Гибель подполья

Гибель подполья

В годы Великой Отечественной войны подпольные организации и группы существовали в сотнях больших и малых городов и поселков. И все они, в отличие от партизанских отрядов, рано или поздно были разгромлены спецслужбами оккупантов, не уцелела ни одна. Спаслись лишь отдельные их участники, которым по разным причинам просто повезло. Видимо, существует какая-то скрытая закономерность, до конца еще исследователями не познанная. Трагический конец наступает, по нашему мнению, в силу сплетения ряда обстоятельств.

Гораздо реже, чем принято считать, провалы происходили из-за прямого предательства кого-либо из подпольщиков. При этом не следует считать предательством, когда арестованный, не выдержав изощренных пьпок или пыток членов его семьи, начинал давать показания. Об этом можно только горько сожалеть, но обвинять в этом никого нельзя. Видимо, существует предел мучений, которые способен выдержать человек, у каждого он свой, и предугадать его заранее невозможно.

Но куда чаще спецслужбы оккупантов, особенно СД и ГФП, использовали свои специфические контрразведывательные методы, вычисляли подпольщиков и разведчиков. Не следует забывать, что в этих спецслужбах работали не только садисты-костоломы, но и высококвалифицированные специалисты сыска.

В небольших городах была своя особенность. Здесь, повторимся, русские полицейские часто еще с довоенных времен лично знали многих местных жителей, а потому могли брать под наблюдение тех, кто, по их представлениям, мог стать подпольщиком.

Наконец, в жизни почти каждого подпольщика наступал критический момент невыносимой психологической усталости, когда от непрестанного нервного напряжения, мобилизации всех душевных сил выдержка сдавала и человек начинал совершать ошибки. Ослабевала бдительность, порой приходило обманчивое чувство собственной неуязвимости.

Можно предположить, что у Дмитрия Иванова были сильные подозрения на принадлежность к подполью его одноклассников Тони Хотеевой и Коли Евтеева. Антонину, к тому же, он невзлюбил еще со школьных времен. Возможно, из-за пустяка, к примеру, когда-то она могла отказать ему на танцах. А может, и потому, что она была активной общественницей. Он определенно подозревал Клавдию Антоновну Азарову и с большим недоверием относился к Викторину и Олимпиаде Зарецким. Но всего этого было недостаточно, чтобы нанести по подполью сильный и действенный удар.

Роковую ошибку совершил, увы, сам Алексей Шумавцов, когда принял в группу Прохора Соцкого. Этот тихий, неприметный, с абсолютно незапоминающейся внешностью парень, родом из деревни Игнатовка, в нескольких километрах от Людинова, появился в городе совсем недавно и поступил на работу на локомобильный завод. Сначала он был разнорабочим, а потом сделался кладовщиком в ремонтно-строительном цехе. У его деревенской семьи были какие-то давние отношения с бывшим мастером, а теперь начальником этого цеха Федором Ивановичем Гришиным, на квартире которого он и поселился. Платил Прохор за жилье скорее всего продуктами, за которыми раз в неделю ходил в родную деревню.

Начальником цеха Гришин был старательным. Имея в своем подчинении свыше ста рабочих, он лично руководил восстановлением производственных цехов завода, электростанции, ремонтом зданий немецкой комендатуры, полиции и тюрьмы, а также квартир немецких офицеров. Позднее, в 1943 году, он выехал с немцами в Минск, где в должности мастера работал на военном заводе под началом того же майора Бенкендорфа.

Как попал Прохор Соцкий в организацию, кто его порекомендовал, или привлек сам Алексей — остается неизвестным, вернее, есть несколько противоречивых свидетельств, разобраться в которых сегодня невозможно. По законам конспирации привлекать Соцкого, даже «втемную», было никак нельзя: за несколько месяцев его четыре (!) раза на два-три дня задерживала полиция. Как-то возили в Жиздру, где предлагали стать полицейским, но он якобы отказался. Однажды его даже допрашивал начальник ГФП майор войск СС Айзенгут.

Нам неизвестно, знал ли Шумавцов об этих задержаниях или нет. Сам Соцкий на следствии утверждал, что рассказывал об этом Алексею, но проверить это невозможно.

Загадочным остается и то задание, которое Шумавцов дал Соцкому: составить список работников завода, сотрудничающих активно с оккупационными властями. Загадочным потому, что сам Шумавцов, работающий уже с первых дней оккупации, т. е. больше года, знал всех ответственных работников завода, начиная от управляющего Ивана Мамонова и до бригадира вахтеров, куда лучше Соцкого, на заводе, да и вообще в городе новичка.

Возможно, Шумавцов хотел сопоставить список Соцкого с собственными наблюдениями.

Как бы то ни было, Соцкий, повторяем, то ли по недомыслию, то ли сознательно, но, работая под дурачка, обратился за помощью к… своему домохозяину.

Федор Гришин, как установил на своем заседании 30–31 января 1953 года военный трибунал войск МГБ Тульской области, был еще в марте 1942 года привлечен комендантом фон Бенкендорфом к секретному сотрудничеству, он должен был выявлять рабочих, недовольных оккупационным режимом, и доносить о них. Именно он и выдал в конечном счете группу Алексея Шумавцова, за что и был осужден к двадцати пяти годам заключения в лагерях.

Как показал на суде сам Гришин, Соцкий сообщил ему не только о самом задании, но и то, что получил его от электромонтера Алексея Шумавцова.

Гришин пообещал Соцкому (разговор происходил у них дома, по окончании рабочего дня) помочь в составлении такого списка, а сам на следующее утро рассказал обо всем своему приятелю, тоже немецкому агенту бухгалтеру Федору Алексеевичу Степичеву.

Степичев разволновался, сказал Гришину, что его сын Сергей, работающий вместе с Шумавцовым, давно подозревает Алексея в принадлежности к подполью, в частности, в том, что тот причастен к совершенным на заводе диверсиям.

