Кабинет Шлейхера

Кабинет Шлейхера

Сомнения начались лишь осенью, когда кончился мой отпуск и я был переведен в отдел печати имперского правительства, помещавшийся на Вильгельмплац. Я получил возможность по-настоящему заглянуть за кулисы, и мои взгляды начали меняться.

В отделе печати мне была поручена англо-американская пресса. До сих пор я был лишь поверхностно знаком с газетным делом в Англии, поэтому меня предварительно направили на несколько недель в лондонское посольство, возглавляемое со времени ухода Нейрата моим старым другом поверенным в делах графом Альбрехтом Берншторфом. Он и фон Устинов не жалели усилий, чтобы посвятить меня в тайны газетного квартала Флит-стрит. Время я провел интересно и приятно. Сейчас, в отличие от того, что было десять лет назад, для нас, немцев, были широко и дружелюбно открыты двери лучших английских домов.

Вскоре после моего возвращения фон Папен был смещен. Возня по поводу образования нового кабинета совпала с первыми днями моей новой деятельности на Вильгельмплац. До предела тупые и невежественные юнкеры из «кабинета баронов» благодаря своей неспособности завели Германию во внутриполитическом отношении в такое болото, что для предотвращения почти неизбежной катастрофы были необходимы решительные меры. Военная клика, которая до сих пор плела интриги лишь косвенно, большей частью через престарелого, «достопочтенного» фельдмаршала, была вынуждена передать вожжи в более твердые руки. Впервые перед общественностью лично выступил окутанный до сих пор таинственностью генерал фон Шлейхер – «серый кардинал» Бендлерштрассе. Опираться лишь на одни штыки рейхсвера становилось невозможным, необходимо было попытаться создать в народе более широкую базу. С мечтами о монархии было на время покончено. Казалось, что пробил час «народного трибуна» Гитлера. Он один был в состоянии призвать под знамена генералов миллионные массы, в которых они нуждались.

Коричневое руководство нацистов в Мюнхене было официально приглашено в Берлин для переговоров о формировании правительства. Господа прибыли в длинной колонне фешенебельных лимузинов и разместились в аристократическом отеле «Кайзерхоф» на Вильгельмплац, который на время выставил на улицу своих обычных клиентов. Мой кабинет в бывшем дворце Фердинанда Леопольда, где помещался отдел печати, находился как раз напротив отеля. Поэтому я мог собственными глазами, не вставая из-за письменного стола, наблюдать за шумным въездом этой пестрой компании, разукрашенной галунами, шнурами и размалеванными отворотами. Можно было подумать, что карнавал начался на несколько месяцев раньше. Ага, значит, так выглядят люди, которые должны вывести народ из его неописуемой нужды! Я обратил внимание Лерса на это противоречие. Ему тоже не понравилась вся эта комедия, но он успокоил меня:

– Все зависит только от фюрера, а он человек из народа и обеими ногами стоит на почве реальности.

В надлежащее время он позаботится, чтобы были ликвидированы подобные извращения.

Каждый вечер мы издавали коммюнике о ходе переговоров. Они состояли в большинстве случаев из исключительно вежливого и корректного обмена письмами, в которых «высокочтимый господин Гитлер» и «высокочтимый господин Мейснер», начальник президентской канцелярии Гинденбурга, заверяли друг друга в своем самом глубочайшем уважении. Само содержание писем, однако, свидетельствовало о серьезных разногласиях. «Высокочтимый господин Гитлер» хотел стать рейхсканцлером и требовал полноты власти. Военная клика хотела отделаться от него несколькими министерскими креслами, а «старый господин» вообще не желал видеть этого Адольфа Гитлера. Когда наконец президент заявил о своей готовности принять Гитлера, он заставил его стоять, как последнего мужика, а затем заявил Мейснеру:

– С этим богемским ефрейтором я не сяду за один стол… И эту свинью, которой я никогда не доверил бы отделения рекрутов, вы хотите сделать рейхсканцлером?

Тяжелые лимузины со свастикой на вымпелах и их обвешанные галунами пассажиры были вынуждены вернуться восвояси – в Мюнхен. Фон Шлейхеру не оставалось ничего иного, как самому создать в народе необходимую опору для правительства, которое он возглавил.

В отличие от фон Папена и его баронов, руководствовавшихся исключительно своими узкоклассовыми интересами, фон Шлейхер высказывал и некоторые общие идеи. Он охотно разрешал называть себя «мыслителем в солдатском мундире» или «социальным генералом». Одним из его ближайших идеологов был мой непосредственный шеф, новый начальник отдела печати майор Маркс, сын известного геттингенского историка, интеллектуально выдрессированный очкастый офицер генерального штаба с Бендлерштрассе.

Что касается идеи национального объединения, которую прокламировал генерал фон Шлейхер, то это была сплошная мешанина. Однако в Германии всегда имелось достаточно организаций, объединений и политических мистиков, способных сделать своим знаменем идейный коктейль марки «прусско-милитаристский социализм». Именно эти круги должен был объединить вокруг себя генерал фон Шлейхер, если он хотел осуществить свою мечту об «объединении национальных сил от правых до левых».

