XII

XII

Директоры театров. — А. И. Сабуров. — Его отставка. — Ангажемент певца Кравцова. — Перехитривший комик.

Рассказывая о П. С. Федорове, нельзя умолчать о директорах, которых он пережил. Свою службу он начал при А. М. Гедеонове, при нем сменились А. И. Сабуров, граф A. М. Борх, С. А. Гедеонов и, наконец, барон Кистер, при котором он и умер.

На место Александра Михайловича Гедеонова, после двадцатипятилетнего юбилея покинувшего управление театрами, директором был назначен гофмейстер двора великого князя Константина Николаевича, Андрей Иванович Сабуров. Во время назначения он пребывал за границей и на свой пост явился по истечении долгого времени. Все подчиненные с нетерпением ожидали его приезда, так как никто из театральных никогда его не видывал и не знал; по слухам же, проникавшим за кулисы, было известно, что он богач, упрямый, настойчивый и страстный игрок в карты.

Федоров больше всех опасался нового директора, так как ему кто то сообщил, что Сабуров, будучи предубежден против него, где-то выразился, что тотчас же по вступлении в должность, непременно его сместит. На самом же деле вышло не так. Федоров на первых же порах так ловко сумел расположить его в свою пользу, что тот без Павла Степановича чувствовал себя совершенно беспомощным.

Сабуров представлял из себя молодящегося старичка. Был небольшого роста, с брюшком и в парике; на рябоватом, обрюзглом лице красовались жиденькие бакены; ходил быстро, постоянно семеня ногами. Говорил всегда скороговоркой и не мог произносить буквы «р», заменяя ее буквой «л», отчего не раз происходили забавные недоразумения.

Например, отправясь в Москву для знакомства с состоянием московских театральных дел, а так же для знакомства с тамошними подчиненными, Сабуров посетил Малый театр, где подвизается русская драматическая труппа. Зайдя за кулисы он встретился с известным артистом Сергеем Васильевичем Васильевым, который в то время хворал и начинал постепенно терять зрение. После обмена приветствиями, Сабуров спрашивает его:

— Холошо ли все идет у вас? Что «Гляза»?

Васильев, полагая, что новому директору известна его болезнь глаз, почтительно ответил:

— Благодарю вас, ваше превосходительство… Не совсем-то хорошо: лечиться лечусь, а проку мало… продолжают болеть, и я с каждым днем убеждаюсь более и более, что скоро ослепну совсем…

— Я вас не понимаю, изумился директор, что вы такое говолите? Какие гляза?

— Мои-с… Вы изволили спросить про мои глаза, и я вам отвечаю, что они все еще не в порядке.

— Нет… нет… вы не поняли меня… Я вас сплясил, что «Гляза»?.. «Гляза», новая пьеса Остловского… Как она идет здесь?

Тут только Васильев понял, о чем ведет речь директор, и поспешно ответил:

— «Гроза» Островского прошла очень хорошо и пользуется большим успехом.

Сабуров слыл оригиналом, обладал веселым характером и был далеко не безупречен относительно поклонения женской красоте. Его сердце было любвеобильно. Он откровенно, ни от кого не скрываясь, ухаживал не только за танцовщицами, певицами, драматическими актрисами, но даже и за воспитанницами театрального училища.

Он обладал взбалмошным, но упрямым характером; над решениями не задумывался, приказания отдавал, что называется, с плеча, и был крайне забывчив.

Когда он приехал из-за границы и принял бразды директорского правления, к нему являлись представляться все труппы поочередно. Знакомясь с артистами русской драмы, он выказывал поползновение каждому сказать какую-нибудь любезность. Пожимая руку старику И. И. Сосницкому, он проговорил;

— Очень ляд познакомиться… очень ляд, очень… и холошо помню вашего отца! Он был плевосходный актел!

— У меня, ваше превосходительство, отец никогда не был актером! — с удивлением ответил Сосницкий.

— Как? лязве это был не ваш отец?.. Сосницкий? Да, Сосницкий… я очень холошо его помню… Чудесный был альтист… Вплочем, может быть, это был ваш блат?.. Не знаю — кто, но очень холошо помню…

— У меня брата не было. Кроме того, из моих родных никто не служил в театре.

— Удивительно!? В таком случае извините… все это я пелемешал… Это значит, что именно вас-то я и видел и помню… Такого альтиста забыть нельзя… очень ляд, очень ляд познакомиться!

Во время директорства Сабурова имели большой успех пьесы актера И. Е. Чернышева «Не в деньгах счастье» и «Отец семейства», в которых, как известно, проявил во всем блеске свой талант A. Е. Мартынов. Благодаря его участию, эти драмы долго не сходили с репертуара. После же смерти Александра Евстафьевича была поставлена еще новая комедия Чернышева «Испорченная жизнь», которая также произвела сильное впечатление на зрителей.

На одном из представлений этой пьесы присутствовала высокопоставленная особа, которая так заинтересовалась комедией, что пожелала узнать у Сабурова об ее авторе:

— Кто он такой?

