«Тринадцать»[16]

«Тринадцать»[16]

В 1929 году я окончила фантастический вуз — Вхутемас, то есть Высшие художественные технические мастерские. Первое слово правильнее даже расшифровать — не Высшие, а Вольные. Было там вольно и просторно, несмотря на неуемный горячий гомон — пустынно… И ехать по этой пустыне можно было в любом направлении. По воле ветра или по своей воле.

Учебой нас не угнетали. Бывали ли когда-либо в истории искусства подобные училища? Вряд ли… и я до сих пор горжусь своим Вхутемасом. — Скорее бы наступало завтра — опять день, свет, модель или натюрморт.

И так прошло шесть лет. В 1929 году мне повстречались интересные люди, именно люди, а не художественное знамя, кредо, платформа, течение, направление. (Всего этого в те годы было много.) Это были графики из Дома печати в Москве. Были они старше меня, современники тех поэтов и писателей, которыми я зачитывалась до Вхутемаса.

Организаторский пыл этих художников, умные мысли; темпы рисования с натуры — быстрые, любой набросок может стать рядом с картиной — была бы рука!.. Все соответствовало моему характеру. Льстило и их внимание к нам, «молодежи» тогда. Понравилось и название предполагаемой выставки графики в Доме печати — «13». Что-то бодлеровское. Интересно и даже восторженно-хорошо — «13» — чертова дюжина. Несчастливое роковое число, все его боятся, а тут на афише — «13», на каталоге — «13», в статьях — «13». «13» — пусть принесет счастье на этот раз!

Из меняющегося состава этой группы многие как пришли, так и ушли. Некоторые погибли на войне, другие истратили свои таланты — кто на что…

Я дружила (еще во Вхутемасе) лишь с Надеждой Кашиной. Мы даже в волейбол с ней один раз играли! У Красных ворот на спортплощадке. Была она небольшого роста, высоко зачесывала рыжеватые кудри, веснушки на лице! Носила светло-синий костюм, сшитый у мужского портного. Зимой — кожаную куртку и апельсинового цвета шарф. Энергии у нее было на десятерых.

После Вхутемаса Надя писала дивные пейзажи Москвы, прямо на улице, на больших холстах. Будто с неба свалилось целое богатство цвета и света. Возможно, что сохранились они лишь в памяти людей, а живут ли где-либо? Не знаю.

Потом она привезла из Ташкента холсты и акварели с обворожившей всех эскизностью всесоединяющего южного солнца. Совсем непохоже на Сарьяна, где свирепое южное солнце трижды подчеркнуто синими тенями. У Нади люди, предметы плавали в солнце, и в этом была заманчивая новизна письма северянки. Родом она из Сибири, потом насовсем уехала в Ташкент.

О Даране… Выписываю из альбома: «4.VI.64 (пел соловей в овраге за железной дорогой, цвели яблони в нашем Абрамцеве), а мы и не знали, что умер Даран». Весть привезла моя сестра из Москвы. Так и нарисованы три фигуры на Архановском поле (в Абрамцеве).

У меня сохранилось много портретов Дарана. Рисовать его было легко. Что-то мопассановское — от черных усиков, неизменной шляпы, от неиссякаемой галльской общительности — с трамвайной ли кондукторшей или со знаменитым писателем — все равно. Он всех знал. Был редкой, рыцарской преданности людям и делу; и, что для художника еще большая редкость — никому не завидовал.

Больше всего он боялся, рисуя в цирке или в балетной студии, развитой механической руки. Больше всего любил свою маму. Так я его и написала — за обеденным столом, накрытым оранжевой скатертью — с мамой.

Милашевского я написала — на бульваре, среди людей. Он тоже носил шляпу и графические усики. Имел он завидный дар — проявлять свой талант крещендо, на людях. Его вдохновляли глядящие и просто глазеющие. Застолья, портреты, особенно кусковские купанья — акварели. Самый лучший лист из этой серии был подарен нам и долго висел в золотой раме XVIII века в нашей темной комнате. Назывался «Крещение Руси», потому что в центре сияло белое тело женщины в воде. Переехав на другую, светлую квартиру, мы отдали акварель автору.

