Глава XII ИЗ ОДНОЙ ТЮРЬМЫ В ДРУГУЮ

Глава XII

ИЗ ОДНОЙ ТЮРЬМЫ В ДРУГУЮ

Рядом с тюрьмой города Бердичева 10 октября 1917 года состоялся многолюдный митинг, на который собрались рабочие и весь гарнизон. Единственная тема бесконечных выступлений — что делать с непокорным Деникиным.

После отставки Верховного главнокомандующего и его ареста премьер-министр назначил чрезвычайную комиссию по расследованию «дела Корнилова». Она сразу же выехала в Могилев (в то время как подкомиссия опрашивала заключенных в Бердичеве) и здесь пришла к заключению, что всех считавшихся виновными нужно соединить в одной тюрьме и по рассмотрению дела осудить одним решением трибунала. Но комиссар Юго-Западного фронта Иорданский придерживался другого мнения. Поддерживаемый солдатскими комитетами и Советом Бердичева, он требовал, чтобы «его» заключенные предстали перед местным революционным трибуналом, чье решение о смертном приговоре не вызывало сомнений. Керенский посчитал нужным изменить свое решение и присоединился к мнению Иорданского, правда, признав, что предложенная процедура будет незаконна. Но когда председатель следственной комиссии, возмутившись, напомнил ему, что раньше адвокат Керенский хотя бы проявлял уважение к закону, то последний не осмелился открыто его проигнорировать и подобно Понтию Пилату умыл руки и положился на решение Исполнительного комитета Петроградского совета.

К его великому удивлению, Петроградский совет склонился к решению, предложенному следственной комиссией, то есть к переводу заключенных из Бердичева в Быхов, где находились под арестом Корнилов и его ближайшие «сообщники».

Именно это решение собрались обсуждать перевозбужденные митингующие — не столько утвердить его, сколько дать свою оценку. Комиссар Иорданский, не нашедший поддержки в Петрограде, не сказал еще своего последнего слова. Он не мог позволить «своим» заключенным так просто ускользнуть от него! Он уже не мог их ликвидировать легальным образом, но кто посмеет возложить на него ответственность, если их линчует разъяренная толпа. Следовательно, нужно дать пишу гневу толпы, делая вид, что защищаешь решение высших инстанций.

В конце митинга, около 5 часов вечера, два человека вошли в камеру Деникина: Костицын, помощник Иорданского, и капитан Бетлинг, командующий батальоном юнкеров, назначенный охранять заключенных.

Владимир Костицын, химик и биолог по образованию, искренне симпатизировал большевикам. Он расстался со своими иллюзиями лишь в 1925 году и эмигрировал во Францию. За свои научные работы он получил премию Монтоин. После освобождения Франции от немцев о нем, по-видимому, забыли. Смерть крупного ученого в 1963 году прошла незамеченной. Бетлинг, служивший в Архангельском полку, которым командовал полковник Деникин, и раненный во время войны, стал одним из первых офицеров Добровольческой армии (ядро будущей Белой армии). Был ранен в 1918 году, поправился и умер от тифа в 1919 году.

В тот октябрьский вечер 1917 года два человека, вошедшие в камеру № 1, казались бледными и взволнованными. Честный Костицын, в отличие от Иорданского, не был по природе своей кровожаден. Мужественный Бетлинг был душой и телом предан заключенному. Они объяснили ситуацию:

— Толпа дала слово чести никого не трогать, однако она требует, чтобы вас провели до железнодорожной станции пешком. Но мы не можем ручаться… что все пройдет благополучно. Какое решение вы примете?

Генерал снял фуражку и осенил себя крестным знамением:

— Да храни нас Бог! Пойдемте!

Предписывалось перевести в другую тюрьму семь заключенных — шесть генералов и поручика: Деникина; Маркова; Эрдели, командующего особой армией; Ванновского, командующего 1-й армией; Эльснера, начальника снабжения Юго-Западного фронта и квартирмейстера Орлова, который еще не оправился от ранения правой руки. Поручик Клецанда, чех, оказался среди них на следующий день после дела Корнилова: он легко ранил одного их четырех набросившихся на Корнилова солдат.

— Пойдемте! — повторил Деникин.

Это крестный путь он будет помнить всю жизнь.

