Дорога молодости

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Дорога молодости

Бывший курсант 1-го Тбилисского пехотного училища, участник боев на Марухском перевале написал нам однажды: “...Когда мы вышли в 1943 году на равнину, я закричал “ура” от радости, и все оглядывался, чтобы убедиться, что горы не гонятся следом. А теперь вроде бы и не мешало снова побывать там – в мирной, конечно, обстановке...”

В августе 1963 года такая возможность бывшим воинам представилась впервые.

Это был совершенно необычный поход. В нем приняли участие ветераны боев на перевалах. Они прибыли в Карачаево-Черкесию из самых различных уголков страны – Москвы и Ленинграда, Киева и Баку, Гомеля и Куйбышева, Херсона и Житомира, Донбасса и Николаева, из Курганской, Иваново-Франковской, Винницкой областей и Краснодарского края. Через 20 лет воины снова встретились на тон благодатной земле, которую стойко защищали в трудные годы войны. Когда за спиной осталась первая ночевка у высокогорного озера и две тысячи человек поднялись на гребень хребта Оборонного, колонна впервые беспорядочно раскололась и виной тому было вовсе не отсутствие дисциплины среди альпинистов и участников восхождения. Просто никогда еще не приходилось им подниматься в горы с участниками боев на Марухсном перевале.

Отсюда, с гребня, отлично просматривалась седловина перевала и ледник внизу, и темное, мрачноватое подножие знаменитой вершины Кара-Кая. И участники боев, на которых, понятно, сразу же нахлынули воспоминания с мельчайшими подробностями, стали рассказывать юношам и девушкам о том, что вон под той, например, скалой погибли автоматчики из роты, которой командовал молодой тогда лейтенант Дудин, а там вон, у подножия ледника, усеянного галькой и обломками скал, был окружен немцами и отчаянно защищался взвод разведчиков младшего лейтенанта Толкачева. На четвертые сутки разведчиков осталось двое, и один из них, бывший рядовой Иван Подкопаев, тоже стоит сейчас здесь, на гребне, и рассказывает что-то другой группе молодежи...

С гребня колонна вскоре начала спускаться на ледник. Отсюда один за другим преодолевали крутые осыпи, на которых достаточно одного неосторожного шага, чтобы они начали двигаться, словно живые. Альпинисты и участники похода должны были с перевала вернуться вниз, в Аксаутскую долину.

Участники боев собирались идти дальше, через Сванетию, и все несли на себе. Правда, это было в самом начало пути от места ночевки, а как только начался первый подъем, ребята-альпинисты подошли к бывшим воинам и вежливо, но настойчиво отобрали у них груз, взвалив его на себя.

Старым солдатам идти все равно было нелегко: сказывались и годы, и отсутствие тренировки, и старые раны. Двое – Иван Подкопаев, разведчик 810-го полка, и Владимир Туровский, боец 808-го полка, – шли на протезах, а бывший партизан Геннадий Александрович Томилов на костылях. Им было особеипо тяжело и на спуске с хребта, и при переходе ледника, и на скальном, почти альпинистском подъеме с ледника на перевал. Еще в Черкесске всех их усиленно отговаривали от похода, страшили трудностями, но они были непреклонны;

– О трудностях похода нам не говорите, мы их знаем не хуже вас. А пойти мы пойдем как угодно, хоть на одной ноге. Мы ведь клялись своим погибшим товарищам, что придем навестить их...

И они пришли. День был солнечный, свет, отражаясь от льда и снега, слепил глаза. Вот уже и ледник пройден. Теперь последний бросок туда, вверх, где, словно глыба сверкающего льда, отсвечивает обелиск, установленный несколько дней назад. Вот пройдены и последние сотни метров, и, глубоко вдыхая холодный и чистый воздух, участники восхождения один за другим становятся вокруг обелиска.

Вскоре на огромный снежник, полого поднимающийся со стороны Грузии, ступила хорошо видная цепочка людей со знаменем впереди. Это шли грузинские альпинисты и с ними тоже участники боев, вернее, те немногие из них, которые остались живы и проживают теперь в Грузии. Они шли медленно, знамя развевалось на ветру, и все чувствовали, что приближается одна из торжественнейших минут, каких немного выпадает на долго каждого человека в его жизни.

Нет, две колонны не выстраивались друг перед другом, они просто смешались, как только соприкоснулись. Митинг открыл первый секретарь Карачаево-Черкесского обкома партии Н. М. Лыжин. После небольшой вступительной речи он сдергивает полотно, скрывающее обелиск. Гремят залпы траурного салюта, и вверх взмывают мирные ракеты. Серебряным лучом вспыхивает на солнце обелиск, увенчанный звездой. Несложно передать слова, которые произносили все выступавшие, о ленинской партии, о погибших товарищах, о верности делу коммунизма. И невозможно воспроизвести настроение, какое охватывало участников едва ли не единственного в своем роде высокогорного митинга при этих словах.

Вслед за Н. М. Лыжиным на камень, заменяющий трибуну, поднимались многие, кому хотелось присягнуть па верность делу, за которое погибли солдаты. Выступали сыны разных народов: черкес Назир Дауров – секретарь Карачаево-Черкесского обкома ВЛКСМ, карачаевец Назир Хубиев – поэт, туристка из Татарии Гюлькара Мазитова, абхазец Джансух Губаз – секретарь Сухумского горкома комсомола, участник боев Григорий Ломидзе, а также бывший лейтенант, инженер 810-го полка, а ныне полковник Сергей Михайлович Малюгин. И каждое их слово падало в души с такой же весомостью, с какой лег к подножию обелиска мешочек с землей Кахетии, Абхазии и Сванетии, который принес с собой на перевал Григорий Алексеевич Ломидзе.

Ветераны боев как бы передавали эстафету мужества и стойкости молодому поколению, а те присягали своим отцам и старшим братьям на верность их подвигам, свято хранить свободу и честь своей Родины, быть достойными памяти погибших.

