Триумф на родине

Из бесед с мэром Плимута Дрейк понял, что политическая ситуация в Англии крайне запутанна и неопределенна. С одной стороны, королева могла оказать ему милость и взять его под свою защиту; с другой — «партия мира» при дворе и испанский посол дон Бернардино де Мендоса оказывали на Елизавету очень сильное давление, пытаясь убедить ее в необходимости наказать Дрейка за его грабежи. О том, что «железный пират» добыл на морях несметные сокровища, стало известно в Англии еще задолго до его возвращения. Группа советников ее величества во главе с канцлером Берли настаивала на возвращении захваченных ценностей законным владельцам. Фрэнсис Уолсингем, Кристофер Хэттон и граф Лестер, будучи инвесторами предприятия, решительно возражали против этого. Злые языки утверждали, будто Елизавета была «недовольна Дрейком, узнав о его грабежах в Перу». В свете подобных новостей становится понятно, с каким нетерпением капитан «Золотой лани» ждал ответа королевы.

29 сентября Брюэр достиг Лондона, доставив известие о возвращении Дрейка на родину заинтересованным лицам при дворе. Эта новость сразу же стала известна испанскому послу Мендосе, который написал о ней королю Филиппу. Посол также разузнал, что Дрейк вернулся на родину через Ост-Индию и Южную Африку, совершив, таким образом, кругосветное путешествие.

Спустя некоторое время, получив ответ королевы, капитан «Золотой лани» смог вздохнуть с облегчением. Елизавета приказывала ему явиться к ней во дворец, прихватив с собой наиболее ценные трофеи. Дрейк поспешил в Лондон. Спустя короткое время королева назначила ему аудиенцию в одной из своих резиденций — в Ричмондском дворце. Поборов волнение, капитан вошел в королевские покои и опустился перед ее величеством на колено. К. В. Малаховский так описал эту встречу:

«Шесть часов за плотно закрытыми дверями продолжалась беседа с глазу на глаз Елизаветы с «ее пиратом», как она называла Дрейка. Вероятно, королева не только перебирала тонкими нервными пальцами драгоценные камни, великолепные изделия из золота и серебра и подробно расспрашивала об остальных сокровищах, оставшихся на «Золотой лани». Дрейк взял с собой карту, на которой был нанесен маршрут плавания, и можно представить себе, как увлекательно рассказывал он об удивительных перипетиях экспедиции. Правда, Дрейк не первым обогнул земной шар, но он был первым капитаном кругосветной экспедиции, проведшим ее от начала и до конца».

Во время аудиенции Дрейк рассказал королеве о заключенном с султаном Тернате торговом договоре, передал ей бортовой журнал своего трехлетнего путешествия и пространное письмо с описанием вояжа, а также показал многочисленные рисунки и карты побережий.

Прежде чем отпустить «своего пирата» назад в Плимут, Елизавета решила узнать мнение членов Тайного Совета о том, что им следует предпринять в создавшейся ситуации. В заседании участвовали пять человек, и они дискутировали в течение шести часов. В конце концов решили произвести опись захваченного серебра и отправить его на хранение в Тауэр. Когда об этом узнали Лестер, Хэттон и Уолсингем, не присутствовавшие на заседании, они отказались поставить свои подписи под упомянутым решением. Переговорив с королевой наедине, высокопоставленные инвесторы экспедиции добились ее согласия приостановить исполнение принятого на Совете решения; одновременно был пущен слух, что Дрейк привез на родину не очень много денег.

Тем временем Дрейк вернулся в Плимут, имея на руках приказ Елизаветы принять участие в описи сокровищ. Судья Тремейн должен был провести их регистрацию, но лишь после того, как Дрейк заберет из добычи наиболее ценные вещи. 8 ноября того же года судья Тремейн написал Уолсингему, как происходила регистрация захваченных в ходе кругосветной экспедиции трофеев: «Чтобы дать вам представление, как я действовал вместе с Дрейком, должен сказать, что у меня не было времени подсчитать стоимость сокровищ, которые показывал мне Дрейк. И, сказать правду, я просил его показывать мне не больше того, что он сам считал нужным, и от имени ее величества приказал, чтобы он не говорил о действительной стоимости ни одному живому существу. Я брал для взвешивания, регистрации и упаковки только то, что он мне передавал… И, выполняя секретный приказ ее величества о том, чтобы у него остались ценности на сумму 10 тысяч фунтов стерлингов, мы договорились, что он возьмет их себе и тайно вынесет до того, как мой сын Генри и я придем взвешивать и регистрировать то, что останется. Так и было сделано, и ни одно живое существо об этом не знает, кроме него и меня…»

Через некоторое время — очевидно, в середине октября — Дрейк снова отправился в Лондон. На сей раз он взял с собой несколько лошадей, нагруженных золотыми и серебряными изделиями, и привез эти сокровища в королевскую резиденцию Сион-Хаус в Ричмонде.