Степичев заявил Гришину, что им следует немедленно сообщить обо всем майору Бенкендорфу. Они тут же пошли к коменданту, у которого, как известно читателю, был на заводе свой кабинет, где он регулярно проводил часть рабочего дня. Бенкендорф внимательно выслушал устный донос двух предателей, остался весьма оным доволен и велел им тут же написать письменное заявление и отнести его в полицию старшему следователю Иванову. Прямо в кабинете Гришин и Степичев составили требуемое заявление и подписали его. Однако в полицию донос отнес один Гришин и вручил там лично, из рук в руки, старшему следователю Иванову в присутствии немецкого унтер-офицера Вилли Крейцера. Спустя день-два, 31 октября 1942 года, по приказу Иванова полицейский Горячкин арестовал Александра Лясоцкого. Днем позже он же арестовал Марию Лясоцкую, а другие полицаи взяли Антонину и Александру Хотеевых. Задержали еще несколько человек, в том числе и Соцкого, которого, однако, по распоряжению Бенкендорфа, тут же освободили. Через несколько дней освободили еще кое-кого: либо против них полицаи не нашли достаточно улик, либо решили взять их под плотное наблюдение для выявления связей. Зину Хотееву спасло от ареста счастливое стечение обстоятельств: она в это время находилась в отряде и домой так больше и не вернулась.

Алексей Шумавцов 1 ноября уже знал об аресте Шуры Лясоцкого и совершил ошибку: вместо того чтобы немедленно скрыться, оторваться от наблюдения (если такое было) и уйти в лес к партизанам, он вышел утром на работу. Менять износившуюся проводку на улице Калинина. Его сняли прямо со столба. Подъехала крытая машина, из нее вылез полицай Сергей Сахаров, направил на Алексея автомат и крикнул: «Слазь!» Когда Алексей спустился, полицай велел ему сбросить с ног «кошки» и сам забросил их в кузов — не оставлять же казенное добро на улице.

В тот же день и тоже на рабочем месте был схвачен Анатолий Апатьев.

Тут мы тоже встречаемся с несколькими загадками. Из показаний и Гришина, и Соцкого явствует, что Прохор назвал своему домохозяину и начальнику фамилию одного Шумавцова. Почему же, в таком случае, были арестованы Щура и Мария Лясоцкие, Апатьев, сестры Хотеевы, задержаны другие подпольщики? Можно сделать два предположения. Первое — Гришин и Соцкий не все рассказали на следствии. Второе — очень профессионально сработал Дмитрий Иванов, в считаные дни и часы выявил и проследил связи Шумавцова. Тем более что всех этих ребят и девушек он знал лично.

Не исключено, впрочем, что имело место и первое, и второе. Следователь Владимир Иванович Киселев рассказывал, что Соцкий Прохор Борисович на суде по делу Иванова в марте 1957 года отказался от своих показаний, данных в ходе предварительного следствия. За дачу заведомо ложных показаний он был привлечен к уголовной ответственности по ст. 95 УК РСФСР. Соцкий признал себя виновным в этом, пояснил, что правдивые показания о своей роли — случайном провале группы Алексея Шумавцова — он давал именно на предварительном следствии по делу Гришина Ф.И. в 1953 году и по делу Иванова в 1956 году. На суде же, по делу последнего, у него не хватило смелости публично, в присутствии сотен жителей города, повторить это. Он смалодушничал и готов нести за это ответственность.

Ему грозило наказание сроком до 2-х лет лишения свободы. Однако дело по его обвинению было прекращено на основании Указа Президиума ВС СССР от 1 ноября 1957 года об амнистии в ознаменование 40-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции. В статье 5 этого Указа говорилось: «…прекратить производством все следственные дела и дела, не рассмотренные судами, о преступлениях, совершенных до издания настоящего Указа, за которые законом предусмотрено наказание в виде лишения свободы на срок до 3-х лет…»

Так закончилась еще одна драма.

По словам Соцкого, он знал о принадлежности к организации Анатолия Апатьева, Николая Евтеева, Георгия Хрычикова, но Гришину, мол, назвал фамилию лишь Шумавцова. О расстреле подпольщиков ему 8 ноября рассказал Михаил Цурилин.

Трое оставшихся в живых ребят ушли после освобождения Людинова на фронт, и все трое погибли в боях. Николай Евтеев был убит почти сразу — 23 декабря 1943 года, Михаил Цурилин ненамного позже — 21 февраля 1944 года, а Виктор Апатьев погиб последним уже в 1945 году. Соцкий знал это точно, потому что служил с ними в одной дивизии.

Так что же происходило в стенах людиновской тюрьмы и за их пределами в ту роковую первую неделю ноября 1942 года?

Из показаний оставшихся в живых арестованных людиновцев, а также бывших полицейских, нам известно почти все.

Авторы не считают возможным для себя как-то развертывать эти показания, акцентировать их. Полагаем, что живописать пером сторонних людей, не испытавших даже подобия перенесенных подпольщиками в полицейском застенке мук — непристойно и неэтично. Читатель и без этого может представить и прочувствовать всю меру страданий их в предсмертные часы, равно как и всю мерзость и глубину падения палачей.

Мария Ярлыкова (арестована за то, что ее зять Александр Королев был в партизанах. Он погиб в 1943 году).

«Я сидела в женской камере четверо суток. Допрашивал меня Иванов. Я по ошибке назвала его товарищем. Он на меня заорал: «Я тебе не товарищ, а господин».

Однажды меня привели на допрос в полицию, там я увидела Анатолия Апатьева. Он мне рассказал, что их зверски пытают, что ему Иванов велел дать 29 розог.[28]

Я сама слышала доносившиеся из кабинета дикие крики Шумавцова и Лясоцкого. Меня тогда не успели допросить и увели обратно в камеру. Потом я подсчитала, что из двадцати семи человек, находившихся тогда в тюрьме, расстреляли двадцать одного».

Когда-то, в сороковые и пятидесятые годы, в книгах о войне можно было прочитать о том, как гордо молчали под пытками захваченные в плен партизаны. Это неправда, молчать под пытками невозможно. Люди не могут удержаться от крика, когда их порют шомполами, загоняют иголки под ногти, водят по коже пламенем паяльной лампы, пропускают через тело электрический ток. Они кричат, иногда матерятся… Пока не потеряют сознание.