Отзвучали речи и приветствия, отпылали ракеты в чистом и ярком небе. Время катилось быстро, надо было начинать движение – одним назад, в Карачаево-Черкесию, другим дальше, через седловину перевала и Большой Марухский ледник, к границе леса, где определена первая ночевка в многодневном походе. Но бывших солдат и офицеров все не отпускали от себя молодые участники восхождения, все расспрашивали их о боях, просили показать вновь и вновь, за какими скалами сражалась та или иная рота или взвод. Особенно “досталось” в этот день бывшему командиру 810-го полка гвардии полковнику В. А. Смирнову. Уже несколько раз приходили просить его занять свое место в колонне, а он только отмахивался:

– Ребята многое хотят узнать, и они вправе задерживать нас. Не зря же они два месяца перед этим участвовали в трудовом соревновании, давших им право пойти в поход!

И вновь отвечал на бесконечные вопросы, пока, наконец, и сами ребята не сказали, улыбнувшись:

– Давайте отпустим...

И вот участники боев вслед за группой абхазских и грузинских альпинистов пошли по пологому снежнику на юг. Немного задержались на обширной поляне, возле самодельного маленького обелиска, поставленного здесь несколько лет назад московскими студентами, а потом начали первый из множества крутых спусков и подъемов на трехдневном пути к Чхалте – спуск на Большой Марухский ледник.

Если бы позволяло время, они останавливались бы возле каждого камня и возле каждой расселины, потому что всюду были следы боев, и все эти камни и расселины напоминали им все новые эпизоды сражений. Вот лишь некоторые из них...

...Мы спускались к леднику. Бывший командир взвода разведки 808-го полка Керим Шуаев сказал, показав на неширокую ложбину на противоположной стороне ледника, разделяющую два мощных горных пика:

– Однажды командир полка послал меня туда в разведку. Мы поднялись уже довольно высоко, хотя каждый шаг приходилось отнимать у векового льда буквально с боем. Это место называется – Южно-Каракайскнй перевал. Нам важно было проверить, не могут ли фашисты по нему пройти из Аксаутской долины сюда и, таким образом, отрезать нас от базы снабжения. Почти на вершине перевала встретили немцев и завязали с ними бой. Там я был ранен. Но задачу выполнили.

...Прыгая через глубокие трещины, пробираясь сквозь каменные завалы, мы прошли ледник и спустились на широкую поляну, усеянную альпийскими цветами.

Трое ветеранов – А. Н. Гаевский, Г. В. Васильков и Б. В. Винокуров взяли с собой в поход сыновей, которым едва исполнилось по шестнадцать лет. Саша, Андрюша и Володя прошли по боевой тропе своих отцов.

Жена участника боев Анна Кирилловна Кучмиева – врач. Несмотря на уговоры ехать в Сухуми машиной, она сказала:

– Я, как врач, буду полезна в походе.

И рядом с мужем Гавриилом Павловичем Кучмпевьш она прошла через перевалы пешком, претерпев все тяжести этого далекого нелегкого похода. Анна Кирилловна находила силы собирать альпийские цветы. Собирали цветы и все трое ребят, они хотели найти знаменитый цветок эдельвейс. Рядом бежала река, ворочая тяжелые камни. Звук камней, волочившихся по гранитному ложу реки, привлек наше внимание, и тогда бывший комиссар полка Н. С. Васильев рассказал об одном полузабавном случае, связанном со снабжением водой в те дни.

– Немцы занимали вон ту высоту, – показал он рукой на длинную вершину, оплывшую льдом, – а мы укрепились здесь, по ущелью. Мы и они одинаково страдали без воды; потому что река находилась как раз в нейтральной полосе. После некоторого времени ожесточенных боев “отношения” наши с немцами сложились довольно своеобразно: если наши солдаты шли к реке, они не стреляли, а мы не стреляли в них. Впрочем, так длилось недолго, потому что вскоре разведчики Толкачева сумели занять вон ту высоту, господствовавшую над позициями гитлеровцев, и они поспешили убраться отсюда...

...Уже на первом привале после того, как были сброшены тяжелые рюкзаки, а от костра потянуло вкусным и острым запахом грузинского харчо, мы сидели в кружке возле палаток и наслаждались покоем. Вокруг стояла тишина, если не считать шума реки, падающей километрах в полутора от привала стометровым водопадом. Солнце еще не село, но надежно укрылось буквально за каменной стеной – почти отвесной, лишь в некоторых местах зеленеющей полосками травы и мелкого кустарника вершины. Вид ее был грозен и неприветлив, и кто-то из молодых обратил на это внимание.

– О! – воскликнул Владимир Александрович Смирнов, – эта высота – мы ее условно называли 1316 – имеет свою историю.

– Расскажите, пожалуйста, – немедленно попросили его.

– Штаб нашего полка находился чуть ниже отсюда,– начал Смирнов, – в начале леса. А позиции располагались именно здесь, где мы теперь отдыхаем. Причем некоторые скалы, как, например, вон та, торчащая из высоких трав, служили естественным и надежным укрытием от вражеских мин и снарядов. Под ними располагались наши наблюдательные пункты, по существу, неуязвимые. Немцы вскоре поняли, что оттеснить нас они не смогут и что единственная возможность наступать у них появится лишь тогда, когда они отрежут полк от штаба и подкреплений. Вот они и прошли незаметно по хребтам и заняли эту высоту.

Сказать по правде, жизнь после этого у нас стала просто невыносимой. Мы были как на ладони для вражеских пулеметов и минометов. Мы уже не могли не только свободно маневрировать, но и просто подбросить патроны для бойцов.

И вот возник дерзкий и поначалу казавшийся невыполнимым план – вышибить врага с высоты ударом в лоб, штурмуя гранитную стену.

– И вышибли?

– Конечно.