Узнав о встречах Елизаветы с Дрейком и полученных ею сокровищах, испанский посол потребовал от ее величества немедленной аудиенции. В ходе встречи Мендоса рассказал королеве о жестоком обращении членов команды Дрейка с пленными испанцами и многочисленных грабежах, учиненных ими в водах Испанской Америки. Однако едва Мендоса заикнулся о возвращении награбленных сокровищ, Елизавета резко прервала его и стала перечислять все грехи подданных короля Филиппа в отношении Англии. Она указала на неоднократные случаи преследования ее подданных во владениях испанского монарха, отчитала Мендосу за участие испанских войск в боевых действиях против англичан в Ирландии и, наконец, потребовала от короля Филиппа письменного извинения за вмешательство в ее внутренние дела.

Выслушав пламенную речь Елизаветы, Мендоса, задыхаясь от ярости, воскликнул:

— Что ж, если меня не слушают, пусть заговорят пушки!

Королева холодно ответила:

— Если вы будете говорить со мной подобным тоном, я посажу вас в такое место, где вы вообще не сможете говорить.

Мендоса вынужден был прикусить язык.

Желая снять с себя обвинения, выдвинутые испанским послом, Дрейк попросил своих людей подписать заявление о том, что в ходе экспедиции они никогда не топили испанские суда с командами и пассажирами и не истязали пленных. Кроме того, они утверждали, что не знают, сколько именно было захвачено золота и серебра, но, по их убеждению, молва слишком уж преувеличила их количество и реальную стоимость.

24 октября королева распорядилась перевезти все сокровища, еще остававшиеся в Плимуте, в столицу. Они были доставлены в Сион-Хаус в первой половине ноября.

Сколько же сокровищ привез Дрейк на родину? По оценкам экспертов, они могли стоить примерно полмиллиона фунтов стерлингов в ценах второй половины XVI века. По описи, сохранившейся в британских архивах, одни только серебряные слитки, перевезенные 24 декабря из королевской резиденции в Ричмонде в сокровищницу казначейства в Тауэре, весили 32 488 фунтов, что составляет 14,6 тонны (в пересчете на монетный вес — 23 411 фунтов и 11 унций). Кроме того, в Тауэр попало на хранение пять слитков золота длиной по 45 сантиметров каждый (монетный вес — 101 фунт и 10 унций) и некоторое количество драгоценных камней.

Согласно информации одного из современников, добыча Дрейка, за вычетом подарков королеве и вельможам, оценивалась в 1 189 200 дукатов, или 326 530 фунтов стерлингов. Общая сумма выручки, включая дивиденды пайщикам и стоимость золота и серебра, сданных казне, составила около 500 тысяч фунтов стерлингов. На снаряжение же экспедиции было затрачено около 3600 фунтов стерлингов. Для сравнения отметим, что годовой доход британской казны составлял тогда 300 тысяч фунтов стерлингов.

Оценивая прибыльность кругосветной экспедиции Дрейка, Льюис Робертс, член Ост-Индской и Левантийской компаний, в своей книге «Купеческая карта торговли» (1638) писал:

«Эта экспедиция принесла доход ему самому и купцам Лондона, его партнерам и друзьям-авантюристам; согласно отчету, составленному после его возвращения, все издержки и выплаты, которые я видел, подписаны его собственной рукой и составляют 47 фунтов стерлингов на каждый 1 фунт стерлингов; так что тот, кто рискнул вместе с ним в этой экспедиции 100 фунтами стерлингов, получил за них 4700 фунтов стерлингов, из чего можно заключить, насколько прибыльной она оказалась…»

