20. Vogue Café

20. Vogue Caf?

Я сообщил послу Тони Брентону, что Кремль объявил меня угрозой безопасности государства, на что он ответил:

— Досадно, Билл, но не стоит волноваться. Мы продолжим работать по дипломатическим каналам. У меня назначена встреча с одним из ведущих экономических советников Путина Игорем Шуваловым. Думаю, он с пониманием отнесется к сложившейся ситуации. Но полагаю, что на данном этапе будет нелишним и вам задействовать свои связи.

Я согласился, и мы с Вадимом начали составлять список известных нам российских официальных лиц, которые могли бы помочь.

С момента встречи с Еленой в Москве прошло пять лет. Все это время мы были неразлучны и теперь ждали первенца. За два месяца до родов Елена приехала в Лондон. Вечером пятнадцатого декабря 2005 года я сидел в спальне и добавлял имена в список, когда Елена появилась из ванной. Халат плотно облегал ее округлый живот.

— Билл… — испуганно позвала она, — кажется, у меня только что отошли воды.

Я вскочил, бумаги выпали из рук и разлетелись по постели и полу. Я растерялся. При рождении Дэвида моей первой жене Сабрине делали плановое кесарево сечение, так что опыта в естественных родах у меня было не больше, чем у Елены, которая впервые готовилась стать матерью. Мы перечитали гору литературы и ходили на специальные занятия, но когда это началось, все вмиг вылетело из головы. Одной рукой я схватил заранее приготовленную больничную сумку, другой поддерживал Елену, и мы как могли поспешили к лифту, а оттуда к гаражу рядом с домом. Я помог жене сесть в машину. До ближайшей больницы святых Иоанна и Елизаветы было недалеко, но второпях я свернул на Лиссон Гроув, очутился на улице с односторонним движением и понятия не имел, как оттуда выбраться. Пытаясь в панике разобраться, куда ехать дальше, я отчаянно вертел головой по сторонам, а Елена, обычно кроткая и невозмутимая, выкрикивала слова, которых я в жизни от нее не слышал. Похоже, начинались схватки.

Минут через десять мы уже были в больнице. К счастью, принимать роды на пассажирском сидении не пришлось. Десять часов спустя на свет появилась наша малышка Джессика — красавица весом 3,45 килограмма. Радость рождения дочери затмила все мрачные мысли о проблеме с визой.

Из больницы мы вернулись домой через два дня. Нашу квартиру заполонили друзья с подарками и цветами. Девятилетний Дэвид был в восторге, что теперь у него есть младшая сестренка. То, как Дэвид в первый раз держит завернутую в вафельную пеленку малышку и целует ее, навсегда останется в моей памяти одним из самых счастливых моментов жизни.

Мы отпраздновали Рождество, которое традиционно отмечаем, несмотря на еврейские корни нашей семьи. На какое-то время все мои тревоги исчезли.

Так же счастливо и спокойно прошел и Новый год. Из России новостей не было, вся страна отдыхала, отмечая православное Рождество. Но после праздников, рано утром четырнадцатого января 2006 года, из Москвы позвонил Вадим:

— Билл, я только что говорил по телефону с заместителем Грефа.

Герман Греф был министром экономического развития и одним из наиболее заметных реформаторов в правительстве Путина. Перед новогодними праздниками Вадим обратился к его заместителю с просьбой помочь мне в визовом вопросе.

— И что он сказал?

— Грефу удалось связаться с высокопоставленными лицами, собственно, с Николаем Патрушевым, директором ФСБ, и обсудить эту ситуацию.

— Ого!.. — только и сумел произнести я, изумленный и слегка напуганный. Федеральная служба безопасности России — наследница советского КГБ. Уже одно это не предвещало ничего хорошего. Вдобавок Патрушев слыл одним из самых жестких людей в ближайшем окружении Путина.

— Вроде бы тот сказал Грефу — цитирую! — «Не суй нос не в свое дело».

Вадим сделал паузу, пока я осмысливал его слова, и добавил то, что и так было очевидным:

— За этим явно стоят какие-то серьезные люди, Билл.

Меня будто окатили ледяной водой. Суровая реальность отодвинула на задний план все положительные эмоции, связанные с рождением дочери, увеличением семьи и праздниками.

Через неделю с не менее удручающими новостями позвонил Тони Брентон:

— Шувалов проявил понимание, но сказал, что ничем не может помочь.