– Но ведь здесь и сейчас почти невозможно подняться, а если еще в тебя стреляют...

– Тем не менее это так,—сказал Смирнов, – Штурм мы начали ночью и под прикрытием наших минометов. Бойцы ползли как раз по тем узким зеленым полоскам и на рассвете забросали немцев гранатами. Уцелевших добивали из автоматов.

Полковник удовлетворенно посмотрел на окружавших его бывших солдат и сказал:

– Вот они тоже участвовали в этом штурме... Много в пути было неожиданных и радостных встреч. Бывший пулеметчик 810-го полка Валентин Худовердиев нашел своего политрука пулеметной роты Архипа Ефимовича Коноваленко и своего пулеметчика Владимира Ивановича Бернацкого. Они весь путь шли рядом, но так и не знали, что воевали в одной роте, и лишь воспоминания деталей боев и знакомые обоим места сражений дали возможность узнать друг друга.

Валентин Худовердиев рассказал забавный случай, который хорошо помнит Коноваленко и Бернацкий.

– Помню, как однажды пришло в пашу роту пополнение, – начал он, помешивая веточкой в костре. – Многие бойцы были молодые и необстрелянные, а тут надо было действовать решительно и всерьез. Подошла ночь, командир приказал усилить дозоры, а у нас опытных бойцов не хватает. Пришлось посылать и новичков.

Где-то возле ворот перевала был поставлен на пост молоденький солдат-грузин. Ему сообщили пароль (“Мушка”) и предупредили, чтобы глядел в оба, потому что ожидалась вылазка немцев. Солдат, конечно, старался честно исполнять приказ, но без казуса не обошлось.

Ночью командир роты решил проверить посты и сумел незаметно подойти к молодому бойцу. В последний миг тот все-таки заметил чью-то тень и, щелкнув затвором, крикнул, коверкая русские слова:

– Стой! Кто идот?

– Свои, свои,– успокаивающе произнес командир. Но боец был непреклонен.

– Стой! – снова крикнул он и почти вплотную приставил дуло винтовки к груди командира. – Пароль “Мушка” знаешь?

– Ну, конечно, знаю, – сказал несколько оторопевший командир.

– Скажи!

– Мушка.

– Проходи, пожалуйста, – сказал солдат и опустил винтовку...

– После еще долго смеялись бойцы нашей роты, вспоминая этот случай, – закончил Худовердиев и, глядя сейчас на весело хохочущих слушателей, рассмеялся сам...

Были в походе и другие встречи. У ночлега возле нарзанного источника мы встретили колхозника сельхозартели имени Кецховели Очамчирского района Задыка Саркнсовича Чакучяна. Он очень рад встрече. В годы войны он был председателем колхоза, помогал доставлять в горы продовольствие и боеприпасы.

Встретились ветераны и со своими старыми проводниками Мухарби Аргулиани и Шота Квицнани. Они по-прежнему живут здесь же в трех домиках, прилепившихся к высокой скале. Эти домики носят название – село Адза-гар. Они рассказали, что их третий друг, неутомимый проводник Александр Цалани, награжденный за этот труд в дни войны медалью, четыре года назад умер.

У старого Мухарби есть сын Мито. Все были приятно удивлены и обрадованы, когда узнали, что Мито тоже проводник и он ведет нас всех в этом мирном походе вместе с заслуженным тренером СССР альпинистом Александром Ивановичем Иванишвили.

На первой ночевке старые солдаты, да и шедшие с ними молодые ребята-альпинисты были обрадованы неожиданным торжеством. Оказалось, что у бывшего бойца 810-го полка и сегодняшнего участника похода Александра Николаевича Пронина день рождения и исполнилось ему сорок лет.

– Двадцать один год назад я отмечал свой день рождения чуть ли не на этом самом месте, – улыбнувшись, сказал Пронин. – Только тогда шампанского не было. А сейчас...

И под радостные возгласы друзей он извлек из тяжелого рюкзака две большие бутылки. В отсвете костра они оказались совершенно черными...

Мы заметили, что бывший командир 9-й роты 808-го полка Арташес Петросович Вартанян несколько расстроен. Мы подошли к нему и разговорились.

– Что-то у вас подавленное настроение?—спросили мы его.

– Он волнуется, – ответил за него Григорий Ломидзе. – Понимаете, сегодня или завтра он должен вторично стать дедом.

– Странные совпадения в жизни бывают,– в задумчивости произнес Арташес Петросович. – Почти 21 год тому назад, находясь здесь в боях, я получил письмо от жены, в котором она писала, что ждет ребенка. Я волновался тогда и написал ей – если родится дочь – назвать Розой. (Сын Роберт у нас уже был, и мы ждали дочь.) И вот сейчас эта Роза должна подарить мне внучку, а может быть, уже подарила. И снова волнения... По этой причине семья не пускала меня в этот поход...

Как узнали мы позже, действительно в день, когда мы на перевале вели этот разговор, в Тбилиси у дочери Вартаняна – Розы родилась дочь, которую она назвала Натой.

Предчувствие и на этот раз не подвело счастливого деда.

Затем мы разговорились с Григорием Алексеевичем Ломидзе. Он неожиданно оказался человеком удивительной судьбы. У грузин фамилия Ломидзе очень распространенная, а поэтому вначале, когда Григорий Алексеевич выступал и возлагал у обелиска землю Грузии, мы не могли подумать, что это тот самый Ломидзе, бывший политрук 8-й роты 808-го полка, о котором мы читали архивные документы.

– Но что это за чудо? – открыто удивлялись мы. – Ведь этот политрук числится погибшим?

– Да. Это правда. Числился... И все же стою сейчас перед вами, – смущенно улыбаясь, сказал Ломидзе.

А случилось все это так.

