VI. Переход эскадры от Кронштадта до Цусимы

Эскадра благополучно сделала этот переход,

этот подвиг, благодаря самоотверженной работе,

которую проявили инженер-механики.[230]

ПЕРЕХОД ЭСКАДРЫ ОТ КРОНШТАДТА ДО ЦУСИМЫ. Готовилась к нему эскадра Рожественского не восемь дней, и не восемь недель, а более восьми месяцев!.. Спешно, дорого и не во всем хорошо доканчивались в это время серьезные работы на таких броненосцах, которым "по программе" надо было бы быть во Владивостоке еще в 1903 году; менялись механизмы и вооружение на старье; спешно достраивались и вооружались крейсера, переделанные из немецких пассажирских пароходов; вырабатывались удивительные контракты на поставку угля; комплектовался личный состав, который много и долго подбирали и рассаживали по местам, как музыкантов в известной крыловской басне…

Вся эта бюрократическая работа по снаряжению эскадры в путь носила на себе характер полной растерянности, незнакомства с делом; оно было сильно запущено; к быстрому и серьезному окончанию его вовсе не готовились; многое кончали как-нибудь… To выпустили главное ядро эскадры, то вдогонку за ними послали крейсеры с только что оконченным "Олегом", то в дополнение к выпущенному ранее составу снарядили еще военные транспорты, то начали снаряжать из старья запоздалый отряд Небогатова… A главные силы в походе в это время стояли на месте, в чужих водах, ждали неизвестно чего; корабли непрерывно обрастали ракушками и водорослями, а персонал от безделья только деморализовался…

Если, действительно, надо было в пути ждать столько времени посланных вдогонку за эскадрой и крейсеров, и транспортов, и отряда Небогатова, то, разумеется, эти три с половиной месяца ожидания надо было провести гораздо производительнее, — и провести их в Балтийском море, а не в чужих водах, у Мадагаскара и Аннамы. He говоря уже о том, что это стоило бы России во много раз дешевле, достигнуто было бы при этом и самое существенное: за это время успели бы исправить многое в механизмах, в вооружении; без снарядов не пошли бы в поход; времени зря не теряли бы, учились бы непременно, п. ч. стоять перед походом в Ревеле и не учиться стрельбе и маневрированию было бы всем совестно; это — все-таки не у Мадагаскара, нет-нет, да и написали бы в газетах что-нибудь по поводу этого. Военных транспортов брать с собой в бой тоже не пришлось бы тогда, п. ч. содержимое их свободно могло быть доставлено и по железной дороге. За эту четверть года на месте легче было бы сообразить, что брать с собою в поход из старья и чего не брать; на учениях и на маневрах начальству в этом легче было бы ориентироваться, ко всему этому ближе можно было бы присмотреться. Тут же легко было бы сделать основательную сортировку и персоналу, произвести отбор алкоголиков, больных, нерадивых, ленивых, попавших не на свое место и т. д. А главное, за эту четверть года, проведенную в России в сознательной работе, а не в изнурительном хмельном угаре Мадагаскара, весь персонал лучше сохранил бы свои силы, физические и моральные, и пошел бы тогда в поход и в бой с сознанием, что он добросовестно поработал над подготовкой себя к тому делу, за которое взялся… Но для этого, конечно, многим нужно было проявить большое гражданское мужество: одним открыто и чистосердечно надо было перед Государем и его народом сознаться, что в октябре 1904 года полное предположенное снаряжение эскадры было все еще далеко не готово; а другим надо было сознаться, что они, слившись в эскадру, еще ничего не знают и не начинали еще совместно работать… Узнать тогда обо всем этом Государю и народу, разумеется, было бы горько, обидно; во всяком случае это была бы неизмеримо меньшая обида, чем теперь, когда наш флот задорно и хвастливо шел вперед, заведомо обманывая и всю Россию, и весь мир — в своей боевой мощи, в своих знаниях морского дела, в своей боевой опытности… Узнав чистую правду, Государь и его народ благоразумно решили бы тогда, конечно, что с такими данными нельзя еще идти на поединок с неприятелем, что сначала надо к этому подготовиться, а иначе осрамишь Россию и неосмотрительно подорвешь ее силы и могущество на многие десятки лет…