Бледнолицую Софронову я написала с дочкой — цветущей, сияющей глазами и молодостью. Ей Антонина Федоровна передала свое красивое видение мира и красивое же письмо, что сейчас редкость.

Особый рассказ о первой встрече с Ольгой Николаевной, гостьей из Ленинграда, в нашей узкой комнатушке на Колхозной. Николай Васильевич лежал на диване с больной ногой; маленький Юрка, мой племянник, приплясывал, картавя, напевал стишки домашнего производства:

Живу, как Поль Сезанн!

Пью кофе по утрам!..

И остановись — протяжно:

А вечером, после чаю

Хорошую книжку читаю!

Стук в дверь. — Войдите! И вошли двое: античная богиня в белой шляпе с вуалью, в перчатках — Ольга Николаевна Гильдебрандт-Арбенина. С ней молодой еще человек в элегантном сером костюме, чем-то похожий на запятую рядом с прямой Ольгой (это был Ю. И. Юркун)… Повеяло Мих. Кузминым, «прекрасными вывесками» от наших гостей, от их слов, жестов, от легкости, с какой Ольга Николаевна разделась и я рисовала ее обнаженную: в шляпе, с веером…

Один холст я назвала «Богиня Ольга» и подарила его Евг. Ан. Гунсту в награду за то, что принадлежащий ему портрет Рокотова был украшением выставки произведений «Из частных собраний».

Остается еще сказать о моем жизненном спутнике — Николае Васильевиче Кузьмине (с мягким знаком). Я рисовала его часто — за работой, в пейзажах и, наконец, в 1978 году соорудила нечто, в подражание иконам, — «Николу с житием» — «Николу зимнего». В клеймах, вокруг портрета с чайной чашкой — заснеженные елки, облака, зеленые дятлы — то, что мы так любили оба, — снег, зима.

Особо хочется вспомнить о Семашкевиче. Он участвовал лишь на одной выставке «13». Где-то учился, но не научился — писал, как народный художник-самоучка. Тема любая: пароход, поезд, агитатор, встреча… все равно — страсть души и крепкие руки делали свое дело. Получались полотна, которые хотелось иметь у себя дома, и не мне одной. Он сразу как-то стал мечтой коллекционеров. Картин осталось от него немного, а в нашем доме еще до сих пор живет его фраза — «можно выставлять, а можно и не выставлять», — говорил и улыбался таинственно-добродушно… Крепко стоящий на ногах, невысокий парень, пожалуй, моложе всех нас тогда, и как-то добротнее, ближе к земле и, я бы еще сказала — удивительнее.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг:

Тринадцать монахов спасли императора

Из книги автора

Тринадцать монахов спасли императора Одна из фресок монастыря рассказывает, как тринадцать здешних монахов спасли Ли Шимина — будущего основателя прославленной династии Тан. Узурпатор захватил Ли Шимина в плен и держал его в заключении в Лояне. Благодаря владению


Счастливое число тринадцать

Из книги автора

Счастливое число тринадцать 13 апреля 2002 годаНаступил день, когда экспедиция отправлялась в намеченный путь.Первый переход длиною в 75 километров должен был занять, по предварительным подсчетам, двое суток.Караван направлялся к поселку Цаган-Аман, что в переводе


ТЕБЕ ТРИНАДЦАТЬ ЛЕТ

Из книги автора

ТЕБЕ ТРИНАДЦАТЬ ЛЕТ Тебе тринадцать лет. О старость этих Двух рук моих! О добрый мир земной, Где детские уста всех арифметик Тринадцать раз смеются надо мной! Я путаюсь в тринадцати решеньях — Как весело! Как голова седа! Тринадцать пуль отлей мне, оружейник, И столько ж