«Костицын вместе с пятнадцатью охранниками, посланными гарнизоном нас эскортировать, открывал шествие. Далее следовали мы с Бетлингом в сопровождении конвоиров с шашками наголо. Толпа неистовствовала, увеличиваясь с каждой минутой. Все взгляды были устремлены на нас. Исступленные крики и непристойная брань…»

Иногда мощному, взволнованному голосу капитана Бетлинга и хриплому голосу Костицына удавалось перекрыть дикие крики, куплеты «Марсельезы», которые толпа горланила по-русски.

— Товарищи! Вы дали слово!

— Не забывайте, товарищи, вы дали слово чести! Юнкера, на которых напирали со всех сторон, пытались

сопротивляться напору толпы, стремящейся прорвать их хрупкий защитный кордон. Накануне шел дождь, стояли лужи. Солдаты черпали пригоршнями грязь и бросали в заключенных. Лица, глаза заключенных покрылись вязкой отвратительной грязью. Полетели камни, генерал Орлов был ранен в щеку. Удар кулака еще больше растравил рану. Камни попали в Эрдели, затем в Деникина, первый в голову, затем в спину… Оскорбления не прекращались — «предатели!», «падаль», «кровопийцы». Женский голос истерически выкрикнул:

— Почему на вокзал? Их нужно повесить в тюрьме. Как эхо подхватили другие голоса:

— Да! Да! В тюрьме.

Деникин прошептал своему соседу Маркову:

— Это конец, не так ли?

— Думаю, да.

Толпа не давала кортежу выйти на дорогу, ведущую к вокзалу, навязывала ему обходной путь в несколько километров через центр города, женщины махали платками, их спутники кричали:

— Да здравствует свобода!

Опустилась ночь. Зажглись фары бронированного автомобиля, их лучи шарили по толпе, вырывая из тьмы то кортеж, то манифестантов, освещая их искаженные ненавистью лица, поднятые над головой кулаки.

Наконец вокзал! Свет заливал зал. Здесь ждали тысячи людей. Нужно было пройти через это людское море. Платформа была запружена людьми. Один из офицеров выхватил револьвер, угрожая «товарищам». Это был сын генерала Эльснера. Его ординарцу удалось успокоить его и увести. Один из рослых, плохо одетых солдат с правой рукой на перевязи вцепился в Клецанду.

— Вот мой убийца. Смерть ему! Смерть! Он чуть меня не убил! Раздался душераздирающий крик. Поручик обернулся и прошептал:

— Господи! Это моя жена с моей бедной матерью. Хоть бы эти кровопийцы не узнали их.

Он съежился, вобрал голову в плечи и попытался спрятаться между Эрдели и Ванновским.

Прошел час, два. Толпа не позволила «предателям» ехать в вагоне-люкс (на самом деле это был вагон третьего класса), для их перевозки она требовала арестантский вагон. Но в Бердичеве такого не оказалось. Помощник комиссара Костицын попытался объяснить это взбешенной толпе, но, неожиданно оказавшись в самой ее гуще, получил удар в солнечное сплетение. Наконец на запасных путях обнаружили вагон для перевозки скота, весь пол которого был покрыт лошадиным и коровьим навозом. Его подогнали по рельсам до того места, где стоял кортеж. В зияющий провал вагона, закрывавшегося скользящими дверями, генералы взбирались без всяких ступеней. Дюжина рук протянулась, чтобы задержать их. Юнкера с потными лицами еле сдерживали толпу. Потерявшего сознание Орлова поднимали трое.

Десять часов вечера. Раздался удар: прицепили паровоз. Бетлингу удалось задвинуть дверь с риском зажать вцепившиеся в нее руки. Прозвучало два выстрела. Кто выстрелил? В кого?.. Поезд тронулся.

Станцию Калиновичи проехали без происшествий, здесь тоже ожидали «товарищей», боялись столкновения. Состав прибыл в Житомир. Пересадка. Новый товарный вагон. Пленные, юнкера, назначенные их эскортировать, и два делегата комитета Бердичева, безмерно устав, уснули. Проснулись все только в Быхове. Юнкера остались на вокзале, так как им нужно было возвращаться. Лимузин и коляска ожидали генералов.