Директор, не имея понятия о Чернышеве, бросился на сцену и этот же вопрос задал режиссеру. Тот дал ему нужные сведения, и Сабуров поспешил в ложу особы с докладом:

— Автоль наш актель Чельнышев… Мой воспитанник: он учился в театляльной школе… Я так боялся пелепутать, что сходил пловелить… Он и сейчас здесь, за кулисами…

— Я желал бы его видеть… Пригласите его сюда… ко мне в ложу…

Сабуров отправился на сцену и вскоре возвратился с Чернышевым, которого официально и представил высокому посетителю. Особа выразила симпатичному Чернышеву свое удовольствие и похвалу, как автору. Сабуров же с торжествующим видом смотрел то на того, то на другого и, наконец, когда аудиенция должна была кончиться, вставил свое восторженное замечание, долженствовавшее увеличить заслуги драматурга:

— У него, кломе этой пьесы, есть еще одна… Тоже плелестная вещь… Как она называется?.. Да, да, «Без денег нет счастья»… Плевосходная тоже комедия…

— «Не в деньгах счастье», в.п., — поправил его автор.

— Лязве, — удивился директор. — Неужели не так, как я сказал?

— Нет-с…

— Если же так, то это не вельно… совсем не вельное название, — улыбаясь сказал Сабуров, обращая в шутку свое незнание репертуарных произведений. — Я пелепутал, но очень холошо пелепутал… По-моему велнее «Без денег нет счастья»… Это я знаю по себе и по многим плиятелям…

А. И. Сабуров, как увлекающийся, упрямый и скорый в своих решениях человек, ознаменовал свое вступление на пост директора императорских театров очень неудачным и невыгодным для дирекции ангажементом некоего певца Кравцова. Будучи еще за границей, до появления своего на службе, он где-то в Италии, в знакомом ему доме, встретил этого господина и так увлекся его голосом, что тотчас же сделал ему предложение вступить в состав русской оперы на теноровые партии. Жалованье этому мнимо-феноменальному певцу Сабуров дал огромное, заключил с ним контракт и условился о первом дебюте в опере «Отелло».

Когда же директор возвратился в Петербург и вступил в отправление своих обязанностей, тотчас же было отдано приказание о приготовлении новой обстановки «Отелло» для дебюта приглашенной знаменитости. Газеты начали трубить о скором появлении удивительного певца и до того наэлектризовали публику, что в день дебюта Кравцова в только что заново отстроенном Мариинском театре не было места упасть яблоку… Подняли занавес, начался спектакль, и первый блин, испеченный новым директором, оказался комом. Нового дебютанта так ошикали, что тот не знал, как окончить партию…

Сабуров был вполне разочарован. Его положение оказалось критическим. Не только оставлять на службе, но даже второго дебюта нельзя было дать этому злосчастному артисту, потерпевшему не только шиканье и свист в театре, но еще и вынесшему беспощадную газетную брань. Конечно, при таких неприятных условиях, более ничего не оставалось делать, как уплатить неустойку, означенную в контракте, и распроститься навсегда с этим дебютантом. Сабуров так благоразумно и поступил.

Вероятно, вследствие этого неудачного ангажемента, директор преисполнился осторожности и вдруг стал чрезмерно скупым на увеличение артистических вознаграждений. Обжегся он на молоке и стал дуть на воду. Он долгое время не мог забыть дебюта Кравцова, который обошелся казне, по его милости, неимоверно дорого.

Испрашивая у него прибавку к разовым; актеры прибегали даже к хитрости. Так, однажды П. П. Пронский, игравший роли любовников и считавшийся в свое время первым петербургским модником, подговорил своего приятеля комика A. А. Алексеева, пойти к Сабурову просить увеличения разовой платы.

В условленный день Пронский оделся по обыкновению франтом. Все на нем было изящное, дорогое и, как говорится, с иголочки. Алексеев же, наоборот, из своего гардероба выбрал самое ветхое платье, проносившиеся сапоги и пр. Таким отрепанным костюмом он полагал разжалобить директора.

Выходит Сабуров в приемную и, обращаясь к Пронскому, спрашивает:

— Вам что?

— В. пр., я играю любовников, мои роли требуют хороших костюмов и вообще больших расходов, а между тем я получаю так мало, что едва хватает на прожитие.

— Хлопочете о плибавке?

— Так точно, ваше превосходительство.

— Ну, холяшо… я посталяюсь… Я вижу, что вы получаете мало… в Петельбульге действительно все ужасно долого… Я неплеменно устлою вам все, что могу…

Пронский поблагодарил его за обещание и удалился.

— А вам что? — спросил Сабуров Алексеева, состроившего жалобную гримасу.

— В. п., семейство большое, дороговизна ужасная, разовые маленькие…

— Как вам не стыдно! — вдруг перебил его строгим голосом директор. — Как вам не стыдно плосить плибавку? Я понимаю Плонскаго: ему на костюмы надо, я вам на что? Ходите отлепанным, посмотлите на ваши сапоги… Я удивляюсь, куда вы только деньги деваете?..

Так ничего и не прибавил расчетливый директор перехитрившему комику, а Пронскому к получаемым им шестирублевым разовым он расщедрился прибавить один рубль.

В общем, директорство Сабурова было бесследно. Как человек не опытный, не понимавший театрального дела, он, конечно, не мог принести ни малейшей пользы театру. Его властвование за кулисами было печальным недоразумением и только. Все подчиненные отлично сознавали, что его пребывание в должности директора есть следствие какой-то роковой ошибки, и поэтому оно не долговременно, так что его начальствование всеми переносилось с мужеством и похвальным терпением. Как и следовало ожидать, всеобщие надежды оправдались…