Снова на Родине

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Снова на Родине

Настал долгожданный день. 19 июня 1945 года, через сорок дней после окончания войны, был получен приказ о нашем возвращении на Родину. По-братски распрощавшись с югославскими товарищами и получив ордена Партизана Югославии, наш экипаж оторвался от аэродрома Земун под Белградом, взяв курс на Львов — Киев.

Прошло много лет, а я всё не могу забыть того перехватывающего горло волнения, с каким подлетал к Москве. Я чувствовал себя так, будто вернулся из долгих утомительных странствий, и всё, что я видел в родной столице, по-особому радовало и удивляло меня.

…В Москве я узнал много новостей, повидался с военными и невоенными друзьями и знакомыми. Но, как ни велики были события последних дней, как ни приятно было отмечать вместе с москвичами всенародные торжества по случаю победы, на сердце было неспокойно. Желание встретиться с сестрой Таисией и от неё узнать о судьбе всей нашей семьи не оставляло меня.

Сдав «Десятку» и получив отпуск, я выехал из Москвы в Ленинград. Моё появление в Ленинграде для сестры было полной неожиданностью. Мы не виделись с Таисией много лет, но она сразу узнала меня и, плача и счастливо улыбаясь сквозь слёзы, крепко обхватила меня за шею.

— Павел, Павлуша! Вот какой ты стал! — радовалась и удивлялась сестра.

Она усадила меня рядом с собой и не отпускала от себя ни на шаг.

Я пробыл у сестры несколько дней, часами слушал её горестные рассказы о муках, испытанных земляками из Смоленщины в дни фашистской оккупации, о героических днях ленинградской блокады. И, конечно, узнал о своих близких: о том, как погиб дедушка, как чуть не сожгли фашисты сестру Паню с детьми, и о многом-многом другом.

Немало я насмотрелся горя за годы войны, но и теперь колючий ком подкатывал к горлу, как только сестра начинала вспоминать пережитое.

Как-то утром за завтраком сестра читала газету. Вдруг она спросила:

— Кроме тебя, Павел, в гражданской авиации есть ещё какой-нибудь лётчик Михайлов Павел Михайлович?

— Что-то не припомню, — ответил я.

— Ну, значит, это о тебе! — воскликнула сестра, поспешно протягивая мне газету.

Не сразу понял я, что могло взволновать Таю. Пробегаю первую страницу, смотрю… Указ Президиума Верховного Совета о присвоении звания Героя Советского Союза… Стоп! Теперь-то я и сам прочел, что нам, четырём лётчикам гражданской авиации: Езерскому Дмитрию Сергеевичу, Михайлову Павлу Михайловичу, Павлову Владимиру Федоровичу, Шипилову Василию Алексеевичу — присвоено высокое звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и Золотой Звезды. Чувство горячей радости прихлынуло к сердцу. Я был горд и за себя и за своих товарищей. Все мы были участниками боевых действий на Адриатике, все помогали доблестным балканским партизанам в их трудной борьбе с гитлеровцами. Мы с честью выполнили долг советских пилотов.

Вскоре нас пригласили в Москву, в Кремль, и там Михаил Иванович Калинин вручил всем золотые медали Героя Советского Союза. По-отцовски ласково и сердечно приветствовал он каждого награждённого, и от этого особенно хорошо и празднично становилось на душе.

Поля сражений остались позади. Страна звала нас, пилотов, к мирным, трудовым заботам. Отпуск мой кончался, меня назначили рейсовым пилотом на международные линии.

Летал я в Берлин и в Софию, в Бухарест и в Прагу, в Белград и Хельсинки. Сколько примечательных встреч, сколько интересных пассажиров довелось узнать в пути: тут и наши зарубежные друзья, едущие в Москву, и передовые люди Советской страны, спешащие на деловые встречи в различные города мира.

