3

3

Много важного произошло со мной летом и осенью 1929 года. У меня вдруг появилась возможность переквалифицироваться из физика в астрономы. После лекции по теории определителей (я очень любил этот раздел математики) меня подозвал Иван Юрьевич Тимченко.

— Ко мне обратился директор нашей астрономической лаборатории Александр Яковлевич Орлов. Ему нужен хороший стажер из молодых математиков. Я посылаю ему на выбор троих — вас, Дьякова и Капрова.

Об Анатолии Дьякове я уже говорил — повторю самое важное. Усатый, подвижный, говорливый, он давно занимался астрономическими наблюдениями — сперва в областной школьной обсерватории на Нежинской (или Новосельской?) улице, потом в любительской взрослой (она размещалась впритык к государственной). Для него не существовало иной дороги. Он не просто любил астрономию — он жил ею. Судьба его (впрочем, как и у многих из нас) была очень неровной и путаной, успехи чередовались с провалами. В конце концов в глубине Сибири, в Горной Шории, Дьяков создал свою собственную обсерваторию — и начал предсказывать погоду для всего мира. Он стал очень известным.

Капрова я помню значительно хуже. Студентом он был неплохим, любил математику — вероятно, поэтому Иван Юрьевич и рекомендовал его Орлову. Была у него одна странность: оставаясь в одиночестве, он любил негромко постукивать по чему придется — то локтем, то пальцами. Однажды мы вдвоем кого-то ждали в аудитории. Капровский стук по парте складывался в какую-то мелодию. Я пересел поближе — Капров застучал громче. Мелодия определенно была знакомой, но я не мог вспомнить, откуда она.

— Героический марш из третьей симфонии Бетховена, — со вздохом сказал Капров. — Давно хочу проиграть его с начала до конца, но он плохо выстукивается.

Он произнес это так, словно озвучивание бетховенских симфоний было для него обычным делом. Между тем, я ни разу не видел его ни на одном симфоническом или вокальном концерте. Возможно, впрочем, ему просто не на что было покупать билеты: стипендии он, как и я, не получал. Но я жил с родными и подрабатывал уроками. Откуда брал деньги он, я понятия не имел.

Мы пришли в обсерваторию под вечер. Она занимала солидный кусок Приморского парка — гектар или даже больше. За высокой каменной оградой раскинулся роскошный сад, среди деревьев таились низкие служебные постройки, над кронами высился астрономический купол. Член-корреспондент Академии наук Александр Яковлевич Орлов был видным организатором: он заведовал одесской обсерваторией, одновременно создал полтавскую и часто уезжал в Крым, в Симеиз — чем-то командовал и в обсерватории Крымской. Он был еще не стар — только подходил к пятидесяти, круглолиц, усат, громкоголос, категоричен.

Он одобрительно посмотрел на нас и, не приглашая сесть, поднялся и пожал каждому руку.

— Все от Тимченко? Очень хорошо, Иван Юрьевич плохих студентов рекомендовать не будет. Итак, называйтесь по очереди.

Мы объявили свои имена, фамилии и возраст. На этом анкетный допрос завершился. Орлов предложил пойти в парк.

— В такой прекрасный вечерок грешно сидеть в кабинете. Тем более будущим астрономам, чья профессия — взирать на небесные светила. Звезды, правда, еще не показались, но у нас будет время их дождаться.

В парке уже торжествовала осень. Обсерваторские аллеи подметались каждое утро, но к вечеру их снова заваливали листья тополей и кленов. Под деревьями стояли скамейки, но Орлов их проигнорировал.

— Ведем себя как перипатетики, — сказал он удовлетворенно. И обратился к Капрову: — А кто они такие — перипатетики?

— Не знаю, — ответил Капров.

— Не знаете? Очень жаль. Честно, но грустно. Впрочем, не так уж ужасно — незнание легко переходит в знание. Хуже путаница. А вы ответите, кто такие были перипатетики? — спросил он Дьякова.

— Ученики философа Платона, — быстро ответил Дьяков. Он всегда говорил быстро и уверенно. — Так называли всех, кто учился в академии этого древнего греческого мыслителя.

— Академия Платона? Так, так… Теперь остаетесь вы, — сказал мне Орлов.

— Перипатетики, или прогуливающиеся, — ученики Аристотеля, — ответил я. — Он любил обсуждать философские проблемы, гуляя с учениками в саду.

— Давайте присядем, — предложил Орлов. И, подумав немного, объявил: — Мне в обсерваторию нужен только одни математик. Я выбираю вас, — сказал он мне. — Приходите завтра к нашей старшей вычислительнице. Будете работать с цефеидами. А вам, молодые друзья, желаю успеха.

Он пожал каждому руку и удалился. Мы молча вышли из обсерватории в Приморский парк. И только здесь к нам возвратилась способность говорить.

