ГЛАВА XVII

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

ГЛАВА XVII

«Я вдыхаю свинец», — сказал он, поняв наконец, что потерял Августу, свою милую сестричку, единственную самозабвенную любовь, какую он испытал, на которой зиждились все его надежды и вся его жизнь. В лирическом стихотворении «Зубчатый утес Драченфелса», которое он послал ей вместе с ландышами, поэт воспевает земной рай, в котором он пребывал с нею вместе, оплакивая его потерю и мечтая об одном —

…У Рейна до скончанья дней

Твою ладонь сжимать в своей.[56]

Позднее, когда Байрон пересек Альпы на лошадях и мулах, где пейзаж прекрасен, как мечта, с блистающими вершинами, расщелинами, ураганами, оглушительным сходом лавин, — он повелевает ей любить его так же сильно, как сам ее любит. Он признается ей в мимолетной связи с Клэр Клермонт и просит не бранить его — ведь глупая девчонка сама пришла к нему, и он был не прочь немного позабавиться новой любовью, чтобы развеяться. Однако при этом Байрон умолчал, что Клэр беременна и отправилась обратно в Англию, «чтобы немного пополнить население этого самого пустынного острова».

На клочках бумаги он записывает строки для третьей песни «Чайльд-Гарольда». Он признается Томасу Муру, что «сочиняет их в полубезумном состоянии, он мечется между метафизикой, горными вершинами, озерами, неугасимой любовью, непроизносимыми мыслями и кошмаром собственных проступков». Но теперь его печаль была не только личной — она слилась с большей, непоправимой трагедией войны. В мае 1816 года, задержавшись на пути в Брюссель из-за поломки его роскошной кареты, Байрон с Полидори и своим знакомцем с детских лет майором Прайсом Локхартом Гордоном посетил поле сражения при Ватерлоо.

Ватерлоо для Байрона оказалось тем же, чем «мадлена» для Пруста[57]. Вспаханные поля, безымянные могилы, назойливые юнцы, продающие шпаги, шлемы, пуговицы и кокарды… Стоять там, а на следующий день вновь галопом нестись через это поле — апофеоз чувств. В записке Хобхаузу Байрон писал, как «презирает и общее дело, и победителей», и, однако, Ватерлоо вдохновило его на создание прекрасных строк, где веселье бала герцогини Ричмонд в Брюсселе контрастирует с громом пушек, открывающим сражение, которое продлится восемь часов и унесет пятьдесят тысяч жизней:

И в этом красном месиве лежат

Француз, германец, бритт — на брата вставший брат.[58]

Эти строки показывают всю глубину Байрона, предупреждавшего об ужасах войны, о бедах войны, и более всего — о безумии войны. В этом он был близок Гойе, который почти в то же самое время писал свои величайшие, исполненные горького негодования полотна, излучающие внутренний свет и изображающие поле брани, где испанские ополченцы и наполеоновские солдаты наносили друг другу жестокие удары.

Пока Байрон соприкасался с мраком истории, Августа оставалась на менее священной почве у себя дома: у детей вечный насморк и озноб, у Августы Шарлотты к тому же признаки замедленного развития, у Джорджины проблемы с нервами, Медора все еще совсем крошка, полковник Ли пребывает в раздражении и испытывает запоздалые подозрения относительно ее интимной связи с Байроном. Их долги столь значительны, что они даже намеревались продать Сикс-Майл-Боттом некоему преподобному Уильяму Пью, однако из этого ничего не вышло, так как выяснилось, что, хотя дом принадлежит им, собственность не распространяется на землю перед домом. Ко всему репутация Августы запятнана, и она понимала, что ее должность фрейлины королевы и скромное жалованье, которое эта должность давала, находятся в опасности.

Байрон любил ее, был одержим воспоминаниями о ней, взывал к деревьям, ручьям, цветам. Но он мог взывать и к Прометеевой мощи, которая погружала его в поэзию, чего не могла сделать Августа. Эней любил Дидону и затрепетал, когда ее тень настигла его далеко в море. Однако он продолжил свой путь к великим завоеваниям, тогда как Дидона бросилась на меч, который взяла у него же. Августа не бросилась на меч — она бросилась к Аннабелле, прося пощады. Аннабелла вступила в секту евангелистов, и теперь ее главной целью, по сговору с Терезой Вильерс, было установить преступность Августы. Она хотела, чтобы Августа признала непоправимый вред, причиненный ею Байрону, признала инцест. «Не думай, что я требую исповеди», — писала она, но именно этого она и требовала. Однако Августа не была полностью сокрушена, она настаивала на своей невиновности: «Драгоценная А., я никогда не причиняла тебе зла, я никогда не злоупотребляла твоим благородством… сознательно я никогда не вредила тебе».

Теперь Аннабелла определила себе роль «ангела-хранителя» и продолжала убеждать Августу, что той следует оставить пагубную надежду когда-либо вновь увидеться с Байроном и быть его другом. И как, вероятно, была раздавлена Августа, когда узнала о предательстве Байрона, который показал ее нежные до несуразности письма двум ее самым большим врагам — Каролине Лэм и леди Мельбурн. В качестве пирровой победы она послала Аннабелле копии писем, которые получала от Байрона. Возмущенная Аннабелла сказала миссис Вильерс: «Это безусловно любовные письма».

