Глава 5 БОРЬБА С ПАРТИЗАНАМИ

Глава 5

БОРЬБА С ПАРТИЗАНАМИ

Война против партизан была кровавой и беспощадной. Если в какой-либо русской деревне имело место проявление враждебности по отношению к солдатам немецкой армии, эта деревня или целый район немедленно начинали считать партизанскими. И против них сразу же планировались акции возмездия.

Обычно такая операция осуществлялась по стандартной процедуре. Вечером того же дня, когда было совершено «преступление», намеченная деревня окружалась войсками. Ни одному из жителей не разрешали покидать ее ни под каким предлогом. Если кто-то пытался бежать из блокированного района или даже просто приближался к солдатам, чтобы попытаться уговорить их выпустить его, немедленно открывался пулеметный или ружейный огонь, и нарушитель уничтожался на месте. При этом солдаты не несли за свои действия никакой ответственности.

После того как населенный пункт окружали плотным кольцом, начиналась сама операция. Деревня сжигалась, а ее население уничтожалось до последнего человека. На Западе такой случай массового уничтожения знаком, пожалуй, по одному-единственному эпизоду с деревней Лидице. Но на Востоке такие вещи происходили очень часто, практически каждый день. В том районе, где мне пришлось проживать, неподалеку от города Чернигова, я ночь за ночью видел в небе зарево пожаров, иногда совсем далеко, у самого горизонта, а порой так близко, что мы слышали выстрелы и даже отдельные крики. Все успели привыкнуть к таким случаям, они никого уже не удивляли.

Самым удобным временем для того, чтобы начать эту дьявольскую работу, считалось наступление темноты. До рассвета все эти ужасы обычно заканчивались, а убийцы уходили. Но за одну ночь невозможно уничтожить все следы от того, что недавно было местом проживания большой группы людей. Вид разрушенных, сожженных домов вызывал чувство горькой жалости; иногда они продолжали дымиться еще два-три дня после прошедшего ада. Вокруг на земле лежали обугленные останки. Это могли быть как люди, так и животные, у которых, как ни странно, был тот же выбор, что и у людей: сгореть в пожаре или быть застреленными.

У лиц, арестованных по подозрению в принадлежности к партизанам, было мало надежды выжить. Их всячески мучили, били, лишали пищи по системе, о которой уже было рассказано выше. Отчасти тень их несчастной судьбы падала и на жен и детей: те лишались кормильца и не могли рассчитывать ни на какую поддержку властей.

Несмотря на такое ужасное обращение с партизанами, партизанское движение становилось с каждым днем все сильнее. Крестьяне, которым приходилось продолжать покорно работать за скудные «трудодни», как и при советском правлении, с каждым днем все явственнее понимали эту несправедливость. Для того чтобы сохранить жизни, многим оставался только один выход: уходить в леса. Даже тогда не все имели желание влиться в партизанские отряды, базировавшиеся неподалеку. Но еще одна стандартная практика немецких оккупационных властей принуждала их делать и этот последний шаг отчаяния. Эта практика основывалась на том, что каждый, кто будет обнаружен в лесу, скорее всего, является партизаном. Такое лицо подлежало аресту, даже если это был просто лесник или дровосек, занятый своим повседневным делом.

Рейд против партизан представлял собой полномасштабную войсковую операцию, в которой принимали участие войска местного гарнизона, переподчиненные на это время полевой жандармерии. Солдаты были вооружены пулеметами, карабинами и минометами. Операция обычно проходила по тому же сценарию, что и карательная экспедиция против местных деревень. Определенная часть леса блокировалась войсками, а все, кто появлялся поблизости или внутри кольца, уничтожались на месте. Затем начиналась зачистка. Партизаны сопротивлялись с беспримерным ожесточением, ведь их единственным шансом на спасение был прорыв кольца окружения. И в отличие от мирных жителей они были для этого достаточно хорошо вооружены, дисциплинированы и решительны, что давало им некоторые шансы на успех.

Но главным залогом успешной деятельности партизан было то, что обычно они заранее узнавали, что против них готовят войсковую операцию. Партизанская разведка работала очень эффективно, и автор уже объяснял почему. Даже если местному чиновному люду удавалось избежать ловушек, расставленных русскими дамами, им все равно приходилось нанимать представителей местного населения для выполнения различных подсобных работ. Это неизбежно на любой оккупированной территории, и результатом является появление там многочисленных шпионов. Возможно, никто из них в отдельности не был знаком даже с азами разведывательной работы, однако вместе все они представляли собой источник ценнейшей информации. Новость о том, что местная администрация готовит переброску войск, быстро доходила до каждого жителя, занятого работами на оккупантов. Именно поэтому многие операции против партизан оказались безуспешными. Войска выдвигались в намеченный район, солдаты открывали огонь, и вскоре пламя охватывало пустой лагерь, покинутый еще накануне ночью.