Новости были неутешительные, но надежда еще теплилась. Моим вопросом занялся руководитель Федеральной службы по финансовым рынкам Олег Вьюгин. Он написал письмо заместителю председателя правительства с просьбой о восстановлении моей въездной визы. В середине февраля Вьюгин планировал приехать в Лондон на международную инвестиционную конференцию, и я надеялся, что, может быть, он привезет хорошие новости.

Мы договорились о встрече в баре отеля «Кларидж» в Мейфэре в первый вечер его визита в Лондон. Но стоило мне его увидеть, как стало понятно: хороших новостей не будет. Мы расположились на обитых бархатом низких табуретах и заказали напитки. Пока мы ждали, я сказал:

— Благодарю за столь смелое письмо, которое вы направили заместителю премьер-министра.

— Не стоит благодарности, Билл, — произнес он на хорошем английском. — Боюсь, оно не принесло результата. Правительству спущена разнарядка по вопросу о вашей визе.

У меня ёкнуло сердце:

— От кого?

Он посмотрел на меня и слегка приподнял брови. Затем молча показал пальцем на потолок. Имеет ли он в виду Путина? До конца не ясно, но других объяснений загадочному жесту Вьюгина у меня не было. Если это и вправду решил Путин, то шансов повлиять на ситуацию у меня нет.

Я рассказал о встрече Вадиму, но он не огорчился до такой степени, как я.

— Если за всем этим действительно стоит Путин, ему, возможно, предоставили сфабрикованную информацию о тебе. Нам надо найти кого-нибудь из окружения Путина, кто расскажет ему правду.

Мне было приятно, что Вадим настроен положительно, но это не успокаивало.

— Да кто же за это возьмется? — спросил я с сомнением.

— Как насчет Дворковича? — предложил Вадим.

Аркадий Дворкович был советником Путина по экономическим вопросам. Вадим познакомился с ним во время нашей кампании по недопущению вывода активов из РАО «ЕЭС». Дворкович относился к нам с симпатией, и, что самое главное, к его мнению прислушивался президент.

— Стоит попробовать, — согласился я.

Вадим связался с Дворковичем, и, к нашему удивлению, тот ответил, что попытается нам помочь. Несмотря на твердый оптимизм Вадима, было ясно, что у нас остается очень мало вариантов.

Спустя несколько дней после неприятных известий от руководителя комиссии по ценным бумагам в наш московский офис позвонил неизвестный и заявил, что обладает важной информацией по вопросу об отказе мне в визе. Он был готов поделиться этой информацией только лично и предлагал встретиться.

Вадим не знал, как поступить. Как правило, мы сторонились незнакомцев, выходивших с настойчивыми предложениями о встречах, но поскольку в данном вопросе практически уперлись в стену, нужен был какой-то выход.

— Можешь встретиться с ним где-нибудь в людном месте? — спросил я.

— Почему бы и нет, — ответил Вадим.

— Тогда можно попробовать, — неуверенно посоветовал я.

На следующий день незнакомец позвонил вновь, и Вадим договорился с ним о встрече в Vogue Caf? («Вог кафе») на Кузнецком мосту. В это модное место частенько наведывались российские олигархи со своими юными подругами-моделями. Их окружало множество телохранителей, поэтому кафе идеально подходило для встречи.

Пока в Москве продолжалась встреча, я мерил шагами лондонскую квартиру в ожидании новостей. Прошло более двух часов. Вадим позвонил вскоре после одиннадцати утра по лондонскому времени. Голос его звучал тихо и мрачно:

— Билл, новости отвратные, к тому же он очень много знает.

— Так. Но прежде всего, кто он такой?

— Не знаю, настоящего имени он не назвал. Предложил называть его Асланом. Он точно на госслужбе. Возможно, в ФСБ.

— Почему мы должны верить человеку, который отказывается назвать себя? — скептично заметил я.

— Потому что ему известно буквально все, Билл. Он знал о наших попытках получить помощь от Грефа, Вьюгина, Шувалова, Приходько. У него с собой была справка с деталями твоего задержания в аэропорту, копия письма от Брентона. Одним словом, все. Мне было не по себе.

У меня по спине пробежал холодок.

— А что именно он сказал?

— Дело на контроле в ФСБ, и отказ в выдаче тебе визы — только начало.

— Только начало?!

— Да. Также сообщил, что ФСБ заинтересовано в том, чтобы — цитирую — «отобрать у фонда Hermitage все активы».