Штаб польской дивизии, расквартированный в городе, взял на себя инициативу встречи. Деникина, Маркова и Орлова посадили в автомобиль. Двух делегатов комитета возмутила такая заботливость. В конце концов им разрешили ехать на подножках. Машины стремительно неслись по дороге и к полудню достигли решеток новой тюрьмы.

«Не всегда же будут решетки», — писал Антон своей невесте. В Быхове решеток на окнах не было, и комнаты оказались простые, но комфортабельные. Общая столовая. Разрешалось свободно ходить по длинному коридору. В саду могли постоянно прогуливаться заключенные, не более двадцати одного человека. Имелись два зала со скамьями и кафедрой, где можно было собираться в любое время для дискуссий или конференций. Это здание когда-то принадлежало католической школе, а теперь превратилось в «политическую тюрьму». Была ли охрана? Конечно, и даже две. Снаружи тюрьмы вдоль садовой ограды стояли солдаты Георгиевского полка, в определенной мере поддавшегося большевистской пропаганде. Внутри тюрьма охранялась текинцами. Последние были преданы Корнилову и постоянно угрожали расправиться с георгиевцами, если те осмелятся хотя бы на один враждебный жест по отношению к заключенным. Множество прислуги занималось кухней и хозяйством. Регулярно приходил совершать богослужения священник. Визиты родных считались естественными, терпимо относились и к просто знакомым. Существовал лишь одни запрет: выходить за решетку сада.

Корнилов встретил Деникина вопросом:

— Не держите ли вы на меня обиду, Антон Иванович, что я втянул Вас в дело, столь Вас компрометирующее?

— Обиды, Лавр Георгиевич? Но наше дело общенациональное и оно исключает какие-либо личные обиды.

Затем Деникин сам стал расспрашивать и узнал обо всех этапах неудавшегося «дела Корнилова».

Все началось с определенного согласия между Корниловым и Керенским. Оба они хотели продолжения войны, ликвидации Советов, постоянно покушающихся на законную власть, создания сильного правительства. Что касается последнего момента, то каждый из протагонистов видел себя (втайне) во главе государства, Корнилов — временно, Керенский — навсегда. Первоначальный союз создавался Борисом Савинковым. Керенский передал свои полномочия военного министра этому бывшему бомбометателю, которого Черчилль позднее назовет «террористом с умеренными целями», уточнив, что с помощью динамита и пролития крови удивительный «маленький человечек с лукавыми глазами на мертвенно-бледном лице» хотел добиться в России такой же свободы и терпимости, как на Западе. Трое политических лидеров условились, что 3-й корпус кавалерии будет отозван с фронта и направлен в Петроград для подавления восстания большевиков, намеченного на середину сентября. Будет использована любая возможность для роспуска Советов силой. Керенский воспротивился только присутствию в 3-м корпусе Дикой дивизии, состоящей из северокавказских горцев, которые заслужили прозвище «пожирателей социалистов», всех социалистов, независимо от того, являются ли они такими патриотами, как Керенский, или нет. Он также требовал заменить командующего 3-м корпусом генерала Крымова, известного прохладным отношением к социалистам.

Это был первый этап «дела Корнилова»: за Россию, с Керенским, против Советов.

Приближался решительный момент, авторитет Корнилова рос, Керенского охватил страх, тем более что Дикая дивизия по-прежнему входила в 3-й корпус, готовящийся захватить столицу, и им по-прежнему командовал Крымов.

26 августа (8 сентября) французский дипломат Луи де Фобьен, служивший в Петрограде, записал в своем дневнике: «В последнюю ночь в посольстве меня разбудил телефонный звонок. Мне сообщили, что генерал Корнилов объявил о свержении Временного правительства и идет на Петроград».

Страх Керенского перерос в ужас, к которому прибавилось еще и возмущение, когда обер-прокурор Святейшего Синода Владимир Львов — однофамилец князя — передал предложение Верховного главнокомандующего: убежище в Ставке на время волнений в столице и портфель… министра юстиции в будущем правительстве. Не зная, что безответственный Львов представился наивному Корнилову как посланник Керенского, и поняв превратно слова главнокомандующего, Керенский счел, что последний пытается заманить его в Могилев, чтобы убить (на самом деле Корнилов был искренне озабочен безопасностью своего союзника). Желая подкрепить эту почти уверенность, он лично звонит в Могилев, имитируя голос Львова. С помощью наводящих вопросов он хочет убедиться, что тот был принят Корниловым.