Не имея представления обо всех этих заговорах, Байрон продолжал посылать Августе подарки — драгоценности, игрушки для ее детей и для Ады, а также литературные зарисовки своих приключений: вечные поломки кареты, путь в Брюссель, поле битвы при Ватерлоо, щедро политое кровью, музыка и танцы в Бриенце, Фландрия с ее мощеными дорогами, склеп в Кельне с останками одиннадцати тысяч девственниц, Верона, где, как утверждали, находится могила Джульетты. В Милане его чествовали как наследника Петрарки; там же он встретил застенчивого молодого Стендаля и с радостью воспользовался шансом прочитать в Амброзианской библиотеке переписку Лукреции Борджиа с ее дядей кардиналом Бембо.

Для смертного угроза из угроз

Два локона среди ее волос[59] —

писал он об их обоюдной любви к Поупу и обещал подкупить куратора, чтобы тот разрешил ему взять прядь волос Лукреции и переслать Августе.

Он написал для Августы «Альпийский дневник»: «Юнгфрау со всеми ее ледниками, потом Серебряный зуб, сверкающий, словно истина; потом Малый Великан (Kleine Eigher), следом — Большой Великан (Grosse Eigher), и последняя, хотя отнюдь не самая маленькая вершина — Веттерхорн». Однако он напоминает ей, что ни эти красоты, ни пение пастухов, ни сход лавин, ни снежные вершины и облака не могли умерить тяжесть на его сердце. В «Стансах к Августе» он называет ее «одинокой звездой», «нежным пламенем», которое помогает ему бороться с полным саморазрушением. Но именно в «Манфреде», трехактной драме, начатой в Швейцарии и завершенной в Италии, наиболее открыто выражена его любовь к ней.

«В высшей степени дикая, метафизическая и необъяснимая вещь», как он сам сказал о ней, вдохновленная величием Альп, «Фаустом» Гёте и подпитываемая лавой его ярости, горя и мщения. Астарта, носящая имя языческой богини, — сестра Манфреда, который любит ее, но чьи объятия фатальны для нее. Один, высоко в Альпах, в своем готическом замке, Манфред взывает к духам Вселенной, чтобы те даровали ему забвение. Вместо этого появляется Астарта, но она глуха к его мольбам и исчезает в тот момент, когда он хочет ее обнять. Манфред лишается чувств. Его борьба продолжается на ледяных вершинах, его попытка самоубийства не удалась из-за охотника за сернами, который дает ему эликсир жизни; духи и альпийские ведьмы насмехаются над ним как над существом, обуреваемым страстями и стремящимся к вещам, недоступным смертному. С Прометеевой решимостью он борется с этими сверхъестественными силами, включая «коня-гиганта, на котором в виденье Иоанна мчится Смерть», утверждая, что «он собой владеет, свои мученья воле подчиняя», и, умирая, с вызовом говорит аббату: «Старик! Поверь, смерть вовсе не страшна!»[60]

Гёте мог превозносить «Манфреда» за «божественное звучание», но в Англии публикация вызвала злобу и оживление слухов об инцесте. После ее появления в 1817 году драма подверглась резким нападкам. «Дей» и «Нью таймс» писали, что «Манфред спасается бегством от общества… Он повинен в инцесте… Лорд Байрон расцветил Манфреда собственными чертами». Миссис Вильерс в письме к Аннабелле утверждала, что никогда еще не испытывала такого ужаса и отвращения и что Байрон несомненно будет проклят в глазах света. Скрытые в драме обвинения в адрес самой Аннабеллы, которая появляется как «другая женщина» с «холодным сердцем и змеиной улыбкой», едва ли остались ею не замечены. Однако Августе Аннабелла писала в царственном тоне, указывая, что именно та должна сказать Байрону в связи с его вредоносным произведением: «Ты можешь говорить о “Манфреде” лишь с самым решительным осуждением. Он практически выдает тебя и подразумевает, что ты была виновна и после замужества».

Ответы Августы на письма Байрона становились все более уклончивыми, «полными уныния и тумана». Это бесило Байрона, он просил ее быть выше «пошлых людей и тем» — но Августа оставалась заложницей этих «пошлых людей и тем».

В 1819 году из Венеции он написал Августе письмо, которое можно рассматривать как сильнейшее подтверждение его чувств:

Драгоценная любовь моя, я виноват, что не писал тебе, но что я могу сказать? Трехлетнее отсутствие и полная смена обстановки и привычек так все меняют, что теперь у нас не осталось ничего общего, кроме нашей любви и родственных уз, но я никогда не чувствовал и никогда не смогу почувствовать хоть на секунду ослабления той совершенной и безграничной привязанности, которая нас связывает и лишает меня способности по-настоящему любить кого-либо другого. Кем они могут быть для меня после тебя?.. Мы, возможно, были не правы, но я ни о чем не жалею, кроме этой проклятой женитьбы и того, что ты отказалась любить меня, как любила раньше. Я никогда не смогу до конца простить тебя за эту ужасную перемену, но сам я уже не смогу измениться, и если что-либо радует мою душу, то потому лишь, что это напоминает мне тебя.

Августа переслала письмо Аннабелле с категорическим требованием — «сожги его». Аннабелла не стала этого делать. Она сняла с него копию для своей «Histoire», где описывала человека, с которым прожила тринадцать месяцев, а потом, с несвойственным ей милосердием, вернула письмо Августе.