Глава 28. НА СЦЕНЕ И В ЗАЛЕ

Глава 28. НА СЦЕНЕ И В ЗАЛЕ

Вообще из своих поездок на Восток в молодости Вольф Григорьевич, как мне думается, вынес очень много для себя. Я бы определила это так: Европа дала ему теоретическую подготовку в психологии, а Восток отшлифовал его практическую работу.

В путешествии по Индии он значительное время отдал наблюдению и ознакомлению с жизнью общин йогов. Именно они вдохновили его продолжать испытывать в сеансах каталепсии те задатки его психики, которые были обнаружены еще в раннем детстве. И, вернувшись в Европу, он сразу же провел в нескольких столицах показательные выступления. Потом был двадцатишестилетний перерыв: зрелищно эти опыты выглядели эффектно, но и тело, и душу изнуряли основательно. Да и страна не разрешала демонстрировать их на открытой сцене.

И только в декабре 1963 года Вольфу Григорьевичу было предложено провести один такой сеанс в Центральном Доме литераторов, так сказать, для избранной публики. Ибо в этом больше было научного интереса, чем зрелищного мастерства.

В зале присутствовало чуть более ста человек: медицинские работники и среди них директор Института мозга профессор Сергеев, ради которого Мессинг и согласился на демонстрацию каталептического состояния. Немало было журналистов.

Внешне это выглядело так: маститый хирург проводит сложнейшую показательную операцию для студентов-практикантов.

Предварительно согласовали важный момент сеанса: нужен врач-ассистент, который мог бы вернуть Мессинга из объятий Морфея в нормальное состояние. Сам он после такого огромного перерыва на собственные силы не надеялся. Да и было ему уже 64 года.

И в помощники пригласили врача-психиатра, молодую женщину, посвященную в «оперативный план» действий, на случай, если сам Мессинг не сможет вернуться в бодрствующее состояние.

Особых эффективных препаратов доктор Пахомова не имела. Всего лишь медицинский ширпотреб: кофеин, строфантин, кислород. Ну, еще она могла провести массаж на сердце, что тогда уже широко практиковалось.

Вольф Григорьевич вышел на сцену, по-восточному сложил руки на груди и низко поклонился. Сказал, что долгое отсутствие практики не дает ему уверенности в успехе, и заранее просил извинения.

Постояв несколько минут молча, он застыл на месте, словно погрузился в раздумье — минут 7-10 он так стоял. Было видно, что жизнь нормально пульсирует в нем.

Прошло 30–40 минут, и стало ясно, что стоящий на сцене уже отрешен от внешнего мира, будто перед вами скульптурное изваяние, мраморный двойник известного человека. Мессинг впал в оцепенение.

Врач проверила пульс, и объявила присутствующим, что таковой не прощупывается. Из зала вышли ее помощники и поставили друг против друга два стула спинками вовнутрь. Мужчины подняли безжизненное тело Мессинга и положили на две спинки стульев: пятками на одну, а на другую — затылком. Зрелище, надо сказать, не из приятных, но наука, как и искусство, требует жертв. Тело совершенно не провисало, словно уложили деревянную фигуру.

Самый грузный из мужчин, встав на приставной стул, сел на живот Мессинга. Тело и тогда не прогнулось. Тогда врач-психиатр вынула из пробирки с дезинфекционным раствором большую иглу и проколола мышцы шеи Мессинга насквозь.

Никакой реакции и ни капли крови.

Профессор Сергеев предложил кому-нибудь из присутствующих выйти на сцену и спросить что-либо у Мессинга.

Тогда как раз бушевали политические страсти из-за опасного противоборства с Китаем, и у Мессинга спросили, выльется ли накал в военные действия глобального масштаба. Несколько раз повторяли один и тот же вопрос, но ответа не последовало. Кто-то из присутствующих предложил попробовать получить ответ в письменном виде. Тогда положили на живот Мессингу альбом, в руку вложили ручку, и снова задали тот же вопрос. Мессинг рывком, как робот, поднял руку и на альбоме написал два слова: мир будет!

На том сеанс и кончился. Несколько врачебных манипуляций и имевшиеся под рукой лекарства вернули Мессинга в «сей» мир. Однако, заметно было, как истощил его этот сеанс каталепсии.

Через несколько дней после этого сеанса, когда Вольф Григорьевич приехал ко мне встречать Новый год в кругу нашей семьи, еще видно было, как тяжело дался ему тот вечер. Таким насупленным и неразговорчивым, да еще в такой праздник, мы Мессинга видели впервые.

Подмечено, что кондитеры, как правило, равнодушны к лакомствам, большинство рыбаков любят лишь сам процесс рыбалки. А вот Мессинг был исключением из этого правила. Все его выступления носили зрелищный характер, а сам он не упускал случая поменяться со зрителем местами: перейти в зрительный зал театра или кино.

Актеры всех жанров самым благодарным зрителем считают детей — за их непосредственное восприятие событий, за искреннее сопереживание героям спектакля.

Вот таким зрителем-ребенком был Мессинг. В кино ли, в зале драматического театра или оперетты он бурно реагировал на все, что происходило на сцене. Но больше всего, почти фанатично, был влюблен он в искусство цирка. Быть может, за тот аскетический образ жизни, на который добровольно шли цирковые актеры ради мастерства и поддержания формы, за полную самоотдачу и трудолюбие, за риск.

Потому и друзей имел он самых близких в среде жрецов арены, и, в частности, очень дорожил дружбой со знаменитым цирковым клоуном Юрием Никулиным. Никулин и его жена Татьяна всегда радушно распахивали двери дома перед Вольфом Григорьевичем. Столь же сердечными были у него отношения и с талантливым артистом кино Евгением Леоновым и его очаровательной супругой Вандой, с народным артистом, певцом Большого театра Юрием Гуляевым, с Аркадием Райкиным и диктором Центрального радио Юрием Борисовичем Левитаном.

Вместе с тем, я не помню случая, чтобы Мессинг использовал свое знакомство с театральными знаменитостями «для личной пользы», даже самого простительного свойства.

Так, помню, на премьеры спектакля «Варшавская мелодия» в театре Вахтангова долгое время нельзя было достать билетов. И нам стоило огромных усилий уговорить Мессинга позвонить в администрацию театра и хотя бы на ближайшее будущее попытаться заказать билеты. Это было хитрой уловкой с нашей стороны, так как, заказывая билеты на дом, вы потом называете адрес и фамилию, и мы надеялись, что магическое «Мессинг» сработает.

Так оно и случилось. Но нужно было видеть, с какой робкой застенчивостью он называл себя по телефону, словно просил милостыню.

А когда на другом конце провода сказали, что, конечно же, для Мессинга билеты найдут даже на завтра, он совсем стушевался, нервно затеребил пальцами пуговицы пиджака и, что-то ворча про себя, удалился в гостиную.