Любовь и влюбленность

Замысел нового романа — это кипение переживаний по поводу своей жизни, чужих судеб, людских страданий, надежд, отчаяния. Кипение это происходит в виде таких эмоциональных импульсов, маленьких вихрей, похожих на те бродячие смерчи, которые иногда доводится видеть в грозовую погоду над морем или над широкой степью. Они движутся в твоей памяти, в твоей душе, часто не подчиняясь твоей воле. Ты всматриваешься в них, пытаешься как-то подталкивать их. И вдруг замечаешь, что вот эти вихри сгустились и вот-вот готовы перерасти в настоящую бурю. Или, наоборот, превратиться в цветущие деревья и образовать прекрасную аллею, сад, рощу.

Примерно так созревал, расправлял ветви и пускал корни роман «Неверная». В краткой аннотации он описан следующим образом: «Героиня этого романа с юных лет должна была таить от всех свой душевный надлом, свой порок, свою болезнь: неспособность сохранять верность в любви. Любовь вспыхивала и отгорала в ней, как свечка, как факел, как ночной костёр. Даже выйдя замуж и родив ребёнка, даже эмигрировав из России в Америку, она не смогла заставить себя соблюдать седьмую заповедь. Но одна неизменная любовь цвела в ней всю жизнь: к русской речи, к русским книгам, к литературе. И время от времени она прорывалась страстными письмами к тем русским классикам, которые — как ей казалось — страдали тем же недугом, что и она. Письма эти вплетены в ткань исповедального повествования — к Панаевой, Герцену, Тютчеву, Тургеневу, Блоку, Бунину, Маяковскому. Утешение, просветление, надежду — всё что угодно могут подарить нам книги, но они не сумеют защитить нас от реальной жизни. И когда очередная влюблённость втягивает героиню в неразрешимую драму, только преданно любящий друг находит способ спасти её от смертельной опасности».

Начиная с 1996 года журнал «Звезда» безотказно печатал всё, что выходило из-под моего пера, включая четыре предыдущих романа. Естественно, и рукопись «Неверной» была отправлена в первую очередь им. Ответа пришлось ждать три месяца. В нём старый друг, Яков Гордин, писал: «Нет надобности убеждать тебя — как мы ценим и почитаем романиста Ефимова... Но сбои бывают и у авторов, и у издателей. Мы с Андреем [Арьевым] по очереди — дважды! — читали рукопись, потому что сказать тебе нет нам весьма нелегко. Может быть, это наш сбой. Но, думаю, что-то тут не прочитано тобой. Какая-то ошибка в замысле. Особенно это относится к филологическим письмам... На душе тяжело. Понимаю, как ты огорчён... Если можешь, не обижайся. Не хотелось бы, чтобы издательские дела как-то повлияли на наши человеческие отношения».

К тому времени я уже был ободрён восторженными откликами читавших друзей, поэтому отказ, полученный от «Звезды», явился для меня полной неожиданностью. Причины отказа не были чётко сформулированы, но весьма многозначительным представлялось выдвинутое предложение: напечатать в виде повести только сюжетную часть романа, без писем героини к русским классикам. Выражение «копаться в грязном белье знаменитостей» не было употреблено, но я догадывался, что в устных обсуждениях оно должно было прозвучать.

Мне казалось: чтобы решиться так огорчить старого приятеля, Гордин должен бьш сам сильно-сильно огорчиться этим романом. Но почему? Что могло вызвать такое огорчение? Неужели образы любимых классиков, представленные в письмах моей героини, настолько расходились с образами, которые он лелеял в душе? А возразить было нечего, потому что все главные моменты их судеб были документированы беспощадно? Или он до сих пор презирал «изменниц» и не мог смириться с тем, что моя героиня была изображена чуткой, привлекательной, любвеобильной? Но нет — ведь он был готов напечатать роман без её писем.

В ответном письме я заверил Гордина, что обиды не держу, но поделился горестным наблюдением: «Моя книга о советской экономике была отвергнута профессиональными экономистами, философские — профессиональными философами, исследование об убийстве Кеннеди — профессиональными историками. Видимо, пришло время, чтобы мой “филологический роман” был отвергнут профессиональными филологами. А так как они заправляют всеми журналами в России, надо готовиться к тому, что журнальная судьба этого детища будет нелегка».

