О БОЖЕ, ОНИ ВКЛЮЧАЮТ ОГНИ

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

О БОЖЕ, ОНИ ВКЛЮЧАЮТ ОГНИ

U-47 лежала на грунте в Северном море. Приглушенный свет в отсеках отдыхающей субмарины располагал ко сну, но старшему матросу Петеру Тевесу не спалось. Шестьдесят метров воды над головой, наверняка серого цвета, в сером море, над которым бегут серые облака, подгоняемые юго-восточным шквалом, жестоко потрепавшим их прошлой ночью. Однако на этой глубине совсем не чувствовалось того, что происходило на поверхности. Кроме вахтенных в центральном посту (ЦП), всем было приказано отдыхать для экономии кислорода. Лежа на спине, Тевес старался изо всех сил держать глаза закрытыми.

Лодка с экипажем из сорока человек оставила Киль четырьмя днями раньше, 8-го октября 1939 г. Часть запасов и топлива была выгружена. Выгрузили и обычные парогазовые торпеды, приводимые в движение сжатым воздухом, а вместо них загрузили электрические торпеды последней модели «G7e». Все это, безусловно, озадачило команду. Прием новых торпед заставил старшего матроса подумать, что U-47 получила необычное задание. Никто в экипаже не знал ничего о цели похода и, конечно, эта тайна оставалась единственной темой всех разговоров.

Тевес открыл глаза и пришел к выводу, что, домыслы ни к чему не приведут. Всю вину за свою бессонницу он возложил на расстройство желудка, не желая признавать, что непрерывные схватки в районе желудка вызваны страхом неизвестности. Однако, его не так-то просто было испугать. Напротив, как настоящий моряк, он достаточно хорошо всегда умел находить выход из самых неожиданных ситуаций. Реальная война шла всего несколько педель. Однако U-47 уже трижды достигала успеха: «Босния», «Рио Кларо» и «Гартавон», — три транспорта, потопленные 5, 6 и 7-го сентября.[5] Эти действия выполнялись в дневное время. Каждый знал, где быть и что делать.

Но в этот раз что-то необъяснимое делало атмосферу происходящего странной, и он не мог объяснить, почему. С начала похода, с докладом об обнаружении судна, вместо того, чтобы атаковать его, командир старательно уклонялся, что для человека подобного ему, было, по меньшей мере, странно.

Тевес старался ни о чем не думать, но тщетно. Он даже испробовал добрые старые уловки, чтобы заснуть, к примеру, произносить трудные слова наоборот. Однако это упражнение еще больше его взбудоражило. Спина коснулась прочного корпуса, и он вздрогнул. Корпус казался ледяным. Тевес представил себе холодный и враждебный мир по ту сторону, мир, выжидающий момента, чтобы поглотить их. Он сосредоточился на капле конденсата, мерцавшей на одном из трубопроводов, проходивших над головой. Под напором подводного течения лодку неожиданно качнуло, и киль заскрипел на песке. Капля упала на одеяло.

Шум поблизости заставил его вздрогнуть. Старший матрос прислушался, затем на какое-то время снова закрыл глаза и выругался сквозь зубы, узнав знакомый храп с соседней койки, отрывистый, хриплый и глубокий клекот, напоминавший жужжание моторов бомбардировщика, за которым следовал протяжный, высокотональный вой, сопровождающий самолет в пике. «Отдых воина!» — подумал Тевес и, улыбнувшись от этой мысли, посмотрел на наручные часы. Полдень. С 08.00 он лежал на своей узкой и влажной койке, перемалывая предчувствия грядущих событий. Что за причина могла оправдать это ожидание на дне моря? Это знал только шеф. Его мысли сосредоточились на командире Гюнтере Прине и обер-лейтенанте Эндрассе, его старпоме: за этими двумя Тевес был готов пойти хоть на край света. Он сложил руки под затылком и принялся методично считать капли конденсата в пределах видимости. Их было так много, что старший матрос вскоре уснул…