Главным способом действий партизан были диверсии. В районе Чернигова, Нежина и Прилук почти постоянно подрывались железнодорожные пути. Это значительно затрудняло переброску личного состава и военных грузов, а также служило причиной постоянных трений между немцами и венграми. В этих районах за охрану железной дороги отвечали венгерские войска, но, несмотря на их присутствие, партизаны как ни в чем не бывало продолжали проводить диверсии. Это выливалось в открытые скандалы, и, наверное, было бы правильнее написать не «несмотря на их присутствие», а просто «в их присутствии». Не было зафиксировано ни единого случая, когда венгры вступали в перестрелку с партизанами или захватили хотя бы одного из них в плен. Поначалу такое иллюзорное присутствие хоть как-то удерживало партизан от слишком наглых действий, но постепенно они почти открыто игнорировали подобную охрану. На Востоке, как, впрочем, и на Западе, Германия не могла похвастать хорошими союзниками.

Разнузданная диверсионная война на наших линиях коммуникаций прямо отразилась почти на каждом, кто нес службу на Восточном фронте: наши отпуска почти всегда отменялись. Зима 1941/42 года была необычайно длинной и суровой, и мечта об отпуске стала той маячившей передо мной «морковкой», которая помогала мне выживать день за днем. Наконец, наступил долгожданный день, но вместе с ним пришел и приказ об отмене всех отпусков. Мое счастье растаяло в одно мгновение, но что было делать, несмотря на разочарования, приходилось жить дальше. Это был уже мой третий отпуск, который был отменен.

Зимой какое-то время мне пришлось поработать почтальоном. При этом на мне было все то же обычное обмундирование, правда, я носил две шинели, две шапки, но зато всего одну пару обуви. Специального белья мне не досталось, а мои перчатки были бесполезны на русском морозе. Мне приходилось выполнять свои обязанности в самое холодное время суток, с двух часов ночи до десяти утра. Обычно в предрассветные часы мой нос и уши были настолько обморожены, что их можно было легко резать, и я бы не заметил этого. Мне удавалось «оттаять» только примерно к полудню.

К счастью, природа создала меня таким, что я хорошо переношу даже очень суровые холода и никогда не страдаю от обморожений. Но как и все мои товарищи, я очень страдал от нехватки зимней одежды, которая просто необходима солдату на службе. Это очень хорошо, если у вас есть возможность наблюдать за заснеженной улицей через окно теплой комнаты, но всем нам приходилось постоянно быть снаружи, в любое время и при любых погодных условиях. Многие приходили почти в отчаяние, возвращаясь мыслями об очередном несостоявшемся отпуске. Виноватыми в отсутствии одежды и отмене отпусков мы все считали партизан и их диверсии на железной дороге. Поэтому все мы точили на них зуб, а один из моих товарищей относился к этим людям с ничуть не меньшей фанатичной ненавистью, чем та, которую повстанцы демонстрировали по отношению к нам, оккупантам.

Но, рассказывая о партизанах, я не хотел бы давать искаженную картину того, что происходило на оккупированных территориях России. Для того чтобы уравновесить общую картину, хотел бы привести два факта.

Во-первых, германское Верховное командование вовремя осознало опасность сползания всего населения оккупированных территорий к активному противодействию нашим войскам. Поэтому сразу же вышло несколько приказов, в которых подчеркивалась важность того, чтобы невиновные люди не попали под жернова преследований. Во многих случаях эти приказы попросту игнорировались, и их авторы, скорее всего, даже не подозревали о том, насколько открытым и явным было это неповиновение. В конце концов, реальное решение жизненно важного вопроса о виновности или невиновности конкретного лица принимали младшие офицеры и унтер-офицерский состав полевой жандармерии.

Во-вторых, многие русские были настроены к нам весьма дружелюбно. Конечно, я говорю не о большей части населения и, разумеется, не о партизанах. Но меня самого часто приглашали попить горячего в чьем-нибудь теплом доме, где меня принимали с таким гостеприимством, что я уверен: оно не могло быть вызвано просто страхом. Это было просто доброе отношение одного человека к другому, своего рода союз людей в борьбе с суровым климатом.