Начались скитания рукописи по другим редакциям. Из «Нового мира» — отказ, из «Знамени» — отказ. Размышляя о причинах редакторских отказов, я склонялся к такому истолкованию: душа человека больше всего жаждет любви и свободы; а в романе исподволь, под разными углами, на разных драматических судьбах всплывает идея несовместимости этих двух вещей. Читатель, предчувствовавший — из жизни догадавшийся об этой несовместимости, жадно читает дальше; а читатель, живший в иллюзии, что всё можно было бы упорядочить, утрясти, договориться, одолеть неизбежность, впадает в грусть и хочет забросить рукопись подальше.

Журналом «Нева» тогда заведовал Борис Никольский, который печатал меня ещё в «Костре». Он отнёсся к роману одобрительно, но сообщил, что они взяли за правило не печатать вещи с продолжением, а в один номер роман не влезал. Я уже совсем приуныл, но вдруг от него пришло новое письмо, извещавшее меня, что остальные члены редакции тоже прочли и единодушно решили сделать исключение — нарушить принятое правило.

«Неверная» была опубликована в февральском и мартовском номерах «Невы» за 2006 год, и с этого момента началось довольно бурное плавание романа в океане российской словесности. В 2006 году издательство «Азбука» выпустило роман отдельным изданием и выдвинуло его на соискание премии «Большая книга». Я был польщён, роман, одолев первые ухабы, явно завоёвывал признание читателя. Но что меня радовало больше всего — чуть ли не в каждом втором отзыве мелькало признание: «Дочитал вашу “Неверную” и сразу кинулся к книжной полке — перечитывать Тургенева, Герцена, Тютчева, Бунина, Блока. Вы будто оживили их для меня заново».

Отзывы рецензентов распределялись в широком диапазоне — от возмущённо-презрительных до восторженно-благодарных, но ни в одном из попавшихся мне на глаза не мелькнул эпитет «скучно». Возмущённо-презрительные отклики пусть разыскивают в пожелтевших газетах мои недруги. Я же лучше приду на помощь тем, кто захочет переиздать роман, и подберу для них цитаты на заднюю обложку, попавшиеся мне в Интернете:

«Автор этого романа совершил невозможное. Взрослый мужчина Ефимов втиснулся в хрупкую оболочку юной героини, натуральной попрыгуньи-стрекозы, от лица которой написана книга. И совместил в одном увлекательном произведении житейскую драму и серьёзные историко-литературные эссе...

Ни один учебник литературы не даёт столь живого представления о писателях прошлого, как эти письма-очерки. Страсть, измены, свадьбы, муки ревности, скандалы, самоубийства тех, кого давно и надёжно приварили к чугунным пьедесталам, плавно сливаются с душевными метаниями самой героини». (Журнал Time-Out)

«Героиня Ефимова — не столько даже молодая женщина, носящая явно литературную фамилию Денисьева и не мыслящая ни одного дня своей жизни без любви, сколько сама по себе Любовь. Любовь, как изображена она в этом романе, — несомненно живой, одушевлённый предмет, нечто прекрасное само по себе.

Роман, сюжет которого как бы ходит по острому краешку, нигде тем не менее не срывается в обывательщину, в житейскую трясину. Он, напротив, обыденность поднимает — до уровня высоких человеческих чувств, душевной щедрости и широты». («Континент», 2006, №128) «[Литературное] расследование» ведется столь бережно и с таким вниманием к чувствам давно умерших, что исчезает всякое искушение обвинить автора в стремлении рьггься в чужом грязном белье... Напротив, по прочтении возникает желание вновь открыть для себя основательно забытых классиков. («Московская правда», 2007, 7 августа)

Журналистка Анна Кузминская раззадорила меня на подробный разговор о романе, и я рискнул выглянуть из-за спин своих героев и сказать что-то от себя про их судьбы и чувства. Отвечая на вопрос о выборе темы романа, я говорил, что это в традициях русской литературы — откликаться на горе, которое писатель видит вокруг себя. В советское время горя было полно, причём настоящего — война, террор, голод, нищета, но писать об этом было нельзя. Эмигрировав в Америку, я оказался в стране, которая сумела защитить себя от террора, голода и нищеты. И здесь, мне кажется, драма личных, семейных отношений выступила на первое место. Главное горе здесь — одиночество. Каждый второй брак кончается разводом, поколение за поколением вырастает в разрушенных семьях. Это какой-то океан горя — взрослого и детского — порой невидимого, не отлитого в слова протеста. Причём оно плодит само себя, потому что в человеке, росшем без любви и заботы родителей, умеющих создать тепло семейного очага, созревает ожесточение, чреватое — снова и снова — одиночеством.