5 сентября 1942 года, как известно, был самым тяжелым и самым страшным днем обороны Марухского перевала. Шел смертельный бой с егерями. Прорвав нашу оборону, они ворвались в боевые порядки 808-го стрелкового полка. Тускло светилось небо, окутанное пороховым дымом. Мрачные громады скал, казалось, вздрагивали от непрерывного грохота боя. Егерям удалось ворваться в расположение штаба полка. Отражать яростную контратаку пришлось всем: и тем, кто был на передовой линии, и раненым, и больным, находившимся в медсанбате. Среди тяжело больных был и политрук 8-й роты Григорий Ломидзе. Он уже несколько дней находился в тяжелом состоянии от тропической малярии.

Но и ему пришлось взять из рук убитого солдата пулемет, Напрягая последние силы, комиссар непрерывно строчил из пулемета, посылая смерть в ряды немецких егерей. Раскаленный пулемет умолкал лишь тогда, когда Ломидзе терял сознание. Очнувшись, он снова продолжал стрелять, хотя рядом с ним уже никого не осталось в живых. Этот день казался вечностью...

Бойцы, которые вели оборону на соседней высоте, видели, как рядом с политруком разорвалось несколько мин и пулемет Ломидзе умолк. Наступили сумерки, и высоту, на которой сражался Ломидзе, заняли немцы...

Ни у кого не было сомнений, что политрук погиб смертью героя.

За отвагу при обороне Марухского перевала политрук 8-й роты Григорий Алексеевич Ломидзе был посмертно награжден орденом Красной Звезды.

Такую историю мы со слов участников боев рассказали Григорию Алексеевичу. Он подтвердил ее и дополнил наш рассказ.

В ту страшную ночь 6 сентября 1942 года больного, контуженного и тяжело раненного, находившегося в бессознательном состоянии политрука немцы взяли в плен л направили в Карачаевок, а затем в Черкесск. Здесь, немного окрепнув, он бежал из лагеря. Однако снова был схвачен. В Винницкой области ему, почти слепому человеку вместе с группой советских воинов удалось вторично бежать из лагеря смерти. В одной крестьянской семье его вылечили. И он снова сражался – вначале в партизанском отряде, затем в составе Советской Армии воевал под Либавой и Клайпедой, штурмовал Кенигсберг...

А приказ о награждении Ломидзе лишь недавно был найден в архивах Министерства обороны СССР.

Уже после восхождения в торжественной обстановке военный комиссар Грузинской ССР полковник В. Муресидзе вручил Григорию Ломидзе орден Красной Звезды. Через 21 год награда нашла владельца.

Ломидзе и сейчас работает начальником цеха главного предприятия Тбилисского объединения обувного производства.

...Три дня от зари до зари шла наша колонна по диким лесам Сванетии. Было трогательно видеть, что бывшие боевые друзья, у которых сегодня новые права и обязанности, различное общественное положение, остались не только друзьями, хотя и не виделись двадцать один год, но как бы и не разлучались все эти годы. По-прежнему, обращаясь, например, к Смирнову, они говорили: “Товарищ командир!”

А Васильева не величали Никифором Степановичем, если надо было что-то передать ему, а просили: “Скажи комиссару”.

Ранним утром после первой ночевки в урочище реки Южный Марух, в тот рассветный час, когда еще не разошелся туман, но уже можно было двигаться, участники боев подошли к тому месту, где надо было переправиться через реку. Бешеный поток грозил смыть любого, кто решился бы просто перейти его. И тогда бывший инженер 810-го полка лейтенант, а ныне полковник Малюгин взялся за наведение переправы. В несколько минут мостик с перильцами был готов, и бойцы перешли реку. Тяжело было Владимиру Туровскому и Ивану Подкопаеву, тяжело было и другим. Но по общему признанию, вторично совершил подвиг, пройдя стокилометровый горный путь, Константин Расторгуев. В результате военного ранения у него совсем не сгибается правая нога. Можно только догадываться, сколько мучений он вынес на бесконечных спусках и подъемах, но сам он не пожаловался ни разу, хотя бы просто на усталость, а даже подбадривал других. Ни на шаг не отходил от него Борис Винокуров, бывший начальник штаба третьего батальона, боевой его друг. Буквально взявшись за руки, повторяли они свой военный путь. Естественно, что они отставали от общей колонны. И на привалах мы говорили поварам:

– Мы уходим, а вы подождите еще двоих... К местам ночевок они тоже приходили позже всех, сопровождаемые лишь одним альпинистом. Товарищи готовили им палатку и места у костра.

– Ну что, дружище, – спрашивали они Расторгуева, когда он, наконец, делал последние шаги, – очень тяжело?

– Ничего, – отвечал он, – жарко. Вот Борису со мной нелегко. А я заранее готовился к этому походу – ходил на лыжах, бегал.

– Это с твоей-то ногой?

– А что ж такого? Упадешь – не велика беда, подняться можно. Не на войне ведь...

По вечерам после ужина, перед тем как свалиться в сон, мы спрашивали его о прошлом и настоящем. Он скупо рассказывал, что работает сейчас в Куйбышеве на том же заводе, что и до войны, только что не рабочим, а начальником цеха.

– Трудно небось, работа нервная, с людьми. – Да нет. Люди хорошие. Два с половиной года уже как наш цех – цех коммунистического труда.

– Ну, тогда можно жить.

– Да, жаль расставаться с ними.

– А зачем расставаться-то?

– Партком поручил мне принять другой цех, отстающий. Годика два-три придется поработать, чтобы и его коммунистическим сделать...

Уже в Сухуми, на туристской базе, где всем участникам перехода вручали значки “Турист СССР” за преодоление сложного горного маршрута, который не всем молодым под силу, кто-то спросил Расторгуева:

– Если бы знал, что так тяжело будет, пошел бы снова?

– А я ведь знал это, – просто сказал Расторгуев. Подождал, пока стихла музыка и замолкли аплодисменты, приветствовавшие очередного значкиста, и добавил:

– Я ведь обещал ребятам, что приду их навестить перед тем как помереть.

