Прощание с Довлатовым

В письме ко мне от 16 апреля 1986 года он перечислил главные горести, отравлявшие ему жизнь уже тогда:

«Я много лет был алкоголиком, а когда меня вылечили, то стало ясно, что ушёл из жизни могучий стимулирующий фактор общения, даже если это общение интеллектуальное и творческое.

Я понял, что не осуществится моя мечта стать профессиональным писателем, жить на литературные заработки.

От радиохалтуры у меня, мне кажется, выступает гниловатая плесень на щеках. И конца этому не видно. Спасибо ещё, что дают заработать.

Я также убедился, что у меня нет настоящего таланта, и это меня довольно сильно обескуражило. Пока меня не печатали, я имел возможность произвольно конструировать масштабы своих дарований... Сейчас всё лучшее, что я написал, опубликовано, но сенсации не произошло и не произойдёт.

На меня, как выясняется, очень сильно подействовала неудача с “Новым американцем” и роль в этом деле людей, в отношения с которыми я вложил массу душевных сил.

Мне смертельно надоела бедность.

Я переживаю так называемый “кризис среднего возраста”, то есть начало всяких болезней, разрушение кишечника, суставы и прочая мерзость. И я никогда не думал, что самым трудным с годами для меня будет преодоление жизни как таковой — подняться утром, звонить, писать всякую чушь и обделывать постылые делишки».

Есть фотография Довлатова, сделанная в радиостудии «Либерти» примерно за год до его смерти: по-настоящему трагическое лицо, бесконечная усталость, прорвавшаяся седина. Впоследствии выплыло одно обстоятельство, которое должно было подтолкнуть его к отчаянию. Друзья и родственники, пытаясь отпугнуть его от пьянства, подговорили знакомого русского врача объявить ему диагноз: цирроз печени в последней стадии. Вскрытие, однако, не обнаружило никаких серьёзных недугов в организме покойного.

Зал большого похоронного дома в Квинсе был набит до отказа. Мы с Мариной постояли около открытого гроба, потом с трудом нашли места в последнем ряду. Наш разрыв с Довлатовым был известен многим, и я, честно говоря, опасался каких-нибудь истерик и обвинений в мой адрес со стороны родных и поклонников. Вдруг ко мне подбежал Пётр Вайль и сообщил, что мне следует первым произнести надгробное слово.

— Да-да, Довлатов оставил записку с такой просьбой.

Я не мог этому поверить.

— Пусть подтвердит Нора Сергеевна.

Он исчез и через минуту вернулся с разрешением-просьбой от матери покойного. Мне пришлось подняться на возвышение рядом с гробом. Вспоминаю, что умолкал несколько раз, чтобы подавить слёзы в голосе. Что говорил — не помню. Но сорок дней спустя сказал подготовленную на поминках речь, которая кончалась так:

«Можно сказать, что Серёжа Довлатов искренне хотел любить нас всех — своих друзей и близких, — но неизбежная предсказуемость, повторяемость, рутина, обыденность проступали в каждом из нас — и его любовь, так нацеленная только на талантливость, умирала.

Он очень хотел любить себя, но и в себе обнаруживал те же черты — и не мог полюбить себя таким, каким видел, каким знал.

Поэтому, что бы ни было написано в свидетельстве о его смерти, литературный диагноз должен быть таков: “Умер от безутешной и незаслуженной нелюбви к себе”»[62].

Колонна машин, направлявшихся из похоронного дома на кладбище, была такой длинной, что в какой-то момент красный свет светофора перерубил её. Наш «сайтейшен», в котором, кроме нас с Мариной, ехали ещё Люда Штерн и Вика Беломлинская, остался в отрубленном хвосте, и я потом проскочил нужный поворот. Пришлось долго сверяться с картой, возвращаться назад, искать правильный съезд с шоссе.

Между тем на город надвинулась гроза — такая символически чёрная и сверкающая, что поневоле вспомнилась гроза над Иерусалимом, описанная Булгаковым... Когда мы, наконец, отыскали кладбище и нужный проезд, ливень уже кончился. Красная глина свежей могилы сверкала, как киноварь. Кругом стояли люди с лицами влажными от дождя и слёз. Мать, Нора Сергеевна, негромко причитала одно и то же: «Дружочек ты мой весёлый...»

Первая жена, Ася Пекуровская, прилетела из Калифорнии с дочерью, которая только в эти дни узнала, кто её отец. Дочь от второго брака, Катя, была на несколько лет старше дочери от первой жены (только Довлатов мог устроить такое) и стояла неподалёку, рядом с матерью, Леной, и восьмилетним братом Колей, родившимся уже в Америке. Громко рыдала последняя возлюбленная Довлатова, из чьей квартиры его увезла скорая помощь. На фоне её рыданий Роман Каплан читал наизусть стихи Бродского «Письма римскому другу»:

Скоро, Постум, друг твой, любящий сложенье,

долг свой давний вычитанию заплатит.

Забери из-под подушки сбереженья,

там немного, но на похороны хватит.

Поезжай на вороной своей кобыле

в дом гетер под городскую нашу стену.

Дай им цену, за которую любили,

чтоб за ту же и оплакивали цену.

Могилу засыпали, машины начали разъезжаться. Подавая наш «сайтейшен» задом в узком проезде, я задел ограду какого-то памятника и разбил боковое зеркало. Примета? Знак свыше? Но примета — чего? Оторванные от прежних поколений, мы оторвались и от языка, которым наши предки объяснялись с неведомым.

Впоследствии Людмила Штерн в своих воспоминаниях дала очень точный психологический портрет Довлатова, с которым она дружила двадцать пять лет: «Его достоинства и недостатки сплелись в прихотливый узор удивительного характера. Сергей был добр и несправедлив, вспыльчив и терпелив, раним и бесчувственен, деликатен и груб, мнителен и простодушен, доверчив и подозрителен, коварен, злопамятен и сентиментален, неуверен в себе и высокомерен, жесток, трогателен, щедр и великодушен. Он мог быть надёжным товарищем и преданным другом, но ради укола словесной рапирой мог унизить и оскорбить. И делал это весьма искусно... Он обидел стольких друзей и знакомых, что не только пальцев на руках и ногах, но и волос на голове недостаточно. Кажется, только Бродского пощадил, и то из страха, что последствия будут непредсказуемы»[63].

NB: Что может быть слаще, чем видеть себя печально непонятым, печально благородным, печально влюблённым, печально отвергнутым, печально выпивающим, печально остроумным, печально недооценённым, печально умудрённым! Именно такой образ-автопортрет подсоветского Чайльд Гарольда создал Сергей Довлатов. И каждый русский читатель мысленно восклицает: «Да это же я, я, я!»