— Черт…

— Дальше — хуже: речь не только о фонде. Речь о нас. Обо мне. Похоже, ФСБ следит за мной и, по его словам, собирается меня арестовать.

Вадим проговорил это спокойным тоном, будто дело касалось не его лично, а кого-то другого.

Я резко встал, повалив стул.

— Ты ему веришь?

— Не знаю, но все звучит весьма правдоподобно.

— Зачем этому Аслану сообщать нам об их намерениях?

— Он утверждает, что среди различных департаментов внутри правительственных структур идет война, и его группа столкнулась с той, что давит на нас.

Я не знал, правда ли это или нас пытаются «развести», но был уверен в одном: Вадиму необходимо покинуть Россию.

— Послушай, будет лучше, если ты как можно скорее приедешь сюда. Если хоть часть сказанного правда, нельзя рисковать и ждать, пока тебя арестуют.

— Стоп, стоп, Билл. Давай не будем впадать в крайности.

— Ты шутишь? Немедленно уезжай! Ты же в России, а там только крайности и существуют.

Мы завершили разговор. Вадим, несмотря на уговоры, отказывался уезжать. Он знал, что если уехать сейчас, то, возможно, уже никогда не вернешься. По его мнению, было глупо уезжать из страны на основании слов, сказанных каким-то незнакомцем, и нужно собрать еще информацию.

Я придерживался иного мнения и умолял Вадима поговорить с Владимиром Пастуховым, юридическим консультантом, к которому не раз обращался за советом фонд Hermitage. Владимир был самым мудрым человеком из всех, с кем сводила меня судьба. И совершенно уникальным. У него было очень плохое зрение, и очки с толстенными стеклами придавали ему облик героя исторических романов Диккенса. Но я не знал других людей с таким острым взглядом на мир, широким кругозором и сильным умом. Никто не мог с ним сравниться. Владимир обладал редким даром: он мог основательно проанализировать самую сложную ситуацию, не упустив ни одной мельчайшей детали. Он, словно великий шахматист, предвидел ход соперника не только до того, как этот ход был сделан, но и до того, как сопернику придет в голову его возможность.

Вадим согласился-таки встретиться с Пастуховым. Закончив ближе к полуночи работу, он отправился к нему домой. Владимир его уже ждал. Когда открылась дверь, Вадим приложил палец к губам, намекая, что на серьезные темы лучше вслух не говорить на случай, если в квартире Владимира уже установлены жучки. Хозяин квартиры посторонился и пропустил Вадима внутрь. В тишине они прошли к компьютеру, и Вадим начал печатать.

Один человек из госструктур предупредил меня, что меня арестуют. Могут они это сделать?

Владимир прикоснулся к клавиатуре:

Вы спрашиваете меня как юриста или как друга?

И то, и другое.

Если как юриста, то у них нет оснований для вашего ареста. Если как друга, то да, несомненно — они могут всё.

Мне уехать?

Насколько надежен ваш источник?

Доверие вызывает.

Тогда уезжайте.

Когда?

Немедленно.

Вадим вернулся домой, поспешно собрал вещи и поехал в аэропорт. Ближайший рейс на Лондон отправлялся в пять сорок утра. В ту ночь я не сомкнул глаз, пока в половине третьего ночи по лондонскому времени не получил сообщение, что самолет Вадима готовится к взлету.

Утром он прибыл в Лондон и приехал прямо ко мне. Мы оба находились в состоянии шока: не верилось, что ситуация так молниеносно превратилась из плохой в ужасную.

Пока мы в рабочем кабинете обсуждали драматические события предыдущего дня, Вадиму пришло сообщение, что Аркадий Дворкович всерьез отнесся к нашей просьбе о помощи. Он убедил нескольких чиновников в администрации президента, что отказ восстановить мою визу отрицательно скажется на инвестиционном климате России. Самое главное, в сообщении говорилось, что вопрос о предоставлении мне визы включен в повестку дня заседания Совета национальной безопасности, которое должно состояться в следующую субботу под председательством президента Путина.

Мы с Вадимом попытались найти логику в противоречивых сведениях, поступающих из России. Почему министр экономики или руководитель Федеральной службы по финансовым рынкам считают мою ситуацию безнадежной, в то время как экономический советник президента, похоже, полагает, что сможет помочь мне в вопросе с визой посредством Совета национальной безопасности?

Мне пришло в голову, что, возможно, все они говорят нам то, что считают правдой, поскольку в российском правительстве существует много различных групп влияния с собственными взглядами и интересами.