Герои марухской битвы горячо были встречены в братской Абхазской республике. Они выступали на митинге перед трудящимися и присутствовали на приеме, устроенном в их честь руководителями республики. Сердечно приветствовал ветеранов Председатель Совета Министров республики Михаил Герасимович Чиковани. Ветераны посадили небольшую аллею Памяти героев Марухского перевала.

Она шумит сейчас молодыми побегами на широком, усаженном цветами и пальмами центральном сквере города Сухуми...

На третий день пребывания в Сухуми бывшие солдаты, вторично прошедшие по собственным следам, стали разъезжаться по домам, а мы с несколькими ветеранами боев поехали еще в далекое грузинское селение Кодор, чтобы навестить могилу умершего за три месяца до того как боевые друзья собрались вместе – Шалвы Михайловича Марджанишвили. Он командовал в войну седьмой ротой 3-го батальона 808-го полка и награжден за марухские бои орденом Красного Знамени. И умер он не от старости, а от старых ран, как солдат. Перед смертью, рассказывали нам родные, он говорил, что счастлив, ибо воинский труд его товарищей и его самого не забыт.

Возложив цветы на могилу Марджанишвили, мы до позднего вечера сидели под персиковыми деревьями, взращенными руками Шалвы, и слушали рассказ о нем. И вспомнили мы слова, какие произнес на митинге в Сухуми бывший командир всех этих людей – живых и мертвых – Владимир Александрович Смирнов.

– Суровая природа гор, – сказал он, – и та преклонилась перед мужеством воинов, защищавших их. Это она принесла им последнюю дань и укрыла навеки в своих ледниках. Но случилось так, что люди проникли в тайны ледников, собрали останки павших героев и захоронили их в братской могиле...

И вот мы, чья кровь обагрила священную землю Кавказа, через двадцать один год вернулись к вам, чтобы рассказать о прошлом во имя будущего. Мы хорошо помним гибель наших бойцов. Мы счастливы видеть, что жертвы не были напрасными и наша сегодняшняя молодежь, судя по ее вниманию к нам, понимает это. Мы хотели бы знать, что и будущее поколение, которое сейчас только переступает школьный порог и для которых война – история, будет воспитываться на великих и героических традициях своих отцов и дедов...

...Там, в Кодере, пахло травой и кукурузными лепешками. В мигающем свете фонаря качались виноградные листья, и блестели от гордости и горя глаза дочки Шалвы, шестиклассницы Нинико. И все мы поняли, что и Шалва, и те, кто погиб на леднике или умер после ран, не должны уйти из людской памяти не для себя, конечно, а для вот этой маленькой девочки с нежным именем Нинико, и для ее подруг и товарищей, и для всех детей великой нашей страны.

И до этого похода ледники и перевалы Северного Кавказа посещались горными туристами часто, но лишь после того, как там были обнаружены останки погибших много лет назад, а товарищи погибших пришли поклониться им, началось внимательное изучение гор. Десятки и сотни туристических групп выходили на знакомые и неведомые раньше маршруты, осматривая их так внимательно, что мало осталось незамеченного – разве скрытое под снегом или валунами.

Ходили и мы не раз в такие походы. Об одном из них – самом типичном – нам и хочется вспомнить здесь.

Лето 1967 года, не в пример тому, какое было пять лет назад, поливало горы почти непрерывными дождями. Травы, правда, вымахали до невиданной высоты, но тем хуже для туристов! Наш базовый лагерь, расположившийся в горном поселке Дамхурц, что в верховьях Большой Лабы, похож был порой на затерянный мир. Целыми днями лил проливной дождь, горы вокруг были покрыты то ли туманом, поднявшимся высоко, то ли облаками, спустившимися низко. Гудела невдалеке от домиков вздувшаяся бешеная Лаба и вторил ей замутившийся Дамхурц – один из многочисленных братьев Лабы. Туристы – студенты Пятигорского педагогического института иностранных языков – сидели в домиках, подтапливали печки и пели песни, приводившие в изумление многочисленных белок, прячущихся в сухих кронах пихт. Руководитель отряда, доцент института Сергей Николаевич Писарев, накинув на себя самодельный плащ из полиэтиленовой пленки, ходил от домика к домику и говорил, как осажденным в крепости:

– Держитесь. Завтра выступаем...

– Можно готовить оружие? – в тон ему спрашивали студенты, и Писарев совершенно серьезно кивал головой:

– Можно...

К вечеру в разрывах туч показалось солнце. Сразу стало тепло, а над Лабой и Дамхурцем потянулся туман, до половины заволакивая ели, березы и пихты, подступающие вплотную к рекам по крутым, почти обрывистым берегам. Похоже было, что завтра действительно выступать и обрадованные туристы бросились из домиков к опушкам леса, которые сплошь усеяны крупной алой земляникой...

С утра на следующий день припекало яркое, ультрафиолетовое горное солнце. Отряд наскоро позавтракал, построился, переоделся в форменную одежду: синие хлопчатобумажные рубашки с эмблемами лагеря на рукавах. Проверили снаряжение и цепочкой отправились вверх по течению Дамхурца, оступаясь на старой засыпанной камнями дороге. Потом дорога перешла на правый берег реки и стала просто тропой. В течение дня несколько раз начинался дождь, но быстро кончался и вообще погода была подходящей – не жаркой и не слишком холодной.

Шли несколько часов и уже под вечер, под ливнем, подошли к высокогорной хижине “Дамхурц”, которая, к великому нашему огорчению, уже была занята туристами-москвичами. После непродолжительных переговоров решили размещаться все вместе – в тесноте, да не в обиде.

И снова дождь закончился. Золотые солнечные пятна заиграли на крутых лесных склонах, зелено-белая река бежала рядом, и темные лесные ручьи торопились с ней слиться. Мы на костре готовили аппетитный ужин из круп и консервов, пили потом продымленный недогоревшими головешками чай и до поздней ночи пели песни у огромного костра.

