У нас в Мичигане

Всю жизнь судьба будто нарочно — и часто заранее — вела меня по памятным местам моих литературных и философских кумиров. Младенцем прожил два года в Москве, неподалёку от дома Льва Толстого. В двенадцать лет танцевал среди деревянных колонн особняка Владимира Набокова, превращённого в школу и пионерский лагерь. Подростком провёл месяц на Кавказе — месте ссылки и гибели Лермонтова. Наш первый совместный отпуск с Мариной прошёл в краях, где жили Кант и Томас Манн. (Ну, зачем, зачем было отдавать Михаилу Ивановичу Калинину ещё и Кёнигсберг? Мало ему было Твери?) В 1974 году меня чудом занесло в город Кафки — Прагу. На Пушкина я «натыкался» десятки раз: Казань — там он собирал материалы о Пугачёвском восстании; Крым — первая ссылка; Псковщина — считай, его родина; в Ленинграде мы получили квартиру в пяти минутах ходьбы от его дома. Эмиграция продолжила эту цепочку: Париж Альбера Камю, Франкфурт Шопенгауэра, Нью-Йорк Сэлинджера. А теперь наш самолёт готовился совершить посадку в Мичигане — родных местах Хемингуэя.

Под смесью снега, дождя и тумана вполне мог бы скрываться какой-нибудь пейзаж из прежней ленинградской жизни, какая-нибудь декабрьская Нева. Пилот честно предупредил нас, что не может гарантировать посадку в Детройте. Не исключено, что приземлимся в Кливленде, а оттуда — четыре часа на автобусах. Но нет: за двадцать минут до объявленной посадки мичиганские синоптики сообщили, что между крышей тумана и землёй образовалась щель метров в пятьдесят.

— Будем садиться, — объявил пилот.

Меня поразило, что никто из пассажиров не закатил истерику, не потребовал садиться в безопасном Кливленде. Какие-то бесстрашные фаталисты! Зато когда самолёт занырнул в узкую щель и колёса его заверещали по скользкому асфальту, салон огласился дружными аплодисментами.

Встречали нас Карл Проффер со своим сотрудником, Фредом Моди. Огромный старомодный «линкольн» без труда заглотил всё наше семейство вместе с чемоданами. Квартира нам была снята на окраине Энн-Арбора, в недорогом жилом комплексе, составленном из десятков трёхэтажных квартир, прижатых друг к другу плечом к плечу. В нашей было три небольших спальни и ванная с туалетом на втором этаже, гостиная, столовая, кухня и туалет — на первом, плюс просторный подвал, который впоследствии мы сумели превратить в рабочий кабинет.

Какую-то мебель заботливые Профферы купили для нас заранее, какие-то старые столы, стулья и комоды просто перевезли из своего большого дома. При этом извинялись, уверяли, что мы скоро сможем заменить это барахло чем-то получше. Однако после всех замен, после двух переездов из штата в штат, профферовский кожаный диванчик на двух человек до сих пор принимает самых почётных гостей на наших застольях, а эти страницы я пишу за тем же письменным столом с белой крышкой, который достался нам щедротами наших нанимателей.

Карл не скрывал, насколько издательству «Ардис» нужен русский редактор, но при этом без обиняков заявил, что, если я предпочту поступать в аспирантуру и делать академическую карьеру, он окажет мне всяческую помощь. Я без колебаний объявил, что предпочитаю работать в «Ардисе». По моим прикидкам выходило, что мне понадобится два года на улучшение языка и только после этого будет реально искать другие варианты. Начальную редакторскую зарплату мне определили в двенадцать тысяч долларов, плюс были надежды на какие-то гонорары от газет, журналов и радиостудий, плюс Марина сможет подрабатывать редактурой, плюс пенсия Олимпиаде Николаевне. Проживём!

В своей книге «Через не могу» Марина ярко описала наш визит в местную контору социального обеспечения. Для определения размеров пенсии чиновнику нужно было узнать, не владеет ли приезжая старушка какими-нибудь тайными сокровищами.

« — Есть ли у вашей бабушки здесь состояние, счёт в банке?

— Н-нет (ещё с изумлением).

— В Европе или вообще в какой-нибудь другой стране?

— Нет (уже с огорчением).

— Какие ценности и какие деньги она привезла с собой? — И, заметив моё поглупевшее лицо, особенно разборчиво: — Я имею в виду драгоценности стоимостью свыше тысячи долларов, старинные монеты... такого рода вещи...

— Нет, нет, ничего... У неё ничего нет.

Чиновник поднял на меня спокойные проницательные глаза:

— В таком случае, что же вас заставило привезти её с собой?»[1]

В отдел социального обеспечения нас привезла Эллендея Проффер, она же служила переводчиком, потому что жаргон американских канцелярий нам был ещё не по силам. С помощью своих друзей Профферы помогли нашей Лене поступить в штатный колледж в городе Гранд-Рэпидс посреди учебного года, и вскоре она уже сидела на лекциях среди американских студентов, а на семинарах по русскому языку даже ассистировала профессору, Кристине Ридель.

Свой старенький автомобиль нам подарила бывшая сотрудница «Ардиса», Нэнси Беверидж, которая к тому времени переехала в Вашингтон. Она много раз навещала нас в Ленинграде и рада была хоть чем-то помочь знакомым эмигрантам. К сожалению, мы были не первыми, кто пользовался её добротой. До нашего приезда на её потрёпанной «веге» разъезжали и Бродский, и Аксёнов, и Саша Соколов. Все эти столь разные русские литераторы были похожи в одном: никто из них не верил в то, что нужно унижать себя периодическими замерами уровня масла в моторе и добавлять его по мере надобности. В результате поршни так износились, что из выхлопной трубы постоянно валил дым, а новую банку масла требовалось заливать чуть ли не каждые сто миль.

Однако прежде надо было получить водительские права. И тут дело забуксовало. Я брал уроки вождения в России, потом — в Вене, сотрудники «Ардиса» учили меня водить в свободное время, но энн-арборовская полиция упорно отказывалась признать меня полноценным водителем. Мне было ужасно неловко, потому что Фреду и другим приходилось привозить меня на работу и увозить домой. Сдал, кажется, с третьего раза. Думаю, будь моя фамилия полегче для американской гортани, а акцент — не таким тяжёлым, полицейская тётка-экзаменатор отнеслась бы ко мне более снисходительно.

NB: Автомобиль не роскошь, а орган любовного слияния со страной. И только на пороге смерти американец согласится на его ампутацию.