Что бы ни происходило на самом деле, мне оставалось лишь надеяться, что группа Дворковича выйдет победителем и заседание Совета национальной безопасности будет для меня плодотворным.

Однако за четыре дня до заседания в этом сложном уравнении появилась новая переменная. Питер Финн, глава московского бюро газеты «Вашингтон Пост», прислал мне короткое электронное сообщение: «Привет, Билл! Извини за беспокойство, но ходят слухи, что у тебя возникли какие-то трудности с визой. Это может серьезно осложнить жизнь инвестору твоего масштаба. Прокомментируешь? Спасибо. Питер».

Вот черт! Откуда он узнал про мою визу? Это совсем некстати. В ту же секунду в моей голове пронеслось предупреждение Саймона Смита: если моя история просочится в прессу, то Кремль будет упорствовать, и решение вопроса станет невозможным. Финну я не ответил. К счастью, больше сообщений от него не было.

В четверг позвонил другой журналист — Аркадий Островский из газеты «Файнэншл Таймс». Он спросил напрямик:

— Билл, правда, что тебе отказали во въезде в Россию?

Я напрягся, подбирая слова.

— Аркадий, сожалею, я не могу дать тебе комментарий на эту тему.

— Да ладно, Билл, это же сенсация! Мне нужно знать, что происходит.

Мы с Аркадием были на «ты», он сыграл важную роль в огласке наших разоблачений по «Газпрому». Я не мог отрицать: что-то действительно происходит, — но мне как воздух была необходима отсрочка.

— Если допустить, что это правда и я дам тебе об этом эксклюзивное интервью, подождешь четыре дня? — спросил я.

Он не был в восторге от такого ответа, но для журналиста это лучше, чем ничего, поэтому мы договорились, что я позвоню ему в понедельник.

После разговора с Аркадием я не находил себе места. Журналисты любят и чуют сенсации. Мне надо было лишь продержаться следующие тридцать шесть часов. Но в пятницу в половине одиннадцатого утра мне на телефоне оставила голосовое сообщение Элиф Кабан, журналистка агентства «Рейтер». Она не назвала причину звонка, но без четверти двенадцать позвонила снова.

В тот день я обещал отобедать с давним приятелем из Вашингтона и ушел на встречу, не ответив на ее звонки. Мы встретились с ним в одном ресторанчике в китайском квартале Лондона, я отключил телефонный режим, но оставил смартфон на столе для приема электронной почты, чтобы на всякий случай следить за развитием ситуации с «Рейтер». Только мы начали выбирать блюда, как экран замигал — пришло электронное сообщение от моего секретаря: «Билл, с вами пытается связаться Элиф Кабан. У нее есть информация из заслуживающих доверия источников, что вам запрещен въезд в Россию, и они хотят дать вам возможность это прокомментировать. Пожалуйста, перезвоните ей. Это уже четвертый ее звонок за сегодня. Элиф Кабан чрезвычайно настойчива!»

Я смотрел на это сообщение несколько секунд, потом положил смартфон в карман и попытался получить удовольствие от обеда. Я понимал, что все вот-вот полетит в тартарары, и хотел насладиться последними минутами покоя.

Выйдя из ресторана, я отклонился от обычного маршрута и прошелся через Грин-парк. Был яркий и свежий весенний день — один из тех дней, когда особенно приятно ощущать себя жителем Лондона. Я дышал свежим воздухом и смотрел на прогуливавшихся в парке беззаботных людей — их мир не перевернется с ног на голову в ближайшие полчаса.

Завершив прогулку, я вернулся в рабочий кабинет. Нескольку минут спустя агентство «Рейтер» выдало заголовок новостного сообщения: «Главе компании Hermitage запрещен въезд в Россию».

Завесы тайны пали, и мой телефон тут же замигал, как новогодняя елка. Звонили из «Файнэншл Таймс», «Дейли Телеграф», «Индепендент», «Уолл-стрит джорнал», «Форбс», «Коммерсанта», «Ведомостей», «Доу Джонс», «Ассошиэйтед пресс», «Нью-Йорк Таймс» и еще десятка других агентств и изданий. Именно об этом предупреждал меня Саймон Смит: теперь волну не остановишь. У российских чиновников уже не будет возможности сохранить лицо, так что судьба моя была решена.

С этого момента я знал: Россия для меня осталась в прошлом.

Но вот только Россия меня не отпускала.