А когда приходят в себя, после того как окатят их ведром холодной воды, то думают не о том, чтобы, стиснув зубы, назло мучителям сдерживать крик и стоны, а чтобы не проговориться, не выдать товарищей… Увы, это не всем удавалось. Однако мы с достоверностью знаем, что ни Шумавцов, ни Лясоцкий, ни Апатьев, ни Мария Михайловна, ни сестры Хотеевы не выдали никого…

Уже известная читателю семнадцатилетняя девушка:

«Мария Лясоцкая пришла с допроса его [Иванова] вся избитая. Бурмистрову Акулину избивали Иванов и Стулов за то, что ее сын был в партизанах. Я сама видела на ее теле следы ужасных побоев».

Сын Бурмистровой Николай точно был в партизанах. Его схватили при переходе линии фронта и раненого доставили в ГФП. Установив, что перед этим он посетил дом партизана Николая Рыбкина, немцы велели полицаям арестовать его семью…

Мария Моисеева (в замужестве Тарасова):

«Лясоцкую Марию и Бурмистрову Акулину приводили в камеру с допросов избитыми, платья на них были разорваны. Лясоцкая даже не могла сама держаться на ногах.

Шумавцов и Лясоцкий, с которыми мы переговаривались через дыру в стенке, рассказывали, что их сильно избивал Дмитрий Иванов».

Капитолина Астахова:

«Меня арестовали за брата-партизана…

Я сама слышала за дверью звуки ударов и ужасные крики Алеши Шумавцова».

Володя Рыбкин (ко дню ареста ему было четырнадцать лет):

«Меня допрашивал Иванов. Избивал резиновой плеткой. Угрожал паяльной лампой. Потом снял со стены саблю и ударил ею несколько раз. Потом меня по его приказу били еще Егор Сухорукое и Стулов.

Шумавцова, Лясоцкого и Апатьева избивали на допросах у Иванова. Я сам видел кровь на лице Лясоцкого после его возвращения с допроса. Лясоцкий в камере рассказывал, что его избивал Дмитрий Иванов. Я сам видел, как полицейские, фамилий не Помню, били Шумавцова ногами прямо в коридоре КПЗ. Из камеры я слышал крики Апатьева, Шумавцова и Лясоцкого во время допроса в дежурке КПЗ».

Они очень спешили, следователи и просто полицаи. Еще бы! Впервые они вышли не просто на подозреваемых, или родственников партизан, таких в Людинове и округе было множество, а на настоящих подпольщиков, имеющих, похоже, связи и с бригадой, и с Красной Армией. А потому вели допросы круглые сутки, и в помещении полиции, и прямо в КПЗ, чего вообще-то делать не полагалось.

Георгий Хрычиков:

«Меня арестовал 2 ноября 1942 года Егор Сухоруков. Когда привели в полицию, там уже находились Шумавцов, Лясоцкий, Анатолий Апатьев, сестры Хотеевы, Володя Рыбкин. Оттуда полицейские под командой отвели нас в тюрьму.

Я находился в одной камере с Апатьевым и Рыбкиным. Через два дня к нам перевели Шумавцова и Лясоцкого. Они были сильно избиты. У Шумавцова были выбиты зубы. Он рассказал, что его допрашивал Иванов. Он издевался над ним, потом выбил зубы.

То же самое рассказывал и Лясоцкий.

Меня допрашивали Иванов и еще несколько полицаев. Немцев не было. Иванов обвинил меня в том, что я участник группы Шумавцова, что я связан с партизанами. Я ни в чем не признавался. Тогда Иванов приказал мне положить голову на стол. Я вынужден был подчиниться. Иванов два раза сильно ударил меня по шее резиновым шлангом, требуя, чтобы я во всем сознался. При этом он приговаривал: «Вся ваша свита попалась». Затем он стал бить меня по лицу. Я тоже ничего не сказал. Он замахивался на меня саблей, угрожал отрубить голову. Я молчал. Тогда Иванов велел дать мне двадцать пять розог. Меня раздели, сняли штаны, задрали рубашку, заставили лечь на скамейку, и двое полицейских стали бить меня шомполами.

Потом бросили в камеру. Вся спина у меня была в крови.

Вслед за мной допрашивали сестер Хотеевых.

Молодцом держался маленький, щуплый на вид Володя Рыбкин. Весь избитый, оборванный (у него почему-то оставался только один ботинок, вторая нога была босая), он даже пританцовывал в камере, приободряя нас всех.

В тюрьме я пробыл восемь дней. Меня допрашивали еще три раза и дали еще двадцать шомполов».

Егор Сухорукое, бывший полицейский:

«Я сам видел, как Иванов зверски избивал шомполом и резиновой трубкой Хотееву прямо в камере. Он также бил Шумавцова, Лясоцкого и других арестованных».

Когда следствие перешло к эпизоду с группой Шумавцова, нервы Иванова по-настоящему дрогнули. Он засуетился, стал отрицать какое-либо свое к нему причастие. Уже не в состоянии придавать своим ответам на вопросы следователей хоть какое-то правдоподобие, он даже утратил способность сопоставлять даты.

Он отказался признать, что получил письменный донос от Гришина. Потом стал утверждать, что все эти аресты происходили в октябре 1942 года, когда он находился в командировке в Бытоше у Стулова. Что дело Шумавцова вел Хабров, а он, Иванов, приехал лишь к его завершению и только однажды допрашивал Лясоцкого.

Опровергнуть эти утверждения никакой трудности не представляло. По показаниям полицейских Ивана Апокина и Василия Стулова, Иванов ездил в Бытошь не в октябре, а летом. К слову сказать, сам Стулов в это время в Бытоше уже не служил, в сентябре еще был переведен в Людиново и в ноябре участвовал в допросе подпольщиков группы Шумавцова вместе с… Ивановым.

Все допрошенные поодиночке полицаи, бывший следователь Хабров и уцелевшие подпольщики показали, что аресты производились по приказам Иванова, а само следствие, вернее, допросы арестованных велись под его руководством и при его личном участии.

Из арестованных подпольщиков отпустили после допросов только Георгия Хрычикова, у которого дома при обыске ничего не нашли, и Марию Кузьминичну Вострухину — после трех дней содержания в КПЗ.

