Туман грядущего

Готовя электронное издание «Метаполитики», в какой-то момент я задумался: как оценивать тот факт, что у меня не возникло потребности изменить хотя бы фразу, абзац, формулу, вывод в книге, написанной тридцать пять лет назад? Не означает ли это, что моё сознание застыло на той точке и практически не развивалось в течение нескольких десятилетий? Каким образом промчавшаяся бурная эпоха оставила непоколебленным моё убеждение в том, что ход мировой истории определяется противоборством между выбором ведения и выбором неведения в душе каждого человека? И уж коли ты сравнил в одной из своих книг философа-историка с вахтенным на носу корабля, какие бури, воронки, цунами ты сам можешь предсказать грохочущему вокруг тебя миру?

Судьба трёх стран, трёх народов волнует меня сильнее других: Россия, Америка, Израиль. И что же может ожидать их в ближайшем будущем?

Об ИЗРАИЛЕ я знаю не так уж много, хотя жадно ловлю все новости оттуда, радуюсь всем победам израильтян, огорчаюсь по поводу промахов и поражений, ненавижу их врагов, спорю с политическими противниками, требующими от них заключить мир с людьми, имеющими их уничтожение своей единственной целью. Самым тревожным симптомом в Израиле мне видится всплывающая на поверхность национального сознания гипертрофия сострадания. Именно она питает опаснейшее движение «Мир сегодня». В условиях тяжелейшего военного конфликта, чтобы выкупить попавшего в плен капрала Гил ада Шалита, страна готова была выпустить из тюрем сотни палестинских террористов. Сколько израильтян успеют убить выпущенные, прежде чем вернутся обратно за решётку, в расчёт не принимается. Перед лицом многотысячных толп, марширующих по улицам и скандирующих имя пленника, какой политик решится проявить твёрдость и сказать нет безумному обмену?

Другая опасность: глубокий и устойчивый раскол политических сил между лейбористами и Ликудом, то есть, в моей терминологии, между уравнителями и состязателями. Выше, в главе пятнадцатой, я подробно описал универсальность этого раскола для всех демократических стран. Но, учитывая традиционную страстность евреев в отстаивании абстрактных идей, мы должны признать опасность внутреннего конфликта в государстве более серьёзной, чем все внешние угрозы.

Конечно, я принимаю близко к сердцу каждый новый теракт в Израиле, каждую перестрелку на границе. Увидев однажды ликование молодёжи на улицах палестинского городка после взрыва очередного автобуса в Иерусалиме, в бессильной ярости написал израильским друзьям: неужели не найдётся головастого еврея, который изобрёл бы газ, вызывающий рвоту и понос, чтобы все эти весельчаки через десять минут валялись на мостовой, заблёванные и обосранные? Но, поостыв, каждый раз напоминаю себе: ненависть арабско-мусульманского мира сегодня — главнейший обруч, удерживающий целостность израильского государства. Если хамасовцы и джихадисты поумнеют и для вида признают право Израиля на существование, это настолько усилит позиции либералов и «миротворцев» внутри страны, что угроза политического раскола приблизится к взрывоопасной отметке.

О РОССИИ я знаю намного больше, до сих пор связан с нею многими кровонесущими — и кровоточащими — жилами. Несовершенство молодой российской демократии не кажется мне серьёзной угрозой. Переходный период, включающий однопартийное правление, не может быть короче, чем он был, скажем, в Испании, в Чили, в Японии, а в Турции и Мексике он тянется и до сих пор. Что гнетёт и пугает — явные приметы морального упадка россиян. В письмах друзей из Москвы и Петербурга часто звучат ноты отчаяния.

«Творимые здесь мерзости неописуемы. Мать выбрасывает в мусорный бак новорожденного младенца, внук заказывает убийство бабушки, чтобы вселиться в её квартиру, врач-анестезиолог говорит больному перед операцией: “Хочешь проснуться — плати тысячу долларов”. И это не единичные случаи, а массовые явления. Беспризорных детей сейчас больше, чем после Гражданской войны... А кризис, разгар которого ещё впереди, только усугубляет всё это...

Отечество на сегодняшний день представляет собой чудовищную гремучую смесь из полуразложившихся остатков социализма, начатков дикого капитализма и исконных, вековых, неистребимых российских мерзостей: разгильдяйства, выдаваемого за широту души, презрения к законам, абсолютного пренебрежения к человеческой жизни, к человеческому достоинству».

Каждую неделю, по четвергам, я смотрю по Первому каналу передачу «Человек и закон» (ведёт Алексей Пиманов), и многие истории, всплывающие там, только подтверждают горестные впечатления моих друзей. Наследники Остапа Бендера и Корейко демонстрируют головоломную изобретательность в придумывании всё новых и новых способов «честного отнятия денег» у простых граждан. Над каждым мало-мальски успешным предприятием или даже отдельным фермером, лавочником, механиком моментально начинает виться туча рэкетиров или коррумпированных чиновников, вскоре доводящая бизнес до разорения. В такой атмосфере никому и в голову не придёт вводить систему оплаты покупок чеками, весь мелкий финансовый оборот осуществляется наличными, а это открывает бескрайние возможности для преступного мира.