Тринадцать месяцев

Из книги автора

Тринадцать месяцев Да, именно столько, тринадцать месяцев, Черненко Константин Устинович пробыл на высшем коммунистическом посту. Меньше всех из семи первых руководителей СССР за всю его историю. Он не совершил ни одного драматического поворота в политике партии и


Тринадцать раз

Из книги автора

Тринадцать раз Однажды ко мне пришел учитель из местного колледжа и попросил меня прочесть там лекцию. Он предложил мне пятьдесят долларов, но я сказал ему, что не в деньгах дело. «Это ведь городской колледж, верно?»— Да.Я вспомнил, какая бумажная канитель начиналась


2. Тринадцать энтузиастов

Из книги автора

2. Тринадцать энтузиастов — Все начинаем с нуля. — Чертежи из «рабочих» архивов. — Нужен ли заводу конструктор? — За поддержкой в Москву. — Совещание на Деловом дворе. — Школа Серго. — Индекс для будущих пушек. — Мы получаем


Тринадцать энтузиастов

Из книги автора

Тринадцать энтузиастов Все начинаем с нуля. — Чертежи из "рабочих" архивов. — Нужен ли заводу конструктор? — За поддержкой в Москву. — Совещание на Деловом дворе. — Школа Серго. — Индекс для будущих пушек. — Мы получаем


ТРИНАДЦАТЬ ЭНТУЗИАСТОВ

Из книги автора

ТРИНАДЦАТЬ ЭНТУЗИАСТОВ Все начинаем с нуля. Чертежи из «рабочих» архивов. Нужен ли заводу конструктор? За поддержкой в Москву. Совещание на Деловом дворе. Школа Серго. Индекс для будущих пушек. Мы получаем


Тринадцать и один

Из книги автора

Тринадцать и один Когда войска с боями отходили к Дону, наш полк вынужден был часто менять аэродромы. И вот мы приземлились около Новошахтинска. Командир полка майор Холобаев вышел из блиндажа и взглянул на часы. Между Краснодоном и Белой Калитвой противник уже подошел к


«Тринадцать»[34]

Из книги автора

«Тринадцать»[34] После «Пышки» я должен был делать совсем другие картины, вовсе не «Тринадцать»! Прежде всего я должен был делать «Пиковую даму». История с «Пиковой дамой» очень длинная.Дело в том, что до «Пышки» я договорился с Эдуардом Пенцлиным, который был опытнее меня,


Тринадцать — цифра счастливая

Из книги автора

Тринадцать — цифра счастливая «16 марта 1943 года по радио сообщили, что Харьков эвакуирован, а мы еще были в нем, держали оборону неподалеку от развалин тракторного завода», — вспоминает Иванов.Их было немного — тринадцать человек; в основном политотдельцы, во главе с


«Тринадцать»[16]

Из книги автора

«Тринадцать»[16] В 1929 году я окончила фантастический вуз — Вхутемас, то есть Высшие художественные технические мастерские. Первое слово правильнее даже расшифровать — не Высшие, а Вольные. Было там вольно и просторно, несмотря на неуемный горячий гомон — пустынно… И


Цифра тринадцать Алексея Ермолаева[125]

Из книги автора

Цифра тринадцать Алексея Ермолаева[125] В 1975 году умер мой друг Алексей Николаевич Ермолаев. Можно только удивляться, до чего я был в плену старых представлений о балете, пока не встретился с Алексеем Ермолаевым. Нас познакомил Ю. Слонимский[126] еще до войны. Я недоумевал


«Тринадцать»{35}

Из книги автора

«Тринадцать»{35} Меня спросили — кто, не помню, скорей всего, Н. В. Кузьмин — не боюсь ли я числа 13. Нет! Я, безумно суеверная, этого числа не боялась. К тому же я очень любила Бальзака «Историю 13», особенно всё о Де Марсе{36}. Афиша первой выставки группы «13». 1929 Афиша третьей