У других арестованных было найдено оружие, взрывчатка, гранаты, бикфордовы шнуры, листовки, даже одна английская магнитная мина — неопровержимые улики.

Шумавцова, как рассказала вернувшимся после освобождения родителям Алексея бабушка Евдокия Андреевна, на обыск привозили домой. Руки у него были связаны за спиной проволокой, все зубы спереди выбиты. Вот так, со связанными руками, Иванов заставлял его лазать на чердак. Кроме Иванова, обыск проводили также полицейские Семен Исправников, Сергей Сахаров и Александр Сафонов.[29]

Или они плохо искали, или Шумавцов умел-таки хорошо прятать… Во всяком случае, когда в 1952 году в доме проводили ремонт, то под крышей были найдены немецкая винтовка, пистолет «парабеллум», солдатская шапка, несколько листовок. Нашли тщательно завернутый, а потому прекрасно сохранившийся комсомольский билет Алексея. Откуда взялся у Алексея «парабеллум»? Об этом стало известно из рассказа подпольщика Георгия Хрычикова. Однажды в июне 1942 года они вдвоем с разведывательной целью пошли в лес. Прикрытием служили пропуска, разрешающие покос травы. В лесу они наткнулись на телефонный провод, и тут Алексей вдруг предложил:

— Давай уничтожим немца…

— Но как? — спросил Хрычиков.

— Вырежем метров двадцать провода, немцы пошлют связиста на устранение обрыва на линии, тут мы его и возьмем.

Георгий согласился, и они тут же распределили роли. Первую часть плана — вырезать кусок провода — было выполнить просто. Труднее далось напряженное ожидание в кустах. Действительно, минут через тридцать появился немецкий солдат на велосипеде. Когда он слез наземь и приступил к наращиванию провода, ребята набросились на него, и Алексей нанес ему смертельный удар финским ножом. Собственным ножом солдата… Потом вынул из пристегнутой к поясу кобуры тяжелый «парабеллум». Нам неизвестно, удалось ли Алексею в оставшиеся до гибели недели пустить в ход захваченное оружие.

В камерах предварительного заключения было грязно, сыро и холодно, к тому же заключенные голодали — лишь один раз в день им давали какую-то жидкую баланду. Мисок не полагалось, вместо них пользовались ржавыми консервными банками.

По свидетельству оставшихся в живых, ребята и девушки трогательно заботились друг о друге, особенно после возвращения с допросов. Смывали кровь, делали примочки, ободряли, как могли. Они прекрасно сознавали, что надеяться на чудо не приходится, жить им осталось считаные дни, а то и часы. Нет, они не были фанатиками, не готовность к самопожертвованию ради прекрасной, но отвлеченной идеи подвигала их на путь бескомпромиссной борьбы с врагами Отечества, народа и — каждого их них в отдельности.

Право на жизнь действительно первое и самое главное право, данное нам от рождения. Но ведь и право народа на существование складывается из прав на жизнь каждого члена общества. И бывают ситуации и обстоятельства, когда эти права — каждого и всех — настолько сплетаются, что образуют некое нераздельное единство. Осознание этой общей судьбы — всего народа в целом, и каждого его сына и дочери в отдельности — и позволяет человеку сознательно идти на смертельный риск. Таким обстоятельством в жизни подавляющего большинства всех людей, населяющих тогдашний Советский Союз, и была Великая Отечественная война.

Воинский долг перед Отечеством означал для каждого патриота долг перед народом, перед своей семьей, перед самим собой. Спасение своей жизни было немыслимо для них без спасения Отечества.

…Меж тем приближалась развязка.

Мы не знаем, каким образом, но полиция и ГФП правильно рассчитали, что наиболее вероятным, к тому же ближайшим к городу местом встречи подпольщиков со связными отряда должен быть лес, подступающий к Людинову с юго-восточной стороны от деревни Войлово.

И тогда майор Бенкендорф поставил перед старшим следователем Ивановым задачу: используя арестованных руководителей подполья (то, что таковыми являются Шумавцов и Лясоцкий, было ясно с самого начала), захватить партизанских связников. Для этого можно посулить молодым ребятам жизнь. Можно не сомневаться, что майор выполнил бы свое обещание. Он был искренне убежден, что самыми верными прислужниками становятся те, кто по малодушию либо корысти ради отрекается от своих… Потому как для них нет обратной дороги. Иванов думал иначе. Он лучше знал этих ребят и был уверен, что, раз уж они выдержали испытание внезапностью ареста (а это уже само по себе сильнейшее потрясение, даже если тебя при этом и пальцем не тронули) и последующими жестокими избиениями, то их уже не купишь обещанием сохранить жизнь — да и не поверят они ему. Лично он бы — не поверил.

И все же, выполняя приказ, Иванов предложил Шумавцову и Лясоцкому (он догадывался, что только они могут точно знать и место, и дни встреч со связниками) пойти на сотрудничество.

Получив презрительный отказ, Иванов не удивился и не обозлился — на другое он всерьез и не рассчитывал. Но в глазах Бенкендорфа дело нужно было довести до конца. С этой целью он решил вывезти Шумавцова и Лясоцкого в лес, начинавшийся почти сразу за последними домами на улице Войкова, и хотя бы по их поведению определить возможные места встреч.

4 ноября, ранним утром, группа захвата на двух подводах отправилась в сторону деревни Войлово. На одной разместились, посадив между собой связанного Шумавцова, полицаи под командованием самого Иванова, на второй подводе под старшинством следователя Хаброва везли Лясоцкого.

Проехав улицу Войкова (мог ли Шура предположить, когда миновали они его родной дом, что когда-нибудь эта улица будет носить его имя?), подводы остановились на просеке лесного массива, и две группы полицаев двинулись цепью с разных сторон по направлению к деревне. Оружие держали наготове, ожидая с минуты на минуту столкновения с партизанами. Иванов внимательно наблюдал за Шумавцовым и не заметил на его лице ни малейших следов какого-либо волнения, тем более тревоги.

Алексей и в самом деле не волновался: была среда, а регулярные, очередные встречи с Посылкиным и кем-нибудь из его сопровождающих происходили по пятницам.

Примерно через час блужданий группа Иванова наткнулась на остатки выгоревшего костра. Никаких других следов партизан обнаружено не было.