Особенно же мне нравилось летать в Берлин: трасса пролегала над моими родными местами — над Смоленщиной. Шёл 1948 год. Один из полетов в Берлин совпал со знаменательным событием в моей лётной жизни: командование вручило мне значок лётчика-миллионера! В этот первый миллион налётанных мной километров входили и рейсы на передовую с боеприпасами, и полёты к белорусским и украинским партизанам, и боевая работа на Балканах. Включалась в этот счёт и последняя моя работа на международных линиях.

Полёты на мирных воздушных трассах стали теперь обычным занятием каждого пилота, кто был воздушным партизаном в дни войны. Как и прежде, выполнять рейсовые полёты под руководством Тарана было одно удовольствие.

Однажды осенним утром Таран проводил наш экипаж в очередной путь. Возвращались мы после утомительного рейса Москва — Стокгольм — Москва в тот же день. Время было позднее, темнота скрывала аэродром вместе с прилегающими к нему сооружениями. Сгустившиеся облака зловеще громоздились над авиагородком.

Приземлившись, я обратил внимание, что работники аэродрома, встречавшие нас на перроне, против обыкновения, чем- то удручены, неразговорчивы. На этот раз среди них не было ни одного командира корабля. Такое же подавленное настроение было и у сотрудников метеостанции, куда я пришел сдать метеобланки.

Я не вытерпел и спросил, ничего не подозревая:

— Что за траурное настроение во Внукове сегодня?

Синоптик только мельком взглянул на меня. Причину этого странного поведения людей мне удалось узнать лишь в диспетчерской. Сдерживая рыдания, дежурная рассказала мне, что произошло. Григорий Алексеевич Таран вместе с Алексеем Ивановичем Семенковым отправились на охоту. Они любили охотиться недалеко от аэродрома, на опушке леса, — это было их заветное место.

Семенков и Таран вдвоём часто бродили с ружьём и почти никогда не возвращались с пустыми руками. В этот день они, доехав, по обыкновению, до места охоты, поставили машину у обочины дороги и разошлись в разные стороны. Не успел Таран сделать и нескольких шагов, как испуганный хрустом сучьев заяц выскочил с лежки. Таран прицелился, выстрелил из одного ствола и, конечно, не промахнулся. Стрелок он был меткий! Но заяц был не убит, а только ранен, он прыгнул вперёд и прижался к земле. Таран, войдя в охотничий азарт, решил во что бы то ни стало настигнуть свою добычу и с ходу ударил зверька прикладом. Тут-то и произошла катастрофа: второй ствол после выстрела оставался заряженным; от сотрясения при ударе курок соскочил, прогремел выстрел, и весь заряд попал Тарану в живот… Григорий Алексеевич не сразу упал — он только выронил ружье, прикрыв ладонями рану.

Семенков, не успевший отойти далеко, прибежал на выстрел, немедленно кликнул шофёра; вдвоём они уложили Тарана в машину и помчались в Москву.

Григорий Алексеевич, теряя сознание, с трудом прошептал Семенкову:

«Я… кончился…»

«Да что ты, — утешал его Алексей Иванович, — это с твоим-то здоровьем! Сейчас тобой займутся врачи, через две недели снова будешь на ногах!»

«Нет, Лёша, — отвечал еле слышно Таран, — это всё… Прошу тебя об одном: не забывай моих детей!..»

Через двадцать минут бешеной гонки Григорий Алексеевич был доставлен в больницу и тут же положен на операционный стол. К сожалению, на этот раз медицина оказалась бессильной: как ни бились лучшие хирурги, сохранить жизнь Тарана не удалось.

Мы все, недавние ученики Григория Алексеевича, тяжело переживали эту утрату. В годы войны тоже приходилось хоронить товарищей и друзей, но это происходило в боевой обстановке — там жертвы неизбежны. А тут? Блестящий пилот, герой Великой Отечественной войны, прославленный ас гражданской авиации, всегда выходивший целым и невредимым из самых трудных боевых операций, погиб от нелепого случая. Это было ужасно, это просто не укладывалось в голове!

Само собой разумеется, Семенкову не пришлось брать на себя заботу о детях Тарана. Государство целиком обеспечило семью погибшего.