Когда главнокомандующий вышел на линию, «комедиант в истории» объявил:

— Я передаю трубку Керенскому.

И тогда своим обычным голосом Керенский задал вопрос:

— Могу ли я Вас попросить подтвердить информацию, переданную мне Владимиром Николаевичем Львовым?

Корнилов, не уточняя, о какой именно информации идет речь, поторопился ее подтвердить. Керенский настаивал:

— Должен ли я понять, что Вы подтверждаете все сказанное мне Владимиром Николаевичем относительно моего приезда в Могилев? Да? Я не могу приехать сегодня. Надеюсь, что завтра мне представится такая возможность. Вам нужен и Савинков?

— Да, я настаиваю на том, чтобы Борис Викторович вас сопровождал… Хочу вас заверить, что лишь мое беспокойство о вас двоих объясняет мою настойчивость.

Итак, все «ясно»! Корнилов хочет ликвидировать председателя правительства и военного министра! Керенский был горд тем, что ему удалось проведать о коварном заговоре. Он не видел другого средства сохранить свою жизнь, как присоединиться к Советам, всенародно обличить ужасный «заговор» и сместить Верховного главнокомандующего.

В Могилеве в первый момент были ошеломлены, потом начали говорить о провокации и предательстве. Корнилов, уверенный, что глава правительства вновь подпал «под пагубное влияние крайне левых элементов», решил проигнорировать свое смещение и 28 августа (10 сентября) направил воззвание к народу и армии, которое кончалось следующими словами: «Я, генерал Корнилов, сын крестьянина-казака, заявляю, что моими действиями не движет никакой личный интерес. Я хочу лишь спасения Великой России. Клянусь вести народ дорогами победы к одной цели — Учредительному собранию, на котором он сам решит свою судьбу… Русский народ, судьба Родины в твоих руках!»

Это было начало второй фазы «дела Корнилова»: за Россию, против Керенского, против Советов.

Министр-председатель отдал приказ идущим на Петроград войскам остановиться. Но, подчиняясь приказу Корнилова, они продолжали продвигаться, правда, медленно — их все время задерживали в пути стачки железнодорожников и телеграфистов. Тех в свою очередь подстрекали Советы, которые отнюдь не были обмануты переменой в настроении Керенского, но торопились воспользоваться ею. Бесчисленные специальные посыльные распространяли «добрую» весть среди солдат, как русских, так и кавказцев, из которых состояла Дикая дивизия. Командующие, вынужденные изменить первоначальную формулировку на новую «с Корниловым, против Керенского», задавали себе вопрос: «А почему не с Керенским против Корнилова?»

29 августа (11 сентября) Луи де Фобьен отмечал в своем дневнике: «Керенский, тщеславный и жадный до удовольствий адвокатишка, мечтавший стать главой России только потому, что спал в кровати императора… создал комитет народного спасения из восьми членов… Но в это время Корнилов… со своими войсками двинулся к Петрограду. Народ, как кажется, на его стороне. Сегодня ждут вступления Корнилова в столицу».

Корнилов не решился покинуть Могилев. 30 августа (12 сентября) генерал Крымов, командующий 3-м корпусом кавалерии и располагающий в непосредственной близости к Петрограду силами лишь одной бригады… покончил с собой.

Деникин пытался понять:

— Но, Лавр Георгиевич, почему вы не вошли во главе войск в Петроград. Вы же знали, что Петроград откроет вам свои двери, как открыл свое сердце!

Пленник Быхова опустил голову, он признавал, что совершил серьезную ошибку, ссылаясь, как на смягчающие обстоятельства, на свою боязнь, что в его отсутствие Ставка главнокомандующего и все ее секретные досье попадут в руки местных Советов, что он будет арестован раньше, чем достигнет столицы.

Несколькими неделями позднее, отвечая в интервью иностранному корреспонденту на тот же вопрос, Корнилов сказал: «Причиной была сильная усталость, последовавшая за тяжелой ангиной».