Полицаи вернулись обратно ни с чем.

Через день, в пятницу 6 ноября, Иванов повторил экспедицию. На этот раз отряд уже не делился на группы — к кострищу пробирались в одной цепи, загибая ее с флангов. Рядом с Ивановым шел немецкий унтер-офицер из ГФП, следователь Хабров, полицейские Доронин, Горячкин, Сафронов, Селифонтов…[30]

В отряде еще не знали об арестах в Людинове, и на условленном месте ждали кого-нибудь из городских разведчиков связные Афанасий Посылкин и Петр Суровцев.

Вот что показал следствию и суду сам Дмитрий Иванов: «Когда мы прошли по улице Войкова и вышли из города в лес, Шумавцов закричал, чтобы партизаны спасались, что с ними идут немцы. После этого партизаны обстреляли нашу группу и убили одного полицейского, Сафронова Александра. Партизаны отошли в глубь леса, мы не решились их преследовать и пошли обратно в Людиново. Полицейские несли труп убитого Сафронова. Когда мы шли лесом и были недалеко от улицы Войкова, немец приказал мне расстрелять арестованных Шумавцова и Лясоцкого. Я в свою очередь приказал двум полицейским, фамилий их не помню, расстрелять арестованных. Шумавцов и Лясоцкий были расстреляны там же в лесу. Я не стал смотреть, как их расстреливают, и пошел вместе с другими в Людиново».

Знакомый уже следствию ход: мол, я, Иванов, только (!) приказал другим расстрелять, и то по указанию немца, а сам даже не стал смотреть, надо полагать, берег свои нервы. Тут, правда, возникает сомнение, чтобы немецкий унтер-офицер, которому поручено было всего лишь проследить за захватом партизанских связных, взял на себя ответственность отдать приказ на расстрел двух основных подследственных. Дисциплина в немецкой армии была строгая, служебная иерархия соблюдалась неукоснительно, и подобное самоуправство было просто невозможно.

А вот что показал следствию полицейский Михаил Доронин:

«Я вместе с другими полицейскими нес на носилках труп убитого полицейского Сафронова. Иванов с арестованными Шумавцовым и Лясоцким шел позади нас. С Ивановым тогда был немец и полицейский Селифонтов. Мы шли лесом. Вдруг позади раздались выстрелы. Через несколько минут Иванов вместе с немцем и Селифонтовым догнали нас и пошли вместе с нами. Арестованных Шумавцова и Лясоцкого с ними уже не было. Тогда я понял, что они расстреляны».

Следователь Иван Хабров по этому поводу показал, что на обратном пути Иванов отстал вместе с арестованными, потом сзади в лесу раздались выстрелы. Через некоторое время Иванов нагнал Хаброва и сказал ему: «Дело закончено».

Все допрошенные по этому эпизоду полицаи подтверждали, что на опушке леса убили арестованных именно Дмитрий Иванов с неизвестным им немцем.

В процитированном выше показании Иванова значение имела лишь одна фраза: Шумавцов крикнул партизанам, чтобы те спасались. Этот последний подвиг Алеши Шумавцова, послуживший причиной немедленной расправы, нашел подтверждение и в других показаниях.

Зина Хотеева засвидетельствовала, что, вернувшись В отряд, Афанасий Посылкин рассказал ей и другим товарищам, что когда он с Петром Суровцевым ходил на встречу в условленное место, то услышал крик Шумавцова, чтобы партизаны скрывались. Он, Посылкин, увидел его рядом с полицаями. Они с Суровцевым стали отстреливаться, убили одного полицейского и скрылись в лесу.

Подтвердил позднее этот факт и Петр Суровцев. Добавил только, что и Шура Лясоцкий тоже крикнул: «Если много вас, помогите, а нет, бегите!»

На следующий день увели из тюрьмы на казнь Антонину и Александру Хотеевых, Анатолия Апатьева, Акулину Бурмистрову и оставшегося безымянным военнопленного. По слухам, их расстреляли за железнодорожным мостом через Сукремльское водохранилище близ железнодорожной ветки, ведущей к станции Людиновое. После освобождения Людинова Зина Хотеева сама ходила туда — там было обнаружено множество трупов, но ни сестер Хотеевых, ни Анатолия опознать среди них не удалось. Были и другие слухи — что их расстреляли возле железнодорожного моста через Ломпадь, а тела спустили в прорубь…

Останки Шумавцова и Лясоцкого были обнаружены весной 1943 года, когда сошел снег, войловским пастухом в пятистах метрах от улицы Войкова. Тело Лясоцкого опознал его одиннадцатилетний двоюродный брат по материнской линии Геннадий Кульганик. Тело же Шумавцова оказалось обезглавленным, его опознали лишь по одежде и меткам на белье. Обезглавлено… Немецкий унтер-офицер не мог знать, что по русскому обычаю в каждой телеге непременно положено быть топору. Особенно если ехать предстояло в лес, к тому же в предзимнюю пору. Зато об этом прекрасно знал сын крестьянина и возчика Дмитрий Иванов. Поэтому сходить за топором к телеге мог только он…

Найденные тела убитых тогда же и там же в лесу были закопаны. Их перезахоронили в одном гробу на городском кладбище с воинскими почестями уже после освобождения Людинова.

В те же первые числа ноября были арестованы две партизанские семьи — Лясоцких и Рыбкиных. Кроме уже взятых ранее Александра и Марии Лясоцких, полицаи отвели в тюрьму их отца Михаила Дмитриевича, мать Матрену Никитичну; сестер: шестнадцатилетнюю Нину, четырнадцатилетнюю Лидию, шестилетнюю Зою; восьмилетнего брата Николая и двухлетнюю дочь Марии Тамару. В доме Рыбкиных полицаи схватили жену партизана Екатерину Николаевну и сына-подростка Володю. Словно чуя приближение беды, Рыбкина отнесла накануне трехлетнюю дочку Веру к бабушке, но девочку и там разыскали всезнающие полицаи.