В России на сегодняшний день демократические институты живут бок о бок с силовыми мафиозными структурами, которые держат под своим контролем огромную часть национальной экономики. Если раньше распорядитель целиком был подчинён партийному чиновнику, то сегодня он должен изворачиваться между вооружённым рэкетиром и налоговым инспектором. И неизвестно, кто из этих двоих страшнее для него. Ведь над ним в народном сознании до сих пор висит клеймо «эксплуататор», а значит грабить его разрешено и сверху и снизу — никто не станет вступаться. Во всяком случае, свободным предпринимателем он чувствовать себя не может и вряд ли станет защищать с искренней страстью незрелую российскую свободу.

Культ демократии в России достаточно силён в образованном слое. Но и здесь он окрашен давно укоренившимся культурным высокомерием. Обсуждать сложность демократического управления обществом просто не принято. Уровень политической зрелости народа русский интеллигент мысленно подменяет уровнем литературной и художественной образованности. «Уж если я всего Пушкина, Толстого, Достоевского прочёл, неужели я не справлюсь там, где справился америкашка, который и собственного Джека Лондона порой не читал? Быть того не может».

Поколебать это ослепляющее высокомерие крайне трудно. Бесполезно указывать, например, на тот факт, что римляне, создавшие лучшие образцы устойчивой демократии, в первые века республики вообще не интересовались искусством. И американцы XVIII века не дали миру ни великих писателей, ни великих художников, а только Декларацию независимости. И что самая долговечная демократия — швейцарская — тоже не блещет художественными достижениями. Политическая зрелость нации — нечто другое, и многие народы имеют о ней понятие весьма слабое.

В 2011 году исполнилось двадцать лет августовской революции 1991 года. Я очень надеюсь, что мои тревоги, связанные с этой годовщиной и описанные выше, в главе двенадцатой, не оправдаются и история посрамит меня, как посрамила уже многих пророков. Хочется верить, что скрытые духовные силы русского народа помогут ему преодолеть этот опасный порог без больших потерь. С другой стороны, политико-экономический кризис, обрушившийся сегодня на Белоруссию, подтверждает роковые свойства двадцатилетней отметки и должен послужить для россиян сигналом приближающейся опасности.

В АМЕРИКЕ я живу уже больше тридцати лет, её состояние хорошо видно мне изнутри, и оно внушает мне ещё большую тревогу. Главной болезнью, просто-таки общенациональной саркомой, мне видится безудержный рост страхового бизнеса. В Америке он давно приобрёл главное свойство социалистического предприятия: полную свободу от требований рынка. Однако при этом он не утратил главное свойство предприятия рыночного: стремления получать максимальный доход. Поэтому он и превратился в опасную опухоль, высасывающую здоровые соки из рыночного организма страны.

Америка — единственная страна индустриального мира (не считая ЮАР), где не существует общенациональной системы здравоохранения. Когда снова и снова вспыхивают жаркие дебаты по этому вопросу, противники кардинальных реформ извлекают жупел социализма. Но они при этом не замечают, что американская медицина давно уже сумела выстроить для себя крепкую социалистическую раковину. Одна створка этой раковины — страховой бизнес, вырвавшийся из трудной рыночной борьбы в спокойную гавань социалистической монополии, что позволяет ему благодушно смотреть на неудержимый рост цен на медицинское обслуживание (ему ведь, за исключением некоторых частных случаев, чем выше — тем лучше: будет повод обратиться в надзирающие комитеты за разрешением на очередное поднятие расценок). Другая створка — система Медикера и Медикейда, с готовностью оплачивающая огромные счета врачей и больниц социалистическими — то есть взятыми у нас — деньгами, которых чиновникам, выписывающим чеки, совсем не жалко.

В страховом бизнесе занято около двух миллионов человек. То есть, вдобавок к дорогому медицинскому обслуживанию мы должны содержать на высоких окладах два миллиона человек, не производящих никакой полезной работы.

Болезнь началась в 1965 году, когда правительство Линдона Джонсона произнесло роковые слова «заставим покупать» и страна проглотила это нелепое словосочетание, потому что поначалу оно относилось только к предпринимателям, которых жалеть не принято. Их заставили покупать медицинскую страховку для своих работников — что может быть справедливее и гуманнее? Но рынок — это место, где свободный покупатель встречается со свободным продавцом. Когда вы заставляете одного из них совершать акт купли-продажи, свободный рынок уничтожен. Под прикрытием слова покупать начинается такой же обман, который таился в СССР под словом «выборы», когда кандидат на должность был только один.