— Черт знает что такое! — ругался побледневший от огорчения Дьяков — он непроизвольно поглаживал и пощипывал усы. — Даже не поговорил по-человечески, два слова — и выгнал. Дались ему эти треклятые перипатетики! Они и вправду были у Аристотеля, а не у Платона?

— У Аристотеля, Толя.

— Тогда скажи: какое отношение они имеют к астрономии? Они ходили по саду и смотрели под ноги, нам, астрономам, надо вглядываться в небо — это разница! А тебе повезло, — сказал он с завистью. — Не просто астрономия, а цефеиды! Мечта.

Я чувствовал себя неловко: мое везение было не слишком справедливым. Раз уж дело дошло до выбора, в обсерваторию должен был попасть не я, а Дьяков. Я интересовался астрономией любительски, а для него она была родной стихией. Он знал гораздо больше, чем я. Я занял место, по праву принадлежавшее ему. И причина этого к делу не относилась — просто я лучше разбирался в философии.

Я заикнулся: может быть, стоит пойти к Орлову и попросить его принять на работу не одного, а двоих? И вообще: я могу уступить место Толе — он принесет больше пользы.

Капров молчал — он был подавлен, а Дьяков мой план отверг.

— Ничего не выйдет, Сергей. Мы в любительской обсерватории хорошо знаем наших соседей. Орлов рассердится и выгонит тебя — как нас. Не будем рисковать.

Толя явно считал, что больше на эту тему говорить не стоит, — он стал обсуждать полученное мною задание. Он был уверен (и я с ним соглашался): в звездной астрономии нет ничего интересней. Дело в том, что цефеиды, названные так по одной из звезд в созвездии Цефея, разгораясь и затухая, систематически меняют блеск. Вероятно, это происходит от того, что они варьируют свой объем: то чуть ли не со взрывной скоростью разбухают, увеличивая поверхность излучения, то опадают до прежнего размера. А почему это происходит — темна вода во облацех…

— Вот эту великую загадку ты, Сергей, и станешь решать. И будешь подробно нас информировать о каждом своем шаге!

Я скромно заверил, что готов незамедлительно взяться за раскрытие тайны и приложу все усилия, чтобы у звездного мироздания больше не осталось никаких секретов.

На другой день с твердой решимостью распутать все гордиевы узлы Вселенной я предстал перед «заведующей цефеидами» — немолодой, розовощекой, милой женщиной. Звали ее, кажется, Варвара Федоровна (впрочем, точно я этого уже не помню — все-таки с тех пор прошло шестьдесят лет с лишком). И она принялась методично остужать пылающее во мне вдохновение, алчущее немедленных результатов.

— Это просто замечательно, что вы пришли, Сережа, — ласково сказала она. — Александр Яковлевич вам уже говорил, что мы занимаемся цефеидами? Одна я решительно не справляюсь! Скопилось так много необработанных наблюдений — и в каждое нужно внести больше десяти поправок и корректировок. Вот этим мы и займемся.

И она развернула передо мной большой разграфленный лист, заполненный сотнями цифр.

— Мы вносим сюда новые данные, исправляем и подводим итоги. Потом рисуем новую таблицу. Как видите, очень просто. Перемена звездного блеска дана в истинном виде, а не в том, что видит глаз.

— А как с наблюдениями самих цефеид? — поинтересовался я. — Мне хотелось бы поработать на рефракторе.

— На рефлекторе, — поправила она. — Старый рефрактор мы передали соседям — любительской обсерватории.

— Извините — рефлектор. Вы разрешите на нем поработать?

— Разрешаю не я, а Александр Яковлевич, — холодно сказала она. — Не понимаю: зачем вам это нужно? Наши наблюдатели значительно точней вас измерят перемены. А смотреть из простого любопытства… Это даже наши соседи не разрешают — на любительской аппаратуре. Обо всем, что касается цефеид, вы узнаете, когда правильно обработаете этот лист.

Я покорился. Больше всего на свете (теоретически, разумеется, ибо практически этим никогда не занимался) я ненавидел бухгалтерию. Вычисления Варвары Федоровны были еще скучней бухгалтерских. А компьютеров и ЭВМ тогда не существовало… Конечно, я понимал, что без таких расчетов наблюдательная астрономия бесполезна. Но это означало только одно: не все ее разделы мне по душе.

Вскоре я отправился к Александру Яковлевичу попросил дать мне другое задание, больше соответствующее моим увлечениям.

— Это великолепно, что вас тянет к опыту, — одобрил он. — Но сейчас нам не нужны наблюдатели, а без новых вычислителей мы как без рук. Рассудите сами: ну, поставлю я вас на рефлектор рядом с опытным сотрудником — вы же только мешать ему станете. А что до точности наблюдений… Вам еще долго веры не будет.