На следствии Иванов утверждал, что арестовал семьи Лясоцких и Рыбкиных по прямому приказанию Бенкендорфа. Возможно, это и правда. Но Бенкендорф никак не мог знать, что в этих семьях только трое взрослых, все остальные — подростки и дети, в том числе совсем малолетние, к примеру он не мог, разумеется, знать, где находится трехлетняя Вера Рыбкина, если вообще подозревал об ее существовании. Но все это прекрасно знали Дмитрий Иванов и его ищейки.

Допускаем, что приказ расстрелять семьи поступил от Бенкендорфа, но почти наверняка — в общей форме. В любом случае, Иванов, заговори в нем чуть-чуть совесть и слабое желание, мог спасти хотя бы двух-трехлетних детей, «не разыскать» у бабушки ту же Веру Рыбкину… Нет, он лично ночью с отделением палачей — шесть человек, старший Михаил Доронин, дошел почти до самого места казни, дождался выстрелов, принял доклад Доронина, а затем велел ему пересчитать трупы. Их должно было быть одиннадцать — к девяти членам семей присоединили Марию Лясоцкую и Володю Рыбкина.

Доронин, командовавший расстрелом, из пяти, кроме него, участников преступной акции, смог припомнить только одного Павла Птахина. Позднее стали известны фамилии еще двоих — Носов и Николай Растегин.

Утром с заданием пересчитать трупы (очень волновал его этот момент!) Иванов послал к месту казни еще и следователя Хаброва. Когда убитых пересчитали, то одного не хватало — трупа Володи Рыбкина. За его поимку Иванов — не Бенкендорф! — назначил премию.

Как происходила чудовищная расправа, рассказал на суде чудом спасшийся сам Володя Рыбкин:

«В ночь с 5 на 6 ноября[31] меня вывели из КПЗ во двор, где была моя мать и сестренка. Там же была семья Лясоцкого из 8 или 9 человек. Нас охраняли полицейские. Затем нас повели по направлению к железнодорожной станции Людиново. Из числа полицейских помню Доронина.

До железнодорожного моста вместе с полицейскими шел и Иванов Дмитрий Иванович.

Иванов остался На мосту, а нас повели дальше. Когда нас отвели метров за 250 от моста и мы проходили мимо разрушенного подвала, раздались выстрелы. Я в тот момент нес на руках свою двухлетнюю сестренку Веру. Сестренка была убита у меня на руках. Я машинально упал в подвал. Там уже было несколько трупов. Сверху на меня стали падать еще трупы. Я затаился. Полицейские еще несколько раз выстрелили в подвал. Кто-то из них говорил, что нужно бросить в подвал пару фанат, однако вместо этого они бросили сверху две половинки от ворот и ушли.

Через несколько минут я выбрался из подвала, посмотрел, увидев, что полицейские были на мосту, подождал, а затем отполз в лес и пошел в город Людиново к своей бабушке Потаповой, ее звали Анна Павловна.

Я прятался несколько дней у родственников в городе Людиново, а затем ушел в лес к партизанам. У партизан я был дня три. В начале декабря 1942 года в штабе партизанского отряда мне приказали пойти в Людиново вместе с партизаном Посылкиным Афанасием и Щербаковым Семеном.

Мы пошли. На окраине Людинова меня и Щербакова Семена задержали полицейские. Посылкин остался в лесу, за городом, он велел нам зайти в больницу, пояснил, что Щербаков знает зачем…»

Ни партизаны, ни сам Володя Рыбкин не знали, что его ищут, что за его поимку назначена награда. Именно поэтому Володю не только опознал, но и задержал с удовлетворением вместе с его спутником Семеном полицай Фирсов Петр, за что и получил вожделенную награду, а именно — козу…

В полиции Иванов допросил Рыбкина, выяснил, как тому удалось спастись от расстрела. Потом стал допытывать, где располагается партизанский отряд, расстелил перед подростком карту-километровку и потребовал указать на ней стоянку партизан. Рыбкин не отрицал, что был в отряде, но сказал, что показать базу на карте не может, так как в картах не разбирается…

С Щербаковым дело обстояло иначе. При обыске у него нашли несколько записок. Одна из них была адресована медсестре городской больницы Марии Ильиничне Беловой. Писала ее племянница, партизанская медсестра Капитолина Калинина. Семилетний сынишка Калининой Мища оставался в городе на попечении Беловой.

В записке содержалось также указание командира отряда, уже знавшего об арестах в городе, Клавдии Азаровой немедленно уходить в отряд. Так как Белова никак не могла знать псевдонима Азаровой «Щука», Золотухин вынужден был проставить ее инициалы — К.А.

Другая записка вроде бы предлагала уходить в отряд и обоим военнопленным врачам — Соболеву и Евтеенко.

На одном из допросов Иванов категорично заявил, что найденные у ребят записки он отнял, а самих партизанских связных отпустил подобру-поздорову.

Писарь полиции Василий Машуров на допросе показал:

«Иванов и Посылкин [полицейский Сергей Мих. Посылкин — однофамилец Афанасия Ильича] обыскали подростков и нашли у них записки к врачам. От них узнали о связном Посылкине. Иванов и Крейцер устроили операцию…»

Снова лопается, как мыльный пузырь, очередная ложь Иванова.

В самом деле: если Иванов порвал записки, никому ничего не сказав, то откуда о них знал Машуров? Откуда он знал о врачах? Почему, в таком случае, все же были арестованы Азарова и Белова? Почему вышли на след связного Афанасия Посылкина? К тому же, как известно, ни Рыбкин, ни Щербаков не были отпущены, вернее, их до этого использовали, чтобы поймать Посылкина.

Клавдия Антоновна Азарова была арестована ночью 9 декабря на своей квартире. Тогда же полицейский Егор Сухоруков арестовал в ее доме на улице Молотова[32] и Марию Ильиничну Белову.

Примечательно, что Иванов на допросах выдавал себя за спасителя Олимпиады Зарецкой, в присутствии которой (напоминаем, они были соседками по квартире) и была арестована Азарова.

Это вообще абсолютно неправдоподобно. Иванов никак не мог отпустить Зарецкую хотя бы потому, что никогда ее не задерживал.