Экипаж только что отобедал. Приглушенные звуки говорили, что люди вернулись к своим занятиям в различных уголках субмарины. Из двери в носовой переборке ЦП, находившейся под боевой рубкой, появился штурман Вильгельм Шпар и взглянул на отсечные часы — 18.45. Шпар был хорошо сложен, широкоплеч и выше среднего роста. Ему было тридцать пять, и никто на борту никогда не видел его чем-то взволнованным. Обер-квартирмейстер нес двойную нагрузку как штурман и как вахтенный офицер. Он расположился за маленьким столом, размещенным по левому борту у носовой переборки, за которой находилась крошечная каюта командира. Он зажег лампу, опустил абажур на гибкой опоре и, развернув карту, приступил к оценке счислимого места корабля, обозначенного маленьким кружком, нарисованным карандашом, к зюйд-зюйд-осту от Оркнейских островов. Место было весьма приблизительным, поскольку в течение трех последних дней небо было пасмурным, что исключало возможность определения по звездам.

Старший штурман U-47 Вильгельм Шпар.

Поход начинался великолепным солнечным воскресеньем, однако к ночи погода ухудшилась, и на следующий день U-47 упорно пахала горбатое море, причиной которого была атмосферная депрессия над Ирландией. Ветер продолжал свежеть, и верхней вахте на мостике пришлось облачиться в клеенчатые плащи и зюйдвестки. С проходом Данкансби-Хед — северо-восточной оконечности Шотландии, барометр вдруг стремительно покатился вниз. Ветер крепчал, временами достигая ураганного. Тяжелые свинцовые облака обрушивали шквал за шквалом на беснующееся море. Видимость ухудшилась. Под воздействием ветра и течения субмарина сильно дрейфовала, по Шпар надеялся, что уточненный им путь близок к истинному. Он взял циркуль-измеритель и установил одну из его лап на счислимое место, чтобы оцепить дистанцию до берега. Поглощенный этим занятием он не заметил, как капитан-лейтенант Гюнтер Прин, командир U-47, наклонив голову, переступил через комингс водонепроницаемой переборки в носовой части ЦП. На мгновение он остановился, застегнул верхние пуговицы на своем старом свитере и подошел к Шпару. Склонившись над его плечом, он бегло оглядел карту.

— Итак, Шпар, выходит, что мы здесь?

Удивленный штурман поднял голову.

— Да, герр капитан-лейтенант, по крайней мере, я так считаю. С учетом течений и противотечений из пролива Пентленд-Ферт, в общем, счисление непростое.

— Я знаю, что скорость течения здесь доходит до 10 узлов. В любом случае, мы скоро в этом убедимся. Подойдем к берегу, чтобы взять несколько пеленгов. Мне нужно точное место.

Шпар приготовится рапортовать «Так точно!», по Прин уже отвернулся. Штурман положил измеритель и выключил свет.

Конечно, пеленги — это здорово, но попробуй взять их темной, как смоль, безлунной ночью, в бушующем море, да еще когда над всем этим пасмурное небо с низкой облачностью. Хорошо, если не будет дождя, потому что в этом случае никто ничего не разглядит.

Его размышления были резко прерваны рядом коротких команд, призывавших экипаж на боевые посты: «К всплытию!» За спиной Шпара, с другой стороны ЦП по правому борту, инженер-механик обер-лейтенант Ганс Вессельс, гигант, почти на голову выше всей команды, готовил подлодку к всплытию с грунта.

— Горизонтальные рули — на всплытие! Откачивать из уравнительной!

Старшина команды трюмных машинистов Бём примялся проворно вращать вентили клапанов. Заработали насосы. U–47 медленно покинула свою песчаную колыбель.

— Лодка всплывает, под килем один метр… два метра… — доложил Вессельс.

С характерным высоким звуком запустились оба электромотора мощностью по 375 лошадиных сил каждый. Лодка всплывала с дифферентом 10° на корму, со скоростью примерно один метр в секунду. Инженер-механик, стоявший у станции погружения-всплытия с рядами сигнальных ламп, докладывал о глубине погружения. Среди прочих шумов, наполнивших ЦП, выделялось жужжание электроприводов горизонтальных рулей. Прин, его вахтенные офицеры Эндрасс и Фарендорф, а также унтер-офицер Майер уже надели свои клеенчатые плащи — непромоканцы. Шпар сделал то же самое.

— Держать перископную глубину! Оба мотора, малый вперед! — приказал Прин.