В общем, мое изучение русского народа привело меня к убеждению, что, по большей части, эти люди довольно добродушны и всегда готовы прийти на помощь. Ближе к концу моей деятельности на поприще сбора вооружений мне часто нужна была помощь этих людей в доставке до места оружия или боеприпасов, с чем контингент моего маленького подразделения не смог бы справиться самостоятельно. Я тогда обратился к главе администрации городка, и он тут же выделил мне в помощь несколько человек. С большинством из этих людей никогда не было проблем: все они добросовестно работали и были с нами в прекрасных отношениях. С несколькими упрямцами я поговорил в твердой, но дружелюбной манере, а потом добавил к беседе дополнительный убеждающий стимул в виде сигарет. Так что вскоре нам удалось приручить даже самых диких и недоброжелательных, и вся наша партия работала без всяких «оппозиций».

Тем или иным образом мне довелось познакомиться со множеством местных жителей, и мы всегда приветствовали друг друга, встретив на улице. В Прилуках я поддерживал дружеские отношения с несколькими семьями, в основном это были женщины с двумя или тремя детьми. Превратности войны оставили их без мужчин: некоторые погибли, другие были в плену или все еще на фронте. Иногда о муже не было вообще никаких известий и надежды их получить. В результате таким семьям было практически нечего есть, они жили в мерзлых помещениях, где почти отсутствовала мебель. Вопреки приказам, я помогал этим людям дровами, спасая их от холода, а иногда мне удавалось поделиться с ними кое-чем из собственных припасов. Радость детишек, которым я приносил что-нибудь съестное, была настолько велика, что я не появлялся в их домах, если у меня нечего было им подарить, а если появлялся, то мне приходилось платить за эти маленькие радости из собственного кармана.

Другой услугой, которую мне удалось оказать одной из таких семей, была помощь в получении работы в оккупационной администрации для одной женщины. Это была вдова русского солдата, который был убит в бою где-то недалеко от Прилук. Женщина была очень рада получить работу и благодарна мне за помощь, которая помогла ей и ее детям выжить. Она не переставала благодарить меня и постоянно напоминала детям о том, в каком долгу все они были передо мной. Все это закончилось тем, что однажды раз и навсегда я получил у этих детей почетную должность «дядюшки», как они меня и называли все оставшееся время нашего знакомства.

Одной из причин моего сочувствия при виде всех этих заострившихся бледных лиц была та, в результате которой всегда появляется симпатия: мне и самому приходилось знавать такие времена. Вся моя юность прошла при постоянной угрозе голода и других бедствий. Война 1914— 1918 годов закончилась поражением и революцией; затем пришли инфляция и безработица. Очень часто я со слезами бросался к моей матери, требуя хотя бы кусочка хлеба, чтобы хоть как-то утолить терзающий меня голод. И в ответ она тоже часто заливалась слезами, потому что не могла ничего мне дать.

В период ужасной инфляции мой старший брат, целую неделю работая на лесопилке, зарабатывал столько, что мог позволить себе купить лишь четыре фунта хлеба, но при условии, что у него останутся силы на то, чтобы провести день и ночь в длиннющей очереди перед булочной. Средняя зарплата за неделю составляла один миллиард марок, и тот, у кого была работа, мог брать с собой на обед один тоненький кусочек хлеба. Так я впервые познакомился с тем, что люди называют муками голода, а позже мне пришлось углубить эти знания в плену, когда первые шесть дней я практически ничего не ел. Наверное, существует какая-то внутренняя связь между всеми людьми, мужчинами и женщинами, которым когда-то довелось целыми днями голодать, имея возможность лишь прислушиваться к бурным протестам своих желудков. И не было возможности ничего предложить истощенному организму, кроме горьких мыслей: за что?

Откормленным последователям Фрейда, согласно теории которого все действия человека продиктованы потребностью в сексе, было бы полезно вспомнить, что не секс является нашей главной движущей силой. По-настоящему голодный мужчина воспользуется хорошенькой девушкой только одним способом, и речь здесь идет не о сексе, а о каннибализме. По той же причине по-настоящему истощенный человек вообще никак не сможет воспользоваться женщиной. Потребность в сексе в нашей жизни занимает лишь третье место после еды и сна.

Именно такие мысли и были причиной моей дружбы с голодными обитателями Прилук, где я был одним из тех, кто находился в относительно привилегированном положении по сравнению с остальными. А судьба послала мне еще одно испытание. По распоряжению моего командира я находился в командировке, но ближе к концу зимы он приказал, чтобы я на грузовике возвращался в Киев, где дислоцировалась основная часть нашей роты. В моем распоряжении был русский грузовой автомобиль, достаточно шумный, но не слишком скоростной, и мне предстояло преодолеть на нем снежную бурю. Меня очень беспокоила вероятность при отсутствии видимости слететь с дороги, и из-за сложной дороги я прибыл в Киев совершенно измотанным.