Олимпиаду Александровну действительно 19 декабря вызывали на допрос, но не в полицию, а в ГФП, к самому Антонио Айзенгуту. Тот выяснял, знала ли Зарецкая о связях Азаровой с партизанами и т. п. К самой Зарецкой у немцев никаких претензий не имелось, допрашивали ее не как подозреваемую, а как соседку и сослуживицу Азаровой.

В доме Беловой несколько дней безрезультатно сидела полицейская засада. А в двадцатых числах декабря ее расстрелял на Вербежическом тракте полицай Василий Стулов. Тогда же после пыток была расстреляна и Клавдия Антоновна Азарова…

Дмитрий Иванов битьем и обманом все же заставил Щербакова отвести его, унтер-офицера Крейцера, следователя Хаброва и группу полицейских в район деревни Вербежичи к тому месту, где его и Володю Рыбкина должен был ждать Афанасий Посылкин. В неравной короткой схватке Афанасия Ильича Посылкина тяжело ранил очередью из ручного пулемета полицейский Селифонтов.

В бессознательном состоянии Посылкин был доставлен в госпиталь, где через несколько часов и скончался, так и не придя в себя.

Щербакова и Рыбкина на сей раз действительно помиловали, скорее всего потому, что они уже никому не были, нужны. Бенкендорф и Иванов могли упиваться достигнутым успехом: группа Шумавцова и Клавдия Азарова ликвидированы, две партизанские семьи — Лясоцких и Рыбкиных — для острастки населения казнены, связник отряда Посылкин убит… Двух мальчишек можно было, сделав жест милосердия, теперь и отпустить… Володю отправили ездовым в немецкий батальон, дислоцированный в поселке Курганье, Семена — в немецкое подразделение, стоящее в поселке Бытошь…[33]

Продолжая утверждать, что он спасал жизни многих соотечественников, Иванов привел и такой пример: дескать, хотя в одной из записок, найденных у Щербакова, фигурировали имена врачей Соболева и Евтеенко, он их арестовывать не стал. Действительно, не стал. На то у Иванова было достаточно известных лишь ему оснований, кроме милосердия и, тем более, патриотизма.

Одна из таких причин могла быть самая банальная: врач Евгений Евтеенко на протяжении двух-трех месяцев лечил раненую руку Иванова, и между ними установились за это время, а потом поддерживались по-своему приятельские отношения. Возможно, Евтеенко и рад был бы от них отказаться, но боялся. За это он впоследствии жестоко расплатился: в сорок четвертом году был осужден военным трибуналом к длительному сроку заключения. Арестовать же Соболева, оставив на свободе его напарника Евтеенко, противоречило всем азам деятельности спецслужб.

Последней жертвой людиновского подполья стал Толя Крылов — тот самый подросток, которого, как показал полицейский Иван Апокин, жестоко избивали в его присутствии Иванов и Посылкин. Этот не по возрасту маленький, но очень смекалистый, с отличной памятью мальчуган действительно был сиротой и воспитывался в Людинове своими родственниками Екатериной Стефановной Вострухиной и ее мужем Алексеем Григорьевичем, у которых было двое и своих детей. Алексей Григорьевич был партизанским связным в одной из подпольных групп.

Расширяя свою разведывательную сеть, Василий Золотухин решил пристроить этого паренька в какое-нибудь немецкое учреждение и обратился за помощью — запиской — за содействием к своей знакомой по мирному времени медсестре Настасии Егоровне Луганской. У этой женщины была дочь — красивая молодая женщина по имени Наташа, обладавшая хорошим певческим голосом. По этой причине на квартире Луганских по воскресеньям собирались на музыкальные вечера немецкие офицеры. Вскоре Наташе удалось через знакомого офицера, своего поклонника, устроить Толю Крылова истопником в немецкую комендатуру, в помещении которой находился и штаб немецкого карательного батальона.

В обязанности Толи входило вечером, по окончании рабочего дня, протапливать все печи и вообще поддерживать в помещениях должную температуру. Ночевал он тут же, вместе с полицейскими охраны.

В кабинете командира батальона висела большая карта района, на ней флажками и условными значками отмечались места, где, поданным немецкой разведки, базировались или передвигались партизаны и т. п. Это была важная информация. Кроме того, Толя слышал разговоры немецких солдат (а он уже понимал язык) и полицейских между собой о потерях партизан и карателей, о намечаемых экспедициях.

Эти сведения, естественно, уходили в отряд, а затем в бригаду и служили партизанам хорошую службу.

Погубила Толю нелепая случайность. Майор, командир батальона, потерял или забыл где-то свои часы и, раздосадо-, ванный к тому же какими-то служебными неприятностями, решил, что их украл работающий в здании русский мальчишка.

Крылова тут же избили, а потом передали в русскую полицию. Там его тоже избили. В конце концов, чтобы избавиться от побоев, мальчишка взял на себя вину: сказал, что действительно украл часы и продал их какому-то мужику на улице, которую все в городе называли по-старому «Грядка».[34]

Дмитрий Иванов и полицейские Василий Попов повели его туда, но нужного дома, разумеется, не нашли. По возвращении в полицию Толю снова жестоко избили. Тогда он сказал, что ошибся, на самом деле покупатель живет на улице Энгельса. На этот раз его повели по новому адресу Николай Чижов и еще один полицейский, чье имя осталось неизвестным.

О том, что произошло дальше, рассказали несколько женщин, проживавших на улице Энгельса.

Мария Прохоровна Фунтикова:

«Я днем пошла за водой, колодец у нас посреди улицы, за два дома от моего. Я видела, как два полицая вели подростка, он был весь избит, без пальто, одежда изорвана.

Когда он поравнялся с колодцем, то бросился туда и утонул. Полицейские хотели туда стрелять, но я закричала… Один из них сделал из веревки петлю и стал набрасывать ему на голову. Тот не давался. Потом пришел отец мальчика и достал труп, я ему помогла. Фамилии не знаю. Позднее он умер, а неродная мать сошла с ума».

Аграфена Ильинична Барсукова показала, что полицейский Николай Чижов закричал ей: «Будешьсвидетельницей, что он сам бросился». «Я видела труп — он весь был избит, в синих полосах от шомполов».

Примерно то же самое рассказала и Александра Андреевна Рысина.

Разногласия у свидетельниц были лишь по поводу судьбы неродного отца Толи — по мнению Барсуковой, он не умер, а погиб позднее на фронте.