Деникин вспомнил ничем не объяснимый приказ к отступлению, отданный Брусиловым в Карпатах. Можно было лишь сделать вывод, что Корнилов, как и Брусилов, как и все русские, был подвержен порывам энтузиазма, сменяющимся депрессивными кризисами, и в решающие дни находился… «в провале неопределенности». Что же произошло далее?

Бывший Верховный главнокомандующий был возмущен поведением Алексеева: как этот доверенный Керенского посмел его арестовать? Не довел ли он его (почти) до самоубийства?

— Я объяснил ему его положение! Я предупредил, что он идет по туго натянутому канату между честью и бесчестьем и очень рискует упасть…

Деникину позднее, когда он встретит в конце года своего бывшего начальника, станет известна «другая версия», и он сочтет ее правдоподобной. Алексеев в возложении на себя затрагивающей его честь миссии увидел единственную возможность спасти жизнь «мятежникам», которым он симпатизировал. Он решил пожертвовать собой. Как только пленники были спасены от когтей солдатских комитетов, от преследования Керенского и укрыты в Быхове, Алексеев ушел со своего поста. Заменивший его генерал Духонин взял в свои руки руководство Ставкой в Могилеве, принял власть, которая теперь стала чисто символической.

Быхов находился от Ставки главнокомандующего не далее, чем в пятидесяти километрах. Духонин, бывший «жандарм» Киева, старый знакомый Деникина, решил показать свою лояльность Керенскому, но это не мешало ему уважать «мятежников» и даже восхищаться ими. Эстафета из Могилева ежедневно передавала им необходимую информацию, в свою очередь, возвращалась обратно с посланиями от Корнилова, где высказывались определенные «пожелания», часто похожие на приказы… В городе и в прессе Быховская школа-тюрьма часто называлась Малой Ставкой главнокомандующего. Все ее обитатели возмутились, когда узнали, что Керенский распустил Думу. Они вместе разрабатывали программу возрождения страны, составляли направленные против большевиков прокламации. Их программа использовалась и распространялась Ставкой в Могилеве, печаталась в симпатизирующих им газетах. В Петрограде Керенский выходил из себя, но ему приходилось считаться со следственной комиссией, которую он сам же и назначил. Эта комиссия, проведя расследование, потребовала судебного процесса, на котором 90 % офицеров и значительное число видных гражданских лиц должны были присутствовать как соучастники «мятежников». Крайне левые подняли скандал, но председатель правительства не осмелился прибегнуть к решительным мерам, а пошел только на то, что сократил содержание и довольствие для заключенных. Охрана не была усилена, потому что он желал, чтобы они совершили побег, который, по его мысли, доказал бы их виновность. Полностью отдавая себе отчет в сложившейся ситуации, пленники и не думали убегать, несмотря на то, что это предприятие обещало быть нетрудным, и требовали судебного процесса.

26 октября (8 ноября) эстафета из Ставки принесла плохие новости. Поражение на фронте? Нет, на этот раз речь шла не о войне, в которой русская армия терпела поражение за поражением, а о больших волнениях в Петрограде. В предпоследнюю ночь Красная гвардия — распропагандированные и вооруженные большевиками рабочие — заняла центральный почтамт, вокзал и государственный банк. На следующий день Военный революционный комитет сверг Временное правительство и арестовал министров, которые находились теперь в Петропавловской крепости.

Но где же Керенский? Никто не знал. Одни говорили, что он сбежал на автомобиле посольства Соединенных Штатов, другие утверждали, что он собирает верные правительству войска и хочет изгнать большевиков.

На самом деле Керенский покинул столицу утром и отправился искать поддержки в Псков к генералу Черемизову, командующему Северным фронтом, но эта попытка оказалась тщетной. На следующий день глава свергнутого правительства выступил маршем на Петроград с отрядом в несколько сотен казаков под командованием генерала Краснова, бывшего военного корреспондента газеты «Русский Инвалид» в Маньчжурии. Его сопровождал также женский батальон, созданный самим Керенским.

1 (14) ноября пленники Быхова узнали, что экс-председатель правительства и Верховный главнокомандующий бежал. Краснов известил об этом Духонина, на которого теперь были возложены обязанности Верховного главнокомандующего… Новости продолжали поступать. Совет народных комиссаров провозгласил себя правительством, сместил Духонина, но попросил его «заниматься текущими делами» до приезда замещающего его на этой должности Крыленко.