Бернардино де Мендоса с горечью писал королю Филиппу из Лондона: «Дрейк тратит больше денег, чем кто-либо в Англии, и, соответственно, все, кто прибыл с ним, делают то же самое. Он передал королеве корону, которую я описывал в предыдущем письме… Она появилась в этой короне в день Нового года. В ней пять изумрудов, и три из них размером с мизинец имеют овальную форму и совершенно прозрачны, а два прочих, которые поменьше, круглые». Мендоса оценил их в 20 тысяч крон. В тот же день Дрейк подарил Елизавете алмазный крест ценой 5 тысяч крон, раздал богатые дары канцлеру казначейства, советникам и секретарям, а щедрее всех одарил графа Лестера. От взяток отказался лишь лорд Берли. «Он предлагал Берли десять слитков чистого золота стоимостью 300 крон каждый, — доносил испанский посол, — но тот отказался от них, сказав, что не знает, как его совесть может позволить ему принять подарок от Дрейка, который украл все, что у него есть. Он давал [графу] Сассексу блюда и вазы стоимостью восемьсот крон, но они также были отвергнуты по той же причине. Канцлер получил на восемьсот крон столового серебра, и все советники и секретари получили свою долю… Лестеру досталось больше всех. Королева оказывает Дрейку необычайное покровительство…»

Богатства, привезенные Дрейком из кругосветного путешествия, быстро сделали его имя весьма популярным. На родине он, без преувеличения, стал национальным героем. По словам Джона Стоу, «при дворе, в городе и сельской местности его имя и слава стали предметом восхищения во всех местах; люди ежедневно собирались толпами на улицах, чтобы увидеть его, торжественно обещая возненавидеть всех, кто станет хулить его».

Известные правители, политики и общественные деятели на континенте не могли не заметить нового кумира англичан. Генрих Наваррский просил прислать ему копии карт с отмеченным на них маршрутом экспедиции; принц Вильгельм Оранский пожелал выбить в честь прославленного навигатора медаль, а король Дании — назвать его именем один из кораблей своего военно-морского флота.

Сообщая Филиппу II о милостивом отношении Елизаветы к Дрейку, испанский посол писал, что капитан «проводит много времени с королевой, у которой он в большом фаворе и которая говорит, что он сослужил ей великую службу». Мендоса слышал, как королева «сказала, что хочет возвести его [Дрейка] в рыцари в тот день, когда придет посмотреть на его корабль. Она приказала, чтобы корабль был приведен к берегу и поставлен в ее арсенале близ Гринвича в качестве диковинки».

4 апреля королева действительно прибыла на причал, у которого стояла расцвеченная флагами «Золотая лань». Чтобы пройти на борт галеона, с берега к нему протянули деревянный мост. На нем, по словам Стоу, скопилось более 200 человек, желавших стать свидетелями знаменательного события. В результате мост не выдержал и рухнул в Темзу, но, к счастью, никто из людей не погиб. К приезду королевы все было восстановлено.

Рассказывая о необычном визите королевы на «Золотую лань», К. В. Малаховский писал: «Елизавета прибыла на корабль в сопровождении де Маршомона, представителя герцога Алансонского, брата короля Франции. Он должен был начать переговоры о женитьбе герцога на английской королеве. 48-летняя Елизавета, казалось, всерьез решила положить конец своему затянувшемуся девичеству. Мендоса с большой тревогой сообщает об этом Филиппу. Еще бы, ведь герцог Алансонский претендовал на нидерландский престол. Брак с ним Елизаветы — прямой вызов Испании. Но Филиппа новая матримониальная затея «королевы-девственницы» особенно не беспокоила. Он был уверен, что это очередной ее ход в политической игре… Но в день посещения «Золотой лани» Елизавета всячески подчеркивала посланцу жениха свое расположение… Трубили трубы, раздавалась барабанная дробь. Дрейк склонил колено перед королевой. Елизавета, держа меч, пошутила, что король Филипп требует от нее возвращения привезенных Дрейком богатств вместе с головой пирата. Сейчас в ее руках золоченый меч, чтобы казнить Дрейка. Обратившись затем к де Маршомону, она отдала ему меч и попросила продолжить церемонию. Де Маршомон возложил меч на плечо Дрейка. Королева обдумала и это. Церемония теперь как бы символизировала англо-французское содружество против Испании… Так Дрейк был возведен в рыцарское достоинство. В елизаветинские времена это была очень большая награда. В Англии было всего 300 человек, носивших это звание. Выше их были лишь 60 пэров».