По всему выходит, что Дмитрий Иванов повинен еще в одном тяжком преступлении — доведении путем зверских избиений до самоубийства подростка Анатолия Крылова.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Разгром вооруженного националистического подполья в Западной Украине и Прибалтике

Из книги Спецоперации автора Судоплатов Павел Анатольевич

Разгром вооруженного националистического подполья в Западной Украине и Прибалтике Зарождение «холодной войны» тесно увязано с поддержкой Западом вооруженных националистических выступлений в странах Прибалтики и в Западной Украине. В основном борьбу с ними вели


ЛИКВИДАЦИЯ НЕМЕЦКО-ФАШИСТСКОГО ПОДПОЛЬЯ

Из книги Диверсанты Третьего рейха автора Мадер Юлиус

ЛИКВИДАЦИЯ НЕМЕЦКО-ФАШИСТСКОГО ПОДПОЛЬЯ До сих пор идут споры по главному вопросу: соответствовала ли реальной действительности переданная советской стороной западным союзникам разведывательная информация о готовящемся в ноябре 1943 года гитлеровскими спецслужбами


Легенда подполья

Из книги Следствие ведет каторжанка автора Померанц Григорий Соломонович

Легенда подполья Мой тесть несколько раз вспоминал, как Оля одна, на парусной лодке, пересекла Каспийское море и доставила важные бумаги в Красноводск. Но почему-то Ольга Григорьевна никогда не говорила мне об этом красивом эпизоде, напоминавшем мне бегущую по волнам Ал.


Гибель

Из книги Леонид Быков. Аты-баты… автора Тендора Наталья Ярославовна

Гибель Ты ушел туда, откуда не приходят — Так близка была тебе чужая боль… В нашем равнодушном хороводе Ты избрал последнюю гастроль… Из передачи Леонида Филатова «Чтобы помнили…» Чтобы понять, почему погиб Леонид Быков, надо знать, как он жил, – считала его дочь и


Глава девятая Выход из подполья

Из книги Михаил Калашников автора Ужанов Александр

Глава девятая Выход из подполья «5 января 1950 года. Лэнгли, штат Вирджиния Директору ЦРУ. Совершенно секретно. На вооружение Советской Армии принята новая штурмовая винтовка. Приблизительные характеристики оружия и автор разработки пока неизвестны вследствие особых мер


6. В защиту подполья. Борьба с ликвидаторами

Из книги Плеханов автора Иовчук Михаил

6. В защиту подполья. Борьба с ликвидаторами В годы реакции, наступившей после поражения первой русской революции, когда опасность угрожала самому существованию российской социал-демократии, Плеханов вновь «тряхнул стариной», выступив в защиту революционного подполья.


Глава 22. В ТЕНИ ПОДПОЛЬЯ

Из книги Военный летчик: Воспоминания автора Прендес Альваро

Глава 22. В ТЕНИ ПОДПОЛЬЯ В один из жарких майских дней 1957 года я навестил свою тетушку, которая жила в гаванском районе Альмендарес. Моя тетушка да Дидель Пино и его семья - вот единственные мои родственники, живущие в старом гаванском доме на 17-й улице. До недавнего времени


Гибель Зои

Из книги Одна жизнь — два мира автора Алексеева Нина Ивановна

Гибель Зои В последнее время письма от Зои были очень грустные, я чувствовала, что все мужество ее покинуло, что все настоящее и будущее ей кажется беспросветным. В одном из них она написала мне: «Только что я окончила читать Достоевского „Преступление и наказание“,


Еще гибель

Из книги Листы дневника. Том 2 автора Рерих Николай Константинович

Еще гибель Ранней весной 1907 года мы с Еленой Ивановной поехали в Финляндию искать дачу на лето. Выехали еще в холодный день, в шубах, но в Выборге потеплело, хотя еще ездили на санях. Наняли угрюмого финна на рыженькой лошадке и весело поехали куда-то за город по данному


ГИБЕЛЬ

Из книги Павел Мочалов автора Соболев Юрий Васильевич


В УСЛОВИЯХ ПОДПОЛЬЯ

Из книги Без линии фронта автора Жилянин Яким Александрович

В УСЛОВИЯХ ПОДПОЛЬЯ


Люди большевистского подполья Эдвард Карлсон

Из книги Памятные годы автора Буренин Николай Евгеньевич

Люди большевистского подполья Эдвард Карлсон Эдвард Карлсон, семнадцатилетний рабочий-слесарь, был в 1905 году административно выслан из Кронштадта в Олонецкую губернию за хранение нелегальной литературы. Кронштадтская полиция, ограничившись арестом одного Эдварда,


ПИСЬМА ИЗ ПОДПОЛЬЯ (1924–1925 гг.)

Из книги Письма на волю автора Биографии и мемуары Коллектив авторов --

ПИСЬМА ИЗ ПОДПОЛЬЯ (1924–1925 гг.) 25 августа 1924 г.Товарищу С.Хороший друг, милый мой С.!В конце июня первый раз получила возможность написать вам письма. Как я волновалась! Это писание продолжалось с перерывом два дня. Что там я написала, не знаю — не перечитывала, чувствовала


Письма из витебского подполья (октябрь — ноябрь 1942 г.)

Из книги Письма на волю автора Биографии и мемуары Коллектив авторов --

Письма из витебского подполья (октябрь — ноябрь 1942 г.) 3 октября 1942 г.Пока ей (Тоне)[87] тут делать нечего. Пусть она придет в следующее воскресенье. Обстановка очень сложная. Много нового, интересного. Немцы переносят все под землю. Под городом строятся капитальные


В БУДНЯХ РЕВОЛЮЦИОННОГО ПОДПОЛЬЯ

Из книги Письма на волю автора Биографии и мемуары Коллектив авторов --

В БУДНЯХ РЕВОЛЮЦИОННОГО ПОДПОЛЬЯ Свои воспоминания о Вере Хоружей я пишу не как бесстрастный историк-исследователь, равнодушно листающий пожелтевшие страницы архивных документов. Нет, я бережно перелистываю страницы своей памяти, воскрешая в ней живую Веру, такую,