Это был наш тренировочный выход и на следующий день мы возвратились в поселок. Опять выстроились перед хижиной – низким, деревянным строением, покрытым старой дранкой. Когда-то тут укрывались от непогоды лесорубы. Теперь они ушли – места здешние объявлены заповедником – а их убежище приспособили для себя туристы, исписав шутливыми надписями.

Лишь на третий день мы вышли по намеченному маршруту – к перевалам Адзапш, Санчаро, Аллаштраху. По узким лесным дорогам, размытым выходившей во время дождей из берегов Лабой, мы шли к седьмому лесному кордону, откуда, как объяснил нам наш проводник Василий Мартыненко, тропы разветвляются: одна вправо, ведет на Адзапш через кислые источники, вторая забирает левее и выводит на группу перевалов – Санчаро-Аллаштраху. Погода будто понимала важность нашего перехода – светило жаркое солнце, озаряя поросшие лесом горы и чистейшую воду в реках и ручьях. Воздух был вкусным, как свежее яблоко, запахи трав, созревшей земляники и нагретых камней сопровождали нас до обширной поляны, где мы сделали привал. Ребята тут же нашли несколько кусочков дюраля, остатки немецкой походной кухни, головку от снаряда. Мартыненко объяснил – он, местный житель, был мальчишкой, когда пришли немцы, и все помнит и знает о здешних местах – что дюраль остался от разбившегося нашего самолета, который прилетал из-за перевалов и сбросил разведчиков. Один разведчик был замечен немцами и убит в перестрелке. Могила его тщательно охраняется жителями и находится там, где он был убит – между поселками Пхия и Загедан, у дороги. Второй разведчик исчез, возможно, что выполнив задание, вернулся к своим и сейчас жив.

– А это, – тут Василий показал на остатки немецкого снаряжения, – побросали немцы, когда драпали с перевалов. Да и не только это. Если хотите, я покажу вам озеро, вокруг которого размещались их склады боеприпасов и продовольствия. Когда немцы ушли, мы еще долго приходили сюда, чтоб консервов набрать...

Мы, конечно, захотели посмотреть это место и, оставив у рюкзаков дежурных, отправились за проводником. Идти пришлось недолго. Преодолев несколько лесных буреломов, мы очутились на прекрасном каменистом берегу прозрачного озера. Стояла полная тишина. Огромные сосны, окружавшие озеро, были недвижны и распространяли вокруг легкий запах нагретой смолы. Кто-то уже разделся и нырнул в воду, но быстро вернулся, ежась от холода. Кто-то рассматривал останки старых землянок блиндажного типа – в них немцы и хранили свое имущество. Теперь они густо заросли травой и кустарником. Пройдет еще несколько лет и от них не останется и следа, равно как и от тех, кто когда-то пришел сюда с намерением поселиться навечно...

К вечеру мы вышли на границу леса и разбили там палаточный лагерь. Вскоре подошла к нам еще одна группа– из Ростова – и поселилась рядом. Вообще надо сказать, что пустынные прежде горы нынче не так уж пустынны. То и дело мы в своем походе встречались и с большими и с малыми группами, а то и с одиночками.

Когда утром следующего дня мы отправились на перевал Адзапш, мы были уверены, что, кроме нас, там никого не будет. Пройдя по узкой тропе, вьющейся над речкой Кислянкой, мы первую остановку сделали возле нарзанных источников. На покатом рыжем склоне горы били около двадцати родников прекрасного, насыщенного углекислотой напитка. Тут несколько типов нарзана, и специалисты утверждают, что они по своим лечебным свойствам не только не уступают знаменитым кисловодским, по и превышают их. Несмотря на полное бездорожье – не считая троп – сюда в летнее время съезжаются множество больных из Абхазии и лечатся, как умеют.

Сквозь заросли рододендронов, мимо изумительного по красоте озера, покрытого и в августе тонкой, прозрачной коркой льда, мимо огромных снежных склонов, мы поднялись к подножию перевала, на котором школьники из города Лабинска установили обелиск. В постаменте обелиска они сделали своеобразный тайник, куда положили тетрадь для записей. Мы прочли эти многочисленные записи, полные восхищения великим подвигом защитников Кавказа. Вот некоторые из них.

“9 августа 1966 г. Мы, группа туристов Всесоюзного теплотехнического института Москвы прошли здесь в количестве девяти человек – шестеро взрослых и трое детей. Маршрут Теберда – Сухуми. Мы все преклоняемся перед мужеством защитников нашей Родины. Слава павшим бойцам. Пусть всегда будет мир, и дети пусть переходят через перевалы с ледорубами, а не с автоматами”.

“8.8.1966 г. Группа туристов ЖЗТМ в количестве 24 человек прошла перевал Адзапш, почтила память погибших на перевале воинов. Молодцы лабинцы. Героев войны мы никогда не забываем...”

“25.7. 66. Здесь прошла группа туристов ставропольских школ № 16 и 11. Мы преклоняемся перед вами, мужественные и отважные защитники нашей Родины.

...Там, где день и ночь бушуют шквалы,

Тонут ели черные в снегу,

Вы закрыли грудью перевалы

И ни шагу не дали врагу...”

“Группа туристов из Москвы, Ленинграда, Вильнюса в составе 14 человек, следующих по маршруту Архыз – перевал Дукка – Адзапш – Псху – Рица – Сочи, преклоняет головы перед мужеством павших за освобождение Родины...”

Записей таких множество, по ним можно проследить географию всей нашей страны п всем нам, участникам похода, стало очень радостно от сознания того, что тропы, по которым ходили герои, никогда не порастут травой забвения. А ведь с нами ходил и один из участников боев Санчарского направления, бывший командир батальона 25-го погранполка Гавриил Алексеевич Безотосный, который поднялся сюда с группой одесских студентов, туристских клубов “Романтик” и “Химик”. Он смотрел вокруг с особым вниманием, и это понятно: ведь он узнавал места, где много лет назад воевал и терял в боях товарищей.