Все формы обязательного страхования — это скрытое налогообложение, которое политики не смогли бы провести обычным законодательным путём — избиратель взбунтовался бы. Когда же налогообложение оформлено в виде покупки страхового полиса, мы остаёмся при иллюзии, что происходит обычная купля-продажа на свободном рынке.

Нас обмануть нетрудно. Но не наш кошелёк. Он делается тоньше и тоньше с каждым годом. Замечено, что по уровню сбережений на человека Америка скатывается всё дальше и дальше вниз. Сорок лет назад американец, имевший работу, мог содержать семью в приличном достатке. Сегодня и двое работающих должны трудиться очень напряжённо, чтобы сводить концы с концами. В 1998 году американцы впервые потратили больше, чем заработали то есть не сделали никаких сбережений, а залезли в долги.

Под гнётом неконтролируемых налогов, вводимых по каналам принудительного страхования, первыми будут гибнуть самые трудолюбивые и самые законопослушные граждане. Ибо именно они будут стараться из последних сил честно оплачивать страшные медицинские счета и страховые полисы. То есть самые здоровые клетки общества окажутся первыми жертвами этой финансовой саркомы. Но в конечном итоге, рано или поздно, болезнь станет ощутимой и для всего общества в целом. И последствия этого процесса предсказать невозможно.

Большинство исторических катастроф приходит внезапно.

Весной 1914-го года европейцы не предчувствовали, что этот год принесёт начало войны, которая разрушит весь старый порядок и унесёт миллионы жизней.

И подданные Российской империи, встречая новый, 1917-й год, и подумать не могли, что следующий Новый год они будут встречать под властью большевиков.

И американские биржевики летом 1929-го года не поверили бы, если бы им сказали, что в ноябре—декабре многие из них пустят себе пулю в лоб или выбросятся из окна.

Скорее всего, и в этот раз надвигающийся кризис начнётся с биржевой катастрофы. И правительство, и население Соединённых Штатов так перегружены долгами, что рано или поздно тяжесть этих долгов прорвёт плотину федерального резерва и других предохранительных финансовых сооружений, выстроенных после катастрофы 1929 года.

Следующим неизбежным этапом будет вручение диктаторских полномочий правящему президенту или какому-нибудь популярному генералу. Ибо только военное положение сможет усмирить хаос, который начнётся в стране. С какой мерой жестокости будет восстанавливаться порядок, какими индивидуальными свободами придётся пожертвовать, дойдёт ли дело до отпадения отдельных штатов, до гражданской войны, или ограничится серией разрозненных бунтов — всё это в огромной мере будет зависеть от исторических случайностей, от личности диктатора, от международной обстановки. Но при всём этом угроза перерождения американской республики в американскую империю близка, реальна, психологически убедительна, исторически логична.

Мировая история не знает примеров, когда бы демократическое правление удержалось дольше трёх веков. Единственное исключение — Швейцария. Но она потому и является исключением, что с самого начала отказалась от внешнего расширения и строго ограничила иммиграцию чужеродных элементов. Все остальные знаменитые республики — Афины, Рим, Флоренция, Генуя, Венеция, Псков, Новгород — просуществовали не более двухсот пятидесяти лет, после чего они либо перерождались, либо утрачивали силу и подчинялись иноземным завоевателям.

Неизбежность этого процесса связана с тем, о чём уже было сказано выше: демократия дорога и нужна в первую очередь высоковольтным. Когда же состав населения в стране меняется, когда притекающие извне массы изменяют процентное соотношение высоковольтных и низковольтных, последние начинают использовать своё право голоса, для того чтобы любыми способами ограничивать, подавлять, унижать, даже уничтожать высоковольтных. И те оказываются перед простым выбором: спасать демократию или спасать себя, то есть искать защиты у сильной авторитарной власти.

Двенадцать лет назад я назвал предположительную дату кризиса: 2020 год. Но сегодня история, похоже, собралась перечеркнуть и это моё пророчество и готова скачком перенести её гораздо ближе. Президент Обама всерьёз заявляет о своём намерении «заставить каждого американца покупать медицинскую страховку». («Нет-нет, это вовсе не будет новый налог — только ПОКУПКА!») Федеральный резерв всерьёз требует увеличивать национальный долг до бесконечности. Конгресс всерьёз обсуждает возможность объявления общенационального банкротства. И ни один политик не смеет во всеуслышание указать на главного виновника финансового кризиса: страховой бизнес в союзе с Американской медицинской ассоциацией. Ибо, как и финансовые гиганты, которых правительство выкупало нашими деньгами два года назад, этот альянс сделался ТОО BIG ТО FAIL («Слишком велик, чтобы допустить его разорение»).

NB: Интеллигент с презрением относится к словам, мыслям и чувствам посредственности. Но при этом он страстно призывает к демократии, то есть к власти большинства, то есть к господству посредственности. А потом смотрит с презрением на избранников большинства и говорит: «Какая посредственность!»