Пять генералов: Корнилов, Деникин, Марков, Лукомский и Романовский (следственная комиссия добилась освобождения остальных шестнадцати заключенных) оказались в парадоксальной ситуации. Почему они должны оставаться в тюрьме, если правительство, обвинившее их в покушении на свою безопасность, было свергнуто? Духонин, надеясь, вопреки всякой очевидности, на «улучшение ситуации», умолял их набраться терпения и обещал, если «всякая надежда будет потеряна», переправить их в надежное место. Генералы осмотрительно и осторожно подготавливали отъезд, постепенно подбирая для себя такую одежду, в которой было безопасно отправиться в путь.

Как только Антон прибыл в Быхов, он встретился с Асей. Узнав о событиях из газет, она поспешила приехать к своему жениху. Во время своих визитов она приносила рубашки, брюки, галстуки, куртки, спрятав их в свою широкую муфту. Солдаты внешней охраны проявляли галантность и не обыскивали ее, как им это предписывал регламент. Она признавалась потом, что волновалась лишь тогда, когда ей пришлось проносить пистолеты.

Генералы не вполне доверяли обещаниям «легалиста» Духонина и собирались без дальнейших промедлений покинуть Быхов. Но куда податься? Петроград и Москва были в руках большевиков. Банды враждебно настроенных солдат, дезертиров, самовольно демобилизованных заполнили дороги, близлежащие города, убивали и грабили под предлогом «перераспределения собственности». Большинство окрестных деревень были заняты Советами, организовавшими охоту на «врагов народа». Украина и Финляндия объявили о своей независимости. Эстония, Крым, Бессарабия и казачьи области европейской России и Сибири не хотели иметь дело с бывшими командующими императорской армии. Была лишь одна надежда: Каледин, атаман казачьего Дона, предоставил убежище генералу Алексееву, который из Новочеркасска рассылал воззвания, собирая добровольцев для выступления против большевиков. Корнилов нахмурил брови: Алексеев! Холуй презренного Керенского! Иуда, взявший его под арест! Он позволил себе однажды сказать о Корнилове: «У него сердце льва, но ум барана!». Однако в конце концов после недолгого размышления Корнилов присоединился к мнению своих четырех спутников: единственное место, где они могут найти поддержку, — это Дон. Но как до него добраться?

Дата отъезда определилась сама собой, когда стало известно, что Крыленко направляется в Могилев во главе большевистских частей. Духонин признался одному из своих адъютантов:

— Для меня остается лишь два решения: выдать пленников большевикам. Они будут расстреляны, а я спасу свою жизнь. Или подписать свой смертный приговор.

— Но почему не третье решение, почему бы вам не уйти вместе с ними?

— Невозможно. Верховный главнокомандующий не имеет права покидать свой пост, что бы ни случилось!

— В таком случае, какое вы примете решение?

— Подготовьте мне телеграмму. Я отдаю приказ переправить генералов Корнилова, Деникина, Лукомского, Маркова и Романовского на Дон!

«Мы получили телеграмму: Духонин приказывал нам уезжать. Нас должны были сопровождать на Дон в специальном поезде отряд текинцев и подразделение Георгиевского полка. Мы вздохнули с облегчением. Приготовили чемоданы. Проходят часы, мы ждем. Никаких новостей».

Наконец комендант тюрьмы сообщил, что Духонин изменил свое решение или, точнее, что он находит отъезд преждевременным. 19 ноября (2 декабря) к полудню из Могилева прибыл полковник Куссонский.

Стоя навытяжку перед генералом Корниловым, он отрапортовал:

— Крыленко в четырех часах от Ставки главнокомандующего, которая сдастся без боя. Генерал Духонин отдал мне приказ информировать вас о том, что следует как можно быстрее покинуть Быхов.

Уже больше не стоял вопрос об отъезде всем вместе в специальном поезде. Корнилов отдал своим текинцам приказ к полуночи быть готовыми к отъезду. Он обещал сам довести их до «земли обетованной». Четыре его спутника должны ехать поездом отдельно друг от друга, с поддельными паспортами, которые были готовы уже две недели. Корнилов благословил всех:

— Да пребудет Господь со всеми нами. До скорой встречи на Дону!