Волнение моря уже давало о себе знать. Широко расставляя ноги, Майер начал тщательно протирать окуляры бинокля, висевшего на груди. На глубине 20 метров Вессельс удифферентовал лодку, а затем вновь погрузил ее на несколько секунд, чтобы те, кто не успел до этого, смогли занять свои места. При длине лодки 66,5 м, перемещение веса тел влияло на дифферент корабля по принципу рычага. Инженер-механик был обязан учесть каждый литр воды в цистернах. Его короткие приказы исполнялись мгновенно, а Бём без устали вращал многочисленные вентили.

По мере приближения к поверхности лодку качало и болтало все беспорядочней.

Прин поднялся по трапу в боевую рубку. — «Поднять перископ!»

Его глаза сопровождали длинную стальную трубу, медленно выползавшую из шахты. Когда окуляры достигли уровня глаз, он схватил рукоятки перископа и внимательно осмотрел весь горизонт. Стояла ночь. Вокруг никого. Он выпрямился и сложил рукоятки.

— Опустить перископ! Курс зюйд-ост!

Чтобы всплыть в штормовом морс, было необходимо увеличить продольную остойчивость, продув носовые цистерны главного балласта (ЦГБ).

— Курс зюйд-ост! — доложил рулевой.

— Всплывать на поверхность! — приказал Прин, натягивая клеенчатый плащ.

Воздух, под давлением 205 атмосфер, со свистом помчался в ЦГБ, с бульканьем вытесняя из них воду. Вессельс внимательно наблюдал за глубиномером — 13 метров… 12 метров, 11 метров. Он выключил свет в ЦП, оставив лишь красные лампы. Наконец, характерный шум потоков воды, обрушивавшихся на надстройку, дал понять, что лодка всплыла.

— Люк над водой, — доложил механик.

Переговорная труба и нижний люк, ведущий на мостик, отдраены; барометр показывал разницу давления меньше 5 мм. Вскочив на трап, Эндрасс отдраил верхний рубочный люк, который с унылым лязганьем откинулся в сторону мостика. Поток холодного воздуха ворвался внутрь. Прин прыгнул на трап и меньше чем через три секунды присоединился к своему старпому на мостике, по которому продолжали струиться потоки воды. Напряженно вслушиваясь, два человека словно пытались пронзить мрак ночи. Они прекрасно знали, что первые мгновения — решающие, поскольку враг порой совсем рядом. Ночь была черна как чернила. Дождя не было, но звезды оставались невидимыми.

— Как дизеля? — спросил Прин.

— Оба дизеля, товсь! — донеслось из глубин корабля.

— Оба дизеля малый ход!

— Стоп моторы!

Дизель правого борта запустился первым с унылым грохотом, почти сразу же ему начал вторить левый дизель. На какое-то мгновение их рев заглушил шум моря и ветра.

Легкий толчок дал понять, что лодка получила ход. U-47, выбрасывая сизое облако газовыхлопа, помчалась навстречу пенящемуся морю.

Фон Фарендорф и Майер, заняв свои места на мостике, начали доклад командиру:

— По правому борту горизонт чист!

— По корме никого!

— Курс — норд-вест! — скомандовал Прин в переговорную трубу.

Затем выпрямился и настороженно оглядел штормовое море.

— Задраить верхний рубочный люк! — Тут же прокричал он, не поворачивая головы.

Быстрым движением, фон Фарендорф, ухватив левой рукой поручень на мостике, а правой рукоять люка, толкнул его вниз.

— Люк задраен, — доложил вахтенный офицер.

Волны набегали сзади. Подбрасывали корму, толкая субмарину вперед, а порой дифферентуя ее на нос. Неприятно и опасно, потому что следующая волна могла заглубить нос и отправить лодку на глубину, не дав ей своевременно выпрямиться. Скорость, да и сама форма лодки этому способствовали. В считанный миг корабль мог провалиться метров на 50, а тонны воды ринуться внутрь корпуса по двум воздухопроводам дизелей.

Палуба покрылась пеной. Вода наполовину заливала 88-мм палубное орудие. Прин, склонясь к переговорной трубе, обратился к Вессельсу, находившемуся на вахте в центральном посту.

— Продуть ЦГБ полностью выхлопными газами и следить за горизонтальными рулями на случай провала на глубину.