Несколько дней я ощущал некоторое недомогание, пока, наконец, не свалился совсем. После осмотра в госпитале мне поставили диагноз, которого я опасался больше всего, — тиф, болезнь, скосившая каждого десятого из наших солдат на Восточном фронте. В течение трех с половиной месяцев мне пришлось балансировать между жизнью и смертью. Имея слабый организм, очень легко сгореть в тифозной лихорадке, но даже если ты выжил, то у этой болезни имеется множество осложнений, каждое из которых может стать смертельным.

Та эпидемия унесла с собой множество жизней, но мой крепкий организм помог мне одолеть болезнь. Я пролежал без сознания десять дней, и сестры из Немецкого Красного Креста уже оставили надежду выходить меня, как вдруг ко мне снова вернулась жизнь. После этого я еще больше поверил в свою способность выживать, несмотря ни на что, по-моему, эта вера стала носить какой-то сверхъестественный характер. Однажды я почувствовал себя настолько хорошо, что опустил ноги с кровати и попытался встать без помощи медсестер, ни одной из которых как раз не было в моей палате. В результате я рухнул у кровати как подстреленный. Безуспешно я снова и снова пытался подняться, но в результате только потерял сознание. Следующим моим воспоминанием стало то, что я обнаружил себя лежащим на кровати, а рядом сидела одна из медсестер, которая смотрела на меня с тем выражением, с каким, наверное, полицейский смотрит на раненого преступника, получая от него признательные показания.

В следующие три недели я чувствовал себя так, будто в моих ногах вместо костей было какое-то желе. Затем я снова сделал попытку вернуться в жизнь в вертикальном положении. На этот раз я предварительно получил согласие встать в присутствии медсестры. Тогда мне все-таки удалось сделать несколько шагов.

Меня часто навещал командир роты. А после выздоровления он наградил меня тем, чего я тогда желал больше всего на свете, — долгожданным отпуском домой.

На этот раз партизаны не остановили меня, но не потому, что они оставили свои попытки устраивать диверсии. Когда специальный поезд с отпускниками вез меня на запад и наши надежды оживали по мере того, как мы отъезжали все дальше от места посадки, неожиданный сильный взрыв отвлек нас от наших мечтаний. Поезд резко затормозил, и внезапная остановка привела к тому, что все мы попадали на пол, один на другого. Когда мы пришли в себя и выскочили из вагона, готовые к любым сюрпризам, обнаружилось, что полотно путей впереди поезда взорвано. Не было никаких признаков близкого присутствия партизан, и нам оставалось благодарить звезды за то, что, вероятно, вибрация вызвала преждевременное срабатывание заряда и взрыв не произошел под самим поездом. Поскольку необходимости серьезных восстановительных работ не было, пути починили очень быстро, и вскоре поезд снова с лязгом несся по бескрайней равнине.

Через несколько километров невидимый враг предпринял еще одну, на этот раз более серьезную, попытку атаковать нас. Мина разорвалась под самим составом, паровоз сошел с рельсов, два первых вагона далеко отбросило друг от друга, а третий был деформирован и разбит. Мы понесли серьезные потери, но мне снова повезло: я ехал в последнем вагоне и не получил ни царапины.

Потом, когда, наконец, после долгого ожидания прибыли ремонтная и спасательная партии, меня пересадили в другой состав, который благополучно вывез меня за территорию активной деятельности партизан. А потом я достиг цели своего путешествия. Была идиллия отпуска в родительском доме в родном городе. Я отдыхал душой и телом, а дни неслись все быстрее и быстрее.

Именно тогда, во время отпуска, я понял, как мне повезло в том, что я оставался холостяком. Женатым солдатам всегда везет меньше, чем неженатым: они острее переживают разлуку с семьями, думают о том, что станет с их родными, если их убьют на фронте. Холостяк, если хочет, может пуститься в приключение с риском для жизни, но семьянин, если он счастлив в браке, всегда привязан к реальной жизни. Тяжелее всего женатый солдат переживает стыд из-за измены жены в то время, когда он несет службу за пределами рейха. Я видел достаточно примеров тому в моем родном городе и всегда старался держаться подальше от своих женатых друзей, которые страдали от огня противника, укусов мороза, болезней и нападений партизан, в то время как их жены в отсутствие мужей утешались в объятиях мужчин, которые пока еще оставались дома.

Как часто во время того отпуска мне приходилось повторять слова философа: «Когда идешь к женщине, не забывай про кнут!»