Сторонники этой идеи сами являлись с предложениями, которые сводились к тому, чтобы отколоть от существующих партий группы и включить их в «надпартийное» движение за обновление, руководимое фон Шлейхером.

Подобными идейками кокетничали не только так называемые желтые профсоюзы, но и определенные круги социал-демократического Всеобщего объединения германских профсоюзов. На этой же дудке играла оппозиция «Стального шлема», возглавляемая Дюстербергом. К генералу фон Шлейхеру тянулись и недовольные нацисты, объединившиеся вокруг Отто Штрассера в пресловутом «Черном фронте». В буржуазном лагере наряду с различными «христианскими» кружками большую активность проявляла группа литераторов, именовавшая себя «Кружком действия». Выступая якобы в защиту «антикапиталистических стремлений масс», она играла роль барабанщика шлейхеровского движения. Позже руководители этой группы – Ганс Церер, Гизельхер Вирзинг и другие – очень быстро восприняли гитлеровские национал-социалистские идеи германского «народного сообщества».

Ежедневно майор Маркс часами совещался то с одним, то с другим из этих обуреваемых надеждами реформаторов государства и общества. И ежедневно ими выдвигались новые, более смелые и все более бессмысленные комбинации. Можно было лишь дивиться тому, в каких политических воздушных замках обитали наши обычно столь трезвые и умные офицеры генерального штаба вроде майора Маркса или генерала фон Шлейхера.

Тем временем реальная действительность, вопреки всему, становилась все более хаотичной. В декабре 1932 года я присутствовал на первом заседании созванного Шлейхером рейхстага. О деловых дебатах вообще не могло быть и речи. Депутаты осыпали друг друга бранью. В воздухе летали чернильницы и пресс-папье. Люстра была разбита. Под конец мы, находившиеся на правительственной трибуне, были вынуждены спрятаться за скамьями, так как депутаты правого и левого лагерей начали драку на лестнице. Реакционное правительство баронов доказало свою неспособность. Военное правительство Бендлерштрассе также оказалось не в состоянии овладеть положением. Никто не мог сказать, к чему все это приведет.

Примерно в середине января 1933 года меня пригласил на обед в Унион-клуб на Шадовштрассе мой старый друг граф Готфрид Бисмарк, внук «железного канцлера». На протяжении многих лет он скучал в своем поместье в Померании, снедаемый честолюбием. Лично Готфрид был мне более приятен, чем его старший брат, нынешний князь Отто из Фридрихсру. Однако в политическом и меркантильном отношении он был таким же оппортунистом.

– Слушай, – сказал он мне. – Кажется, я сделал большую глупость: некоторое время тому назад я вступил в нацистскую партию. Видимо, это был по меньшей мере несколько преждевременный шаг. Число сторонников нацистов заметно уменьшается. Я думаю, не уйти ли мне из этой партии. Ты хорошо информирован и должен быть в курсе всех дел. Как твое мнение?

– Видишь ли, Готфрид, точного ответа я тебе не могу дать. Что-то произойдет, но что – знают только боги.

Это все, что я мог ему сказать.

Мы болтали о том, о сем, как вдруг изумленные взгляды всех присутствующих обратились к входной двери. Мы тоже посмотрели туда и увидели бывшего рейхсканцлера Папена, входившего в зал в сопровождении какого-то господина. Папен отвесил несколько приветливых легких поклонов во все стороны, но не задержался в зале, а направился к противоположной двери и исчез вместе со своим спутником в небольшой соседней комнате.

– Знаешь, – обратился я к Готфриду, – эта физиономия кажется мне знакомой.

– Разумеется. Разве ты не помнишь, как на берлинских балах две облеченные во фраки фигуры подпирали стены? Это Риббентроп и Тетельман. Мы еще в свое время так над ними издевались.

– Верно! Это же тот самый смешной Риббентроп с присвоенной приставкой «фон».

В двадцатых годах они оба вне зависимости оттого, приглашали их или не приглашали, были обязательными посетителями всех берлинских увеселительных сборищ. При их появлении мы по примеру шекспировского Гамлета, постоянно варьировавшего фамилии «Розенкранц» и «Гильденстерн», шептали друг другу: «Риббентроп и Тетельман, Тетельман и Риббентроп».

– Но, насколько я знаю, Риббентроп занимается продажей шампанского и виски, – заметил я. – Каким образом он сумел теперь установить настолько интимные отношения с Папеном, что тот его приглашает на обед в Унион-клуб?

– Кажется, это должно что-то значить, – задумчиво сказал Готфрид. – До меня уже доходили разговоры о том, что этот Риббентроп в последнее время каким-то образом примазался к Гитлеру. Возможно, Папен пытается через него устроить какое-то большое дело. У меня создается впечатление, что в этой игре замешаны также кельнский банкир Шредер и другие финансовые тузы. Как раз в последние дни я слышал в кругах, близких к Гугенбергу, что об этом ходят разговоры.

– Готфрид, ты знаешь гораздо больше, чем я. Не исключено, что ты прав.

Когда мы прощались, Готфрид сказал мне:

– Я думаю, лучше немножко подождать, чем пропустить возможность использовать в один прекрасный день свои права старого борца нацистской партии.