Не чуравшаяся театральных эффектов, Елизавета также объявила, что отныне корабль Дрейка должен стать символом славы нации и будет вечно стоять на приколе в специальном доке. После этого был устроен «такой роскошный банкет, какого в Англии не было со времен Генриха VIII».

В разгар празднества Дрейк раздал офицерам из свиты королевы 1200 крон, а ее величеству подарил большой серебряный ларь и украшенную бриллиантами золотую лягушку — намек на герцога Алансонского, которого Елизавета в шутку любила называть «своей лягушкой». Последний подарок весьма потешил всех участников банкета. В свою очередь королева подарила новоиспеченному рыцарю свой портрет-миниатюру, украшенный драгоценными камнями, и зеленый шелковый шарф, на котором золотыми буквами было вышито: «Пусть милосердие ведет и защищает вас до конца дней».

В Лондоне и других городах страны начали издавать книги, картины и баллады, написанные в честь Дрейка. В своих произведениях поэты сравнивали его с героями античных мифов и легенд — Давидом, Гераклом, Ясоном, Ахиллом и Одиссеем, а некоторые даже пытались провести параллели между ним, Александром Великим и Ганнибалом. В 1581 году публика с восторгом встретила публикацию поэмы Николаса Бретона «Слово в похвалу мужественному и благородному джентльмену мастеру Фрэнсису Дрейку, с радостными чувствами от его счастливых приключений». Тогда же художник Николас Хиллиард написал акварелью знаменитый миниатюрный портрет Дрейка, хранящийся ныне в Национальной портретной галерее в Лондоне.

Рыцарское звание обязывало сэра Фрэнсиса обзавестись собственным гербом и поместьем. Королева пожаловала своему «морскому псу» такую привилегию — за заслуги «Фрэнсиса Дрейка, рыцаря, обошедшего земной шар с востока на запад и открывшего в южной части мира много неизвестных мест».

Дрейк решил купить большой дом возле Йелвертона (в 12 милях к северу от Плимута), принадлежавший отважному корсару Ричарду Гренвиллу. Он назывался Бакленд-Эбби — Баклендское аббатство, поскольку в прошлом являлся обычной монастырской церковью. Согласно договору, Дрейк должен был предоставить владельцу Бакленд-Эбби ссуду в размере 3400 фунтов стерлингов за право поселиться в имении и распоряжаться его мебелью и 500 акрами земли. Если бы Дрейк пожелал содержать дом за свой счет до марта 1584 года, он смог бы получить его в собственность без дополнительных выплат. Если нет, то он должен был вернуть дом Гренвиллу, забрав назад свою ссуду.

По данным Дж. Камминса, в августе 1581 года Дрейк покинул свой дом в Плимуте, из чего можно сделать предположение, что именно в это время капитан переехал на жительство в Бакленд-Эбби. Впрочем, официальное вступление Дрейка во владение указанным имением документально зафиксировано лишь с ноября 1582 года.

В сентябре 1581 года Дрейка избрали мэром Плимута и «капитаном форта и острова Сент-Николас». Будучи городским головой, сэр Фрэнсис принял участие в разработке проекта по строительству водовода, который должен был обеспечить жителей Плимута водой из реки Миви. Когда срок исполнения обязанностей мэра истек, Дрейк занял должность главного судьи города. На расходы ему выделяли десять фунтов, из которых один фунт он отдавал на содержание тюрьмы.

Занимая один из высших постов в городском самоуправлении Плимута и располагая огромным состоянием, сэр Фрэнсис начал активно вкладывать деньги в недвижимость. В октябре 1582 года он потратил 1500 фунтов стерлингов на покупку и, отчасти, аренду сорока земельных участков. Кроме того, он взял в аренду плимутские городские мельницы. В том же году королева подарила Дрейку манор[16] Уэст-Шерфорд, находившийся к востоку от Плимута, и передала ему половину манора Яркомб близ Чарда (в восточной части Девона), а в 1583 году он купил его вторую половину. Наконец, Дрейк приобрел живописный манор Сэмпфорд-Спинни на западной окраине Дартмура, в пяти милях от Бакленда, тем самым окончательно утвердив свой статус крупного регионального землевладельца.