– Все меняется,– обронил он как-то с грустью у костра:—Люди и даже время. Только горы остались неизменными, словно вчера все было...

От обелиска мы снова двинулись вверх, к последнему крутому взлету, за которым начиналась площадка перевала. Издали седловина перевала Адзапш напоминает прорезь прицела у винтовки и невольно пришло на ум, что сквозь этот прицел фашисты вначале целились на Грузию, а потом, когда они драпали, наши солдаты сквозь него безошибочно настигали их.

Наша уверенность, что мы будем одни на перевале, рухнула, едва мы вышли на него. На узком гребне хребта, на очень крутом травянистом его склоне, уходящем вниз метров на восемьсот, сидели туристы из Грузии, из города Гори. С ними также находился один из участников боев И. Л. Кандарели. А привел эту группу сюда никто иной, как Архип Михайлович Шапкин, тот самый председатель колхоза из хутора Решевой, о котором с теплом и благодарностью вспоминают многие защитники перевалов санчарской группы, в том числе и Давидич. Мы перезнакомились и на некоторое время обе группы смешались. Какая-то девушка-грузинка ходила и угощала всех конфетами. Мы не захватили с собой хлеба из лагеря, и грузины тут же развернули свои запасы, поделились с нами по-братски.

Но главным делом были, конечно, разговоры о прошедших днях, о боях, о затерянных человеческих судьбах, которые мы должны разыскать и сделать известными всем. Синеватым дымком была залита долина глубоко внизу, белая тропа, сбегающая со склона на склон, была видна далеко и вела она к селению Псху, где во время войны был военный аэродром, снабжавший группу войск Пияшева всем необходимым...

Санчарский перевал был залит ярким солнцем, когда мы ступили на его каменистую, прорезанную частыми снежинками почву. С первых же шагов ребята начали подбирать гильзы от винтовок, пистолетов, крупнокалиберных пулеметов. Но вскоре вынуждены были отказаться от этого: во-первых, гильз этих было великое множество, а во-вторых, спустившись на южный склон перевала, где и происходили главные бои, мы начали собирать куда более значительные находки – гранаты, небольшие мины и даже минометы, правда, пришедшие в полную негодность от времени и непогоды.

По длинному, пологому гребню, слегка заворачивающему вправо, мы прошли до переднего края нашей обороны, где п до сих пор отлично сохранились каменные ячейки, наблюдательные пункты, каменные завалы, в которых прятали раненых до того как отправить в тыл. Множество человеческих костей, остатки обмундирования, вооружения. В одном месте, под скалой нашли три нетронутых скелета, один даже обут в немецкие ботинки. Мы взяли ботинок, повернули его, оттуда посыпались мелкие косточки...

Поразило нас зрелище линии обороны, лепившейся над самой пропастью, резко обрывающейся вниз, наверное, больше чем на километр. Внизу виднелась обширная лесная долина. Белая лента реки блестела на солнце, сбегая к югу и исчезая за дальним поворотом ущелья. Оттуда, снизу, возможен был лишь один подъем наверх, да и то с большими оговорками – так крут и каменист он. Однако мы в точности узнали место, столь красочно обрисованное Давидичем. Это был путь, по которому поднимались смельчаки из сводного полка, а потом и боевые группы 307-го полка. Именно отсюда получили немцы удар, ставший началом их разгрома. Огромное количество гильз над обрывом свидетельствовало о том, что победа наша не была легкой.

Возвращаясь на площадку перевала, мы продолжали изучение местности и смогли почти точно определить развитие давних событий. Вот отсюда наши вели минометный огонь по перевалу – два почти целых миномета и остатки третьего говорили об этом достаточно убедительно. И сами были обстреливаемы немцами из минометов – стабилизаторы мин валялись буквально на каждом шагу. Вот тут пошли уже в ход гранаты с той и другой стороны: сброшенные усилительные рубашки, которые не годятся для ближнего боя, остатки деревянных ручек усеяли почву с реденькой травой, застряли в мелких расщелинах. А вот уже площадка перевала, обрушившиеся блиндажи, огневые точки. Патронные гильзы усеяли площадку сплошным слоем. Вот еще работали пулеметы и винтовки, а вот, за легким укрытием, уже на северном склоне перевала, десятка три гильз пистолетных: какой-то офицер совершал последнюю попытку остаться в живых. Тщетно! Тут, на земле, как на удивительной карте, мы могли воочию увидеть, как последовательно теснили наши солдаты фашистов и как они добились победы. Увидели и еще раз поразились потрясающему мужеству советских воинов, поднявшихся из долин под сплошным огнем.

Возвращаясь в лагерь, мы продолжали смотреть под ноги, но теперь следов боев было все меньше и меньше. Очевидно, немцам тут было уже не до обороны – скорее бы вниз спуститься. В первые дни обороны солдаты-эдельвейсовцы были настроены весело, позволяли себе даже шутить с нашими солдатами, переговариваясь через нейтральную полосу. Они знали, что перед ними сводный полк, и что командует этим полком майор Ройзман, и потому кричали порой, когда приходило время обеда:

– Ройзман, раздавай сухари!..

Да, солдаты наши действительно в первые дни питались только сухарями, да и тех было не вдосталь. Зато у них был прекрасный заряд ненависти к врагу, топчущему родную землю, поедающему ее плоды. И эта ненависть сберегла их для последнего и решающего удара.

Рассказал нам Гавриил Алексеевич и о майоре Кушни-ре, пришедшем к перевалам прямо из Тбилисского пехотного училища, где был преподавателем. Более трехсот курсантов привел он с собой, чтобы не в учебных условиях показать, как надо воевать.