Лодка без устали взлетала, вздымаясь на бегущие валы, которые, накатываясь сзади, неумолимо проходили сквозь нее. Убегая вперед, волна образовывала ложбину, куда проваливалась корма, с ревом вспенивая водную массу. Неожиданно вырываясь из тьмы, водяные горы угрожали напрочь смести стальную рубку. Однако после полной продувки цистерн главного балласта лодке стало полегче.

Четыре человека на мостике тщетно пытались хоть как-то укрыться от бушующего ветра, утяжеленного брызгами. В этой обстановке все было насквозь пропитано водой, соль выступала повсюду: в глазах, на шее, ее горький вкус чувствовался на губах, проникая в горло. Никто не удосужился надеть страховочные пояса, и жестокий удар волны, положивший лодку на левый борт, строго напомнил об этом, распластав вахту по металлической надстройке. Фон Фарендорф первым восстановил равновесие. Подняв голову, он заметил очертания волны, казавшейся выше других, а точнее лишь ее бледное отражение в виде пенящихся гребней, набегавших с кормы.

— Внимание! Волна! Держитесь… — Времени закончить фразу ему не хватило. U-47 провалилась в ложбину, предшествовавшую волне. Глухой удар. Рубка содрогнулась от прямого удара многотонной массы воды и завибрировала.

Окутанная покрывалом из пены, лодка неторопливо всплыла. На затопленном мостике четверо мужчин начали отплевываться соленой водой, фыркая и бранясь. Они были мокры до костей. Ручейки ледяной воды резво сбегали вниз по спинам и ногам.

— Чертова погода, — проворчал фон Фарендорф, обтирая брови тыльной стороной левой руки. Его глаза горели от соли, но лейтенант продолжал стойко нести вахту. Его мучил лишь один вопрос — когда же, черт побери, командир решит, что им пора объявить о цели похода?

Он чуть повернул голову, мельком окинув боковым зрением молчаливо темнеющую фигуру командира. Его подмывало спросить об этом, хотя он прекрасно знал, что это бесполезно. Несколько раз он уже пробовал затеять разговор об этом с Эндрассом и Вессельсом. Верно ли, ошибочно было предположение, что те посвящены в тайну, но все попытки ни к чему не привели. Мало-помалу лейтенант пришел к выводу, что их цель — ночная атака крупного соединения британского флота на выходе из известной базы Скапа-Флоу. Предположение выглядело логичным. Их курс, день, проведенный на грунте, позиция командира, все это лишь подкрепляло его мысли. Вглядываясь в темноту, он взвешивал их возможности по прорыву охранения из эсминцев и крейсеров, которые, разумеется, не дремлют, охраняя свои линкоры и авианосцы. Но ведь сумел корветтен-капитан Шухарт на своей U-29 прорвать охранение и потопить авианосец «Корейджес» в Атлантике за три недели до этого, а если быть точным — 19-го сентября. В конце концов, сказал он себе, и мы вполне способны повторить подвиг U-29, а может и добиться большего успеха. Лейтенант прекратил грезить, концентрируясь на несении вахты. Его внимание привлекла тень, показавшаяся темнее ночи, но и она растаяла в кромешной тьме, как дым. Берег оставался невидимым. Исходя из предположения, что счисление верное, дистанция до берега была слишком велика, чтобы надеяться, хоть мельком увидеть острова в безлунную ночь…

Как повелось, смена вахты производилась в полночь. Эндрасс, боцман Самманн, боцманмат Дзиаллас и матрос-оберефрейтор Хэнзель поднялись, чтобы сменить соответственно: фон Фарендорфа, Шпара, Майера, и матросов Диттмера и Маркарда, из расчета, что на мостике останется не более четырех человек. Минут через десять Прин также оставил ходовой мостик.

Унтер-офицер Эрнст Дзиаллас, один из двух живых немецких очевидцев, находившийся на мостике в ходе операции (фото автора).

Ветер с зюйд-оста достигал 6–7 баллов. Полная вода, почти стояние прилива. Течение примерно в узел или того меньше направлялось с норда, переходя на норд-норд-ост. Противоборство ветра и течения прямо противоположных направлений делали состояние моря весьма изменчивым и трудным для кораблевождения.

Земля должна была открыться в самое ближайшее время. Шпар поднялся на мостик и втиснул себя, насколько было сил, между ограждением мостика и массой перископа. Он с удовольствием отметил, что ветер стал заметно слабее.