— Не боги горшки обжигают, — пробормотал я.

— Не боги, верно. Мастера! Между прочим, Варвара Федоровна замечательный специалист! Ее данные по цефеидам попали даже в международные справочники. Вас это не устраивает?

— Боюсь, не устраивает, — признался я.

Он явно был недоволен — и вдруг его охватило вдохновение. Александр Яковлевич никогда не менял своих решений — но это не мешало ему постоянно находить новые.

— Я придумал для вас работу! — объявил он решительно. — Она будет вам по вкусу. Вы просто рождены для нее.

— Какую? — воодушевился я.

— Сразу сказать не могу. Окончательно определимся после моей очередной поездки в Полтаву. Уезжаю через неделю, возвращаюсь через месяц. Пока продолжайте практиковаться на цефеидах.

Теперь я без прежнего отвращения помогал Варваре Федоровне в ее бесконечных вычислениях. Мысль о новой работе, несомненно связанной с тайнами мироздания, делала ряды цифр менее занудными. В свободное время я ходил к соседям — астрономам-любителям. Здесь усердствовал Толя и можно было поболтать с Сонечкой, милой девушкой, героически влюбленной в звезды и Дьякова (вскоре она стала его женой). Иногда подчиненных осчастливливал визитом руководитель — сын знаменитого певца Платона Цесевича. Он был значителен и важен — впрочем, отцовское имя было известней, чем его собственные труды. Впоследствии он заменил Орлова на посту заведующего (кажется, его уже стали называть начальником) Одесской государственной астрономической обсерватории.

Незадолго до возвращения Александра Яковлевича из Полтавы моя жена Фира поняла, что беременна. О родах нельзя было и мечтать — мы скрывали свой брак от Фириного отца. Он, правда, жил отдельно от жены и дочери — но деньгами им помогал. Ортодоксальный еврей, он поклялся, что не допустит в семью гоя.[68] Он приносил своим женщинам пятьдесят рублей в месяц — на них и жили: Любовь Израилевна была больна и не могла работать, а Фира, как и я, стипендии не получала. На семейном совете постановили: аборт неизбежен.

Тогда их делали только тайно — нужны были немалые средства.

Денег — ни маленьких, ни больших — у нас не было. Пришлось продавать, что имелось, и занимать — по пятерке, по десятке… Наконец оговорили место и день операции. И в это время из Полтавы прикатил Орлов.

Радостный, искрящийся, он вызвал меня к себе.

— Я обещал вам дать работу по душе. Сегодня могу исполнить обещание. О лучшем молодой ученый и мечтать не может!

И он объяснил, что в районе Полтавы, согласно геологическим прогнозам, могут обнаружиться нефть или газ. Нужно определить районы возможных залежей, чтобы начать опытное бурение. Скопления углеводородов вызывают изменение силы тяжести — на эту аномалию указывают колебания маятника. Он, академик Орлов, организовал опытную поисковую геодезическую партию. От нас, астрономов, требуют помощи в выполнении первой пятилетки — эта поисковая партия будет нашим ответом. Работу с маятником он возлагает на меня. Экспедиция придется на время весенних каникул и продлится около месяца. Возможно, понадобится прихватить недельку-другую и сверх того — этот вопрос он согласует с товарищем Фарбером, директором института. Выезд в Полтаву послезавтра утром.

Пока он говорил, в моей голове проносились ужасные картины: Фира одна идет на операцию, одна возвращается обратно, одна лежит в постели, одна перемучивает потерю ребенка…

— Я не могу ехать послезавтра… По семейным обстоятельствам, — сказал я умоляюще.

Орлов сурово поглядел на меня.

— Вы хотели отойти от непрерывных вычислений — я предлагаю вам такую возможность. Вы мечтали об эксперименте — я его вам даю. Вы физик — работа чисто физическая. И последнее: мы помогаем выполнению первого пятилетнего плана! Считаю отговорки несерьезными.

— Но моя жена, Александр Яковлевич…

— Молодой человек, наука требует жертв. Но жертв у вас я не вымогаю — только служения, истового служения. Ваша жена должна понимать, что ваши успехи немыслимы без ее терпения и уважения к вашей научной верности. Идите в бухгалтерию и получайте командировочные.

Я вышел из кабинета Орлова и направился к выходу из парка. За мной ничего не значилось (денег за работу в обсерватории я не получал, инструментов и приборов не брал), меня ничто не могло остановить.

Больше никогда не появлялся я в Одесской астрономической обсерватории и не встречался с ее руководителем, академиком Александром Яковлевичем Орловым. Я даже к соседям-любителям перестал заходить.

Служение астрономии не удалось. И первому пятилетнему плану я тоже не помог.