– Это был человек высокой культуры и воинского мастерства,– рассказывал нам Безотосный.– Среднего роста, с умными глазами, с элегантной бородкой. Наши позиции одно время были рядом, и свои строевые записки он подавал через меня. Участок у него был сложный, под самым перевалом Аллаштраху – почти неприступным с юга. Он с честью выполнил свой долг до конца...

Таких походов было множество. Летом 1968 года Карачаево-Черкесский обком партии организовал новое массовое восхождение на Клухорский перевал. Это восхождение, продлившееся несколько дней, посвящалось двадцатипятилетию битвы на перевалах Кавказа, и участвовали в нем ветераны битвы, вновь съехавшиеся сюда со всех концов страны...

Над Гоначхирской поляной моросил дождь, когда машины с участниками будущего восхождения сворачивали с дороги к палаточному городку. Собственно, городка пока не было. Не было ни дыма костров, ни следов на влажной траве, ни сложенных в кучу рюкзаков. Были автобусы, на ветровых стеклах которых белели листы с надписями: Черкесский батальон... Зеленчукский батальон... Адыге-Хабльский... Урупский... Карачаевский... Хабезский... Малокарачаевский... Прикубанский... Были мокрые кустики собранной на последнем привале земляники и та особенная тишина, когда не слышишь ни мерного рокота близкой реки, ни резкого хлопанья дверей кабин, ни даже постукивания дизельной электростанции, спрятанной где-то за деревьями. Только тишина, созданная воображением: многие из нас знали и помнили, что именно здесь двадцать пять лет назад схлестнулись в первом бою с фашистскими оккупантами патриоты из партизанского отряда “Мститель”. Может быть, именно вон с того холма прозвучала нервно-раскатистая очередь нашего пулемета. А с той стороны, скрываясь за стволами сосен, перебежками приближались гитлеровцы. Ложбинка... Не в ней ли медсестра Валя Доценко перевязывала раненого товарища? Чтобы не стонать, он в кровь искусал спекшиеся губы, зовя ее чуть слышно:

– Валя... Дай воды, Валя...

Так думалось, так виделось в мыслях. И вдруг рядом раздается отчетливый, радостный и чуточку недоверчивый возглас:

– Валя?

Двое пристально смотрят друг на друга, еще не смея броситься в объятья. Годы никого не щадят, а тем более прошедших войну и вынесших на своих плечах нелегкое послевоенное время.

– Здравствуй!..

Они не виделись больше двадцати лет – бывшая медсестра партизанского отряда Валентина Ивановна Доценко и бывший пулеметчик отряда Федор Самойлович Томашенко. Оба приехали сюда с молодежно-комсомольскими батальонами, готовящимися в путь на Клухор. On – из станицы Зеленчукской, она – из аула Учкекен.

И они тут же начали вспоминать прошлое: “А помнишь?..” “Нет, а ты помнишь?..” Сейчас они там, в суровом сорок втором, где шестнадцатилетний сын Томашенко – Вася – подбирает с травы автомат убитого отцом гитлеровца, где первые побуревшие от крови бинты и первая могила товарища, первые боевые удачи и поражения. А вокруг незаметно собираются те, кто с войной знаком лишь по книжкам да кино, по скупым рассказам отцов и матерей да по музейным экспонатам. Шестеро туристов с Вильнюсского завода счетных машин протиснулись поближе. Спешит записать фамилии инженер Ирена Печелюнене и просит:

– Михаил Иванович Тарасенко, Я правильно назвала?

– А Харун Глоов здесь?– допытывается ее товарищ, мастер Ионас Желудков.

Эти шестеро, узнав о восхождении, решили присоединиться к юношам и девушкам Карачаево-Черкесии. И не только они. В этот же час в горах трое ленинградцев – экспедиция Института эволюционной физиологии Академии наук СССР – Андрей Попов, Владимир Мальчев и Александр Шик знакомились с ребятами из Черкесска. Двадцать пять парней, грея руки над костром, устало отвечали на вопросы научных работников. Устало и, пожалуй, неохотно. И те понимали их, не обижались.

Три дня провели эти парни на Клухорском перевале, куда послали их товарищи по работе с завода холодильного машиностроения. Там они собирали и устанавливали памятник, изготовленный на их же заводе по проекту молодого художника Николая Кузнецова. Детали памятника должен был доставить вертолет. Но погода стояла нелетная: дождь, град, густой туман, в котором черными призраками парили большие птицы. Тогда им дали двух лошадей. Но лошади оказались непривычными к вьючному грузу. И парни, промокшие до нитки, тащили на согнутых спинах мешки с песком и цементом – от Клухорских озер до самого перевала. Потом они вернулись в палатки и наскоро, без аппетита и без хлеба (дождь превратил хлеб в кашицу и пришлось скормить его лошадям) перекусили консервами. И снова ушли вверх, теперь уже таща на себе тяжелые плиты. Ежеминутно они рисковали оступиться с грузом, скатиться по твердому снежному насту, быть, наконец, раздавленными остроугольными глыбами обвала. Они то и дело менялись, но легче не становилось: от напряжения дрожали колени и немели мускулы, и было жарко на пронизывающем ветре.

В пятницу 18 августа они сгрудились под скалой, над которой вознесся памятник. Их памятник. С высокой скалы вонзился в туман обелиск. Рядом с ним проглядывались две мемориальные доски, оставленные школьниками Сочи и рабочими Сухуми. Ребята пошли вниз, но долго еще оборачивались, задирали головы и смотрели на свой обелиск, славящий героев...

Гоначхирская поляна была обжита через два часа после приезда автобусов. Десятки палаток и взлетающие в воздух волейбольные мячи, красные от едкого дыма глаза кашеваров и щелканье затворов фотоаппаратов, короткие споры о съедобности найденных грибов и склонившиеся над радиостанциями связисты. И всюду, куда бы ни взглянул, группы молодежи, сдвинувшиеся в тесные кольца, а в центре каждого кольца – участник горной битвы, уставший отвечать на множество вопросов.