Обо всём этом невозможно не думать, нельзя не писать. Ведь и моя героиня, до её эми1рации в Америку, росла в разрушенной семье. Предлагать рецепты спасения — не дело писателя, но его персонажи, мучаясь своими личными переживаниями, имеют право искать какой-то выход. И их часто выносит к этой больной теме: как людям — мужчинам и женщинам — жить друг с другом, чтобы стать источником радости и любви, а не подозрений и ненависти? Они страдают, мучаются, ищут — а я только вглядываюсь в их метания с бесконечным сочувствием и интересом. И если они находят какой-то новый — пусть даже не одобренный господствующей моралью — способ рытья туннеля из камеры своего одиночества, это не может не увлечь меня, это непременно будет вплетено в ткань повествования.

Кузминская спросила, не считаю ли я ложным традиционное представление о единственной и верной любви, воспеваемое классиками в последние пару веков.

Я уточнил: не ложное, нет, — но неоправданно расширенное. В романе приводятся отрывки из переписки Андрея Белого с Блоком, в котором оба поэта признают — и словами выражают — различие между влюблён и люблю. Вот эта-то важнейшая разница между двумя эмоциональными состояниями ускользала и ускользает от многих пишущих и читающих до сих пор.

Есть любовь и есть влюблённость. Нам привычно, когда сначала случается влюблённость, кидает двоих друг к другу, а потом — если повезёт — начинается любовь. Но миллионы раз происходит и в обратной последовательности: в дружеской или служебной или даже родственной компании между мужчиной и женщиной зарождается любовь — сначала почти неотличимая от дружбы, но потом — под ветерком вынужденной тайны — этот уголёк разгорается в костёр влюблённости. И дальше: измены, разводы, «аморалки».

Любить кого-то одного можно всю жизнь. Влюблённость же по самой сути своей не может длиться вечно, как не может вечно гореть костёр. Опасность этого неразличения состоит в том, что любви предъявляют невыполнимое требование: пылать, манить и волновать, как это по силам только влюблённости. Когда молодые люди, влюблённые друг в друга, вступают в брак и обнаруживают, что влюблённость сходит на нет — а их никто не предупреждал, что это неизбежно! — они впадают в растерянность, в разочарование, ищут причины разочарования в супруге — и, конечно, находят их. А после этого начинают подсознательно и жадно искать новую любовь-влюблённость.

Как защитить семью — столь необходимую для жизни общественного организма — от пожара новой влюблённости? Человечество бьётся над этим тысячелетия и выработало два принципиально разных решения. Были общества, в которых женщину — живой соблазн — просто запирали под замок. Древние греки прятали её в гинекей (женская половина дома), русские — в терем, мусульмане — в гарем, под чадру. В обществах с более свободным укладом, где мужчинам и женщинам разрешено встречаться друг с другом и чаровать, необходимым условием сделалось право на развод. Насколько остро этот вопрос стоял уже в древности, видно из того, как часто развод упоминается в Библии. И когда Христос выдвигает своё требование «не разводиться», ученики его говорят: «Если такова обязанность человека к жене, то лучше не жениться» (Мф. 19,10). На что Он отвечает им: «Не все вмещают слово сие, но кому дано». А те, «кому не дано», пополняют и будут пополнять многомиллионные армии холостяков во всём мире.

Мне хочется думать, что мои герои, мечущиеся в поисках возможности реализовать свой дар любви, вовсе не сластолюбцы, а этакие новые аргонавты, готовые плыть в неведомые страны и, если понадобится, сразиться там с главным своим — и всех наших современников — врагом: драконом одиночества.

NB: Тихо и незаметно ушёл в прошлое ужас перед браком, не освящённым церковью. Перед утратой девственности до брака. Перед рождением ребёнка от неизвестного отца. Перед внебрачным сожительством. Перед однополой любовной связью. Каким ещё святыням наших родителей суждено истаять в тумане третьего тысячелетия?