Штурман взял бинокль, добросовестно протер окуляры и осмотрел горизонт в секторе, где по его предположениям должен был появиться берег: от левого траверза до носовой оконечности. Пока ничего. Не простое занятие. В темноте море и небо сливались друг с другом. Ровным счетом ничего, напоминающего береговую черту.

Шпар обладал исключительно острым зрением. Он никогда не носил красные очки, которые предлагалось надевать верхней вахте, чтобы привыкнуть к темноте, прежде чем подняться на мостик. Им овладело беспокойство. Неужели он допустил ошибку в счислении? Или берег скрыт шквалом, тогда видимость могла упасть до мили и того меньше, и ситуация станет опасной для корабля. Особые опасения вызывали сильные, переменчивые, а главное, недостаточно изученные течения, способные вынести лодку на скалы.

Он уже собирался запросить в ЦП глубину на эхолоте, когда что-то темное выделилось на фоне волн. Выходило, что его расчеты были верными, и на душе полегчало. Открывшийся берег едва просматривался по курсовому углу 45° левого борта, а его тусклые очертания таяли в плотной дымке. Оркнейские острова находились совсем рядом, но были окутаны густой мглой. Никаких следов жизни, никого на берегу. Он задался вопросом, а несет ли там кто-нибудь вахту, наблюдая за открытым морем. Маловероятно чтобы тебя разглядели в такой темноте, но кто его знает?

Щедрая порция брызг залила бинокль. Позволив воде стечь по шее за шиворот, он вынул из кармана влажный кусок замши, которым уже пользовался за несколько минут до этого. Протерев линзы, он внимательно вглядывался в очертания скал по левому борту, пытаясь восстановить общую картину побережья. Справа от него Дзиаллас упрямо буравил глазами темноту в носовом секторе.

— Мне кажется, я видел мыс прямо по курсу, по никак не могу найти его снова. Он был там, прямо по носу, — доложил он неуверенным голосом.

Шпар, повернувшись в указанном направлении, уставился вдаль, но так и не смог обнаружить никаких признаков земли. Затем приложился к биноклю, но безуспешно.

— Ничего не вижу, — сказал он, опуская бинокль.

— Наверное, мне показалось, — извинился Дзиаллас.

— А может, и нет.

Как и положено, Эндрасс принял за основу предположение, что они идут на риф, хотя его и не было видно. Это делалось инстинктивно. Он чувствовал надвигающуюся опасность. К тому же, у него вообще не было права на риск.

— Право 20° по компасу! — приказал он.

Рулевой на мостике повторил приказание, и лодка изменила курс вправо.

Шпар пристально оглядывал острова в надежде отыскать приметные ориентиры и взять пеленги. Он потратил немало времени на изучение лоции и прочно держал в голове топографию места, однако в густых сумерках все вершины выглядели одинаково. Хорошо бы найти Уард-Хилл, господствующий над островом Саут-Роналдсей где-то посередине восточного берега.

Неожиданно поток света прорезал ночь. Шпар быстро повернул голову и был до безумия удивлен. Прежде, чем он смог оправиться, темноту пронизал второй луч света, затем третий…

— Боже мой, они включили огни, — Дзиаллас также не мог удержаться от возгласа.

По левому борту, охватывая почти пол горизонта, прерывистые лучи маяков и знаков разметили побережье и его опасности словно в мирное время.

U-47 находилась у берега, следуя на север, параллельно береговой черте. И Эндрасс принял решение уходить в открытое море.

— Право руля!

Огни скользнули в корму.

— Так держать…

Он взглянул на светящийся циферблат наручных часов — 22.04, после чего наклонился к переговорной трубе и вызвал командира, чтобы доложить ему об этом неожиданном явлении. Теперь следовало спешить, чтобы воспользоваться представившейся возможностью определить место практически без ошибок, поскольку британцы могли выключить огни также быстро, как их включить. Небо оставалось пасмурным, но видимость улучшилась.

— Глядеть в оба! Они освещают берег вовсе не для нашей выгоды! — крикнул он сигнальщикам.

Но прежде, чем закончить фразу Эндрасс понял, что его совет был излишен. Отношение к делу этих трех человек доказывало их бдительность. Прижав бинокли к глазам, они молча вглядывались в свои сектора. Море по-прежнему оставалось пустынным.

