

Видя все это, я решил, что никогда, ни при каких обстоятельствах, как бы ни было тяжко, какие бы опасности мне ни угрожали, я не стану чьим-либо холуем, чьей-либо «шестеркой», не буду пресмыкаться, превращаясь в некую нечеловеческую тварь. Для той поры такое решение страдало, видимо, излишней самоуверенностью, но я был молод и не знал еще высказывания из Корана: «Никогда не говори, что сделаешь что-то, если не пробовал». Во всяком случае, я считаю, что это свое решение я исполнил, хотя, возможно, и с некоторыми натяжками.

Жилось же мне плохо. На работе бригадир ставил меня на самую тяжелую или самую грязную работу, да и дома, в бараке после работы мне приходилось испытывать результаты его немилости. На работе, правда, иногда я получал и передышку, так как десятник Иван все чаще поручал мне помогать ему в контроле состояния пути, и я, несмотря на косые взгляды бригадира, откладывал тяжелую штопку и производил необходимые замеры или укладывался щекой на холодный рельс и командовал двум группам бригадников человек по пять-шесть, стоявших с ломами в руках по обе стороны колеи: «Вправо, еще чуть, еще чуть-чуть, перебрали, влево чуть-чуть! Стоп! Штопай!»

Однажды нам пришлось заменить с полсотни шпал, и я попробовал свои возможности по забивке костылей, но костыльщика из меня не вышло. Промахивался я тяжелым костыльным молотом редко, но забивал костыль за 7–8 ударов, в то время как «нормальный» костыльщик делал то же самое за 3–4 удара. Говорили даже, что во время укладки рельсов, года два назад, находились костыльщики, способные забить костыль одним ударом.

Рассказывали такую легенду. Во время одной стыковки пути на укладку стыковочного звена приехал начальник строительства генерал Петренко, мужик богатырского сложения, и вызвал «на соревнование» любого костыльщика-профессионала. Состязание заключалось в следующем: кто больше забьет подряд костылей одним ударом. И Петренко проиграл: он забил одним ударом семь костылей, а его соперник, довольно хилый зэк — восемь. Петренко наградил победителя булкой хлеба и банкой американской тушенки, что в то время было большой наградой.

Вообще, о Петренко рассказывалось много легенд, причем, в отличие от многих других чекистских начальников, без ненависти.

Работы на дороге приближались к концу. Уже «фитили» — легкотрудники красили километровые столбы, другие такие же «фитили» укладывали вокруг столбов пятиконечные звездочки из битого кирпича, утверждая тем самым, что и наша железная дорога является очередной ступенькой на пути к коммунизму. Уже начали понемногу отправлять зэков с нашей колонны куда-то, и нас оставалось все меньше и меньше.

Приехала комиссия из чиновников МВД и МПС, осмотрела участок, заседала всю ночь и приняла решение изменить мою жизнь. То есть, она увидела, что работы по окончательной выправке пути силами одной бригады к назначенному сроку выполнить невозможно, и приказала начальнику создать вторую бригаду.

Бригаду Соловьянова как имевшую уже опыт и считавшуюся специалистами, разделили на две равные части и добавили по десятку чернорабочих. Десятником на вновь созданную бригаду назначили по рекомендации Ивана меня. В этот же день меня переместили из общего барака в барак АТП (административно-технического персонала), и я избавился таким образом от ставшей весьма обременительной опеки бригадира Соловьянова.

В бытовом отношении мое положение изменилось только в том, что всем АТП выдавали дополнительно еще один черпачок (напоминаю — в полстакана) синей гаоляновой каши.

Для работы на пути мне вручили «универсальный уровень» и два флажка для остановки и пропуска поездов.

Трудился я очень старательно; Иван, с которым я теперь жил в одной комнате, позже рассказал мне, что по приказанию начальника колонны он проверил несколько уже обработанных моей бригадой участков и признал их удовлетворительными.

В один из дней, когда я как раз лежал на рельсе, ко мне подошли двое самых главных в бригаде блатарей.

— Минут через двадцать, — говорит один из них, — должен проходить поезд. Останови поезд.

— Зачем? — отвечаю я. — У нас почти все готово. Свободно пропустим малой скоростью.

— Останови, останови! Дело есть!

Ну если дело, значит дело. Выхожу метров сто за оцепление, для этой цели конвой меня выпускал. Приближается поезд, красный флажок, паровоз останавливается прямо возле меня.

— Сколько стоим? — это машинист, высунувшись из окошка.

— Минут двадцать, — отвечаю.

Возвращаюсь в бригаду, которая дружно показывает активную работу, хотя для пропуска поезда делать уже, можно сказать, нечего.

Минут через пятнадцать появляется из ниоткуда один из той парочки, и я пропускаю поезд.

— Идем, — обращается он ко мне.

— Куда?

— Вон туда, в кустики.

— А из псов никто нас с тобой не шлепнет? — спрашиваю.

— Идем, идем, будь спок!

Спускаемся с насыпи, заходим в высокие кусты, вижу: второй блатарь, начальник конвоя, еще один из конвоя и…два больших чемодана на траве.

Комиссионно, специалистами открываются чемоданы, и общий вздох разочарования смешивается с разноголосой и разнообразной матершиной — оба чемодана заполнены клюквой.

Постепенно ругань сменилась хохотом, один чемодан был отдан конвою на всю охрану, а второй разделен в бригаде, и я принес в свой барак целый котелок клюквы, из которой мы сварили целое ведро компота, который пили целых два дня.

Пробыть начальником мне пришлось недолго: уже через месяц наша бригада закончила все порученные ей работы, и с тем закончила свое существование. К этому времени были завершены все работы, и участок Комсомольск-Совгавань был принят Министерством путей сообщения и стал частью железнодорожной системы Советского Союза — первым участком знаменитого впоследствии БАМа.

Нас, оставшихся еще на колонне, погрузили в два вагона, и мы тронулись в путь, пока — неизвестно куда. Снова перебрались через Амур и двинулись куда-то на север, по неизвестным еще нам путям.