Прин поднялся на мостик. Пока он застегивал поспешно наброшенные плащ и зюйдвестку, Эндрасс докладывал.

— Курс ост-зюйд-ост. Британцы включили огни на побережье в 22.00, командир, и как раз перед этим я изменил курс, поскольку мы опасались подойти к берегу слишком близко. Больше доложить нечего.

— Уже кое-что! Глубину замеряли?

— Я собирался это сделать, когда они включили огни, командир.

— Хорошо, — согласился Прин, уставившись на огни.

Шпар стоял неподалеку, склонившись над бортом рубки и, пытаясь, в свою очередь, опознать маяки. Он наблюдал, за ближайшим лучом, светившим в корме по левому борту. И подсчитывал интервалы между затемнением и проблеском.

— Это — маяк Копинсэй, — бросил Прин в тот самый момент, когда Шпар открыл рот, чтобы объявить это.

— Вне всякого сомнения, герр капитан-лейтенант. Другой, чуть правее, на добрых десять миль севернее — Оскерри с дальностью шестнадцать миль. Поэтому маяком прямо по корме может быть только Роуз-Несс. Прекрасно, — продолжал Шпар, продолжая говорить, — теперь мы точно знаем свое место: траверз острова Бюррей, дистанция пять-шесть миль.

Прин обдумывал ситуацию, его руки твердо сжимали ограждение мостика. Враг позволил ему без труда определить точное место. Это было положительной стороной дела. Но что же могло стать причиной, безусловно, важной, заставившей британцев включить огни на всем побережье? Весьма вероятно переход одного или нескольких крупных кораблей Флота Метрополии, линкоров или авианосцев. Но входили они в Скапа-Флоу или, наоборот, покидали базу? Несмотря на исключительную бдительность вахтенных, ничего обнаружено не было. Сам по себе этот факт ни о чем не говорил, поскольку ночь была черна как чернила, и британцы, вероятно, пропускали корабли достаточно далеко по правому борту через пролив Хокса-Саунд — главный вход в Скапа-Флоу.

Нужно было любой ценой избежать обнаружения малыми кораблями, сопровождавшими вражеское формирование, поскольку те могли идти как западнее, так и восточнее пролива Пентленд-Ферт. Следуя нынешним курсом, U-47 оказалась бы на траверзе этого прохода, достаточно далеко в открытом море, в секторе, который был весьма нежелателен. Он решил изменить курс на восток на два-три часа, а затем вернуться назад, чтобы остаться в видимости ориентиров, которые им посчастливилось опознать. Он наклонился и взглянул на наручные часы.

— Лево руля, ложиться на курс 85°, — скомандовал он без колебаний.

Ветер больше не взрывался шквалами, зато становилось все холодней. Несмотря на перчатки, Прин чувствовал ледяное прикосновение металла, заставлявшего цепенеть пальцы. Он убрал руки с поручней и начал энергично тереть их, одну о другую, чтобы ускорить кровообращение.

Внезапно все огни погасли.

Прин услышал доклад Шпара — «22.30». И повернулся к штурману.

— В 01.30 лечь на обратный курс, чтобы вернуться в этот район. Мы погрузимся там, и будем лежать на грунте до 04.30.

Помимо сомнений, рожденных ночным проявлением морской «любезности» противника, у Прина возник гораздо более серьезный повод для волнений. Под вечер Вессельс доложил ему о негерметичности внешней топливной цистерны дизеля правого борта. Инженер-механик полагал, что поступление воды вызвано неисправностью клапанов, возможно из-за производственного дефекта. Эти клапаны закрывались от противодавления, но почему-то не удерживались в нужном положении. Вессельс навскидку предположил, что сможет устранить неисправность в течение ночи, пока лодка будет лежать на грунте. Если этот план не сработает, можно считать, что миссия безвозвратно провалена. Если морская вода просочится в форсунки, дизель выйдет из строя, а с одним левым дизелем невозможно продолжать поход. Там, куда они направлялись, главные трудности связаны с навигацией. U-47 нуждается в максимуме мощности и маневренности. Риск был таков, что командующий Подводными силами оставил за Прином право выбора: оценив шансы на успех, взять на себя ответственность за операцию или отказаться…