Однако ни у кого не хватило этого гражданского мужества. В своей полной неподготовленности никто не сознался; проверить их было некому; пресса должна была молчать… В деле совсем не было хозяина, несущего ответственность перед страной, хозяина, имеющего определенный план работы, а чаще всего не было ни хозяина, ни плана, ни работы…

Когда только что начали снаряжать у нас эскадру для Рожественского, ее думали отправить, конечно, в П.-Артур на соединение с тихоокеанской эскадрой[231]. Но затем оказалось, что даже и в начале мая 1904 г. ничего путного нельзя еще было отправить в поход: новое недостроено, старое развалилось…

Решили обождать… А время шло. Неудачи на сухопутном театре войны непрерывно следовали одна за другой. П.-Артур был обложен раньше, чем успел прибыть туда адмирал Скрыдлов, назначенный для командования тихоокеанской эскадрой; пришлось ему проехать отдыхать во Владивосток, а эскадру в Артуре вверить чиновнику по старшинству… Задумали далее попробовать произвести соединение отрядов артурского и владивостокского, т. е. исправить ошибку наместника, который для большего блеска в своем штате держал все главные морские силы в Артуре; но произвести этого соединения чиновники не сумели: владивостокский отряд вышел на два дня позднее, чем бы ему следовало и порт-артурская эскадра одна не справилась со своей задачей, благодаря исключительно неудовлетворительности ее высшего личного персонала; наши корабли в сражении 28 июля 1904 г. постояли за себя хорошо, но людей не было; обновить свою артиллерию и ввести новые снаряды Японцы тогда еще не успели. Но когда мы им дали на это время, задержав отплытие нашей Балтийско-Цусимской эскадры до октября 1904 г. и простояв с ней в пути еще три с половиной месяца, Японцы привели главные боевые силы своей эскадры в неузнаваемый вид[232]. Так. обр. и наша неподготовленность, и наша нераспорядительность, и отсутствие у нас хозяина в деле, — все это оказалось на пользу только Японцам, чиновникам да подрядчикам нашего морского ведомства.

* * *

В КРОНШТАДТЕ, РЕВЕЛЕ И ЛИБАВЕ в 1904 г. работа "кипела", как никогда. В конце лета в Кронштадте, хотя и спешно, но "со всей строгостью", производились приемки кораблей. To и дело ходили на пробу "Суворов", "Бородино", "Орел", "Олег", "Жемчуг", "Изумруд" и друг. Не все пробы оказались, конечно, удовлетворительными: то не хватало обещанных "узлов", то оказывалась нехватка в "индикаторных силах"; то повторно корабли садились на мель на самой линии фортов; после долгой возни их наконец стаскивали, они снова шли и опять садились на мель и т. д., точно в чужих водах. Где задирало, "смазывали", где не хватало, "замазывали"…

Небезынтересны первые впечатления наших товарищей-техников, попавших во флот как раз в компанию 1904 г.

Приведу здесь ряд выписок из писем, которые были получены мною в разное время от участников в походе нашей Балтийско-Цусимской эскадры и которые дополняют собой характеристику личного состава нашего флота.

"Перед тем как подать прошение о зачислении меня во флот представлялся будущему начальству, с головой погружался в атмосферу вежливости и деликатности… Один из адмиралов сказал мне, что он и сам не знает, есть ли вакансии во 2-й эскадре, но что примут они меня во всяком случае… Другой адмирал выразился так, что "министерству до крайности нужны инженеры". В морском штабе однако разъяснили мне, что, принимая меня, как запасного чина военного министерства, они должны испрашивать у него каждый раз особое разрешение. На бумаге о запросе, касающемся меня, я сам видел надпись "срочная". От одного штаба до другого шагов не более 300; но чтобы пройти через всю систему "исходящих бумаг и входящих" и претерпеть все шатания с одного стола на другой, моя "срочная" грамота гуляла почти две недели… Воображаю, что делается с не срочными, да еще такими, над которыми хоть каплю надо подумать…"

Корабли Балтийско-Цусимской эскадры покидают Ревель.

"Нас, попавших во флот из напряженной, трудовой атмосферы Императорского Технического Училища, поражала окружавшая нас в Кронштадте действительность. Мы ожидали здесь встретить серьезную, настоящую подготовку эскадры — учения, тревоги, подготовку к стрельбе, маневрированиям и т. д. Ничего этого не было; лишь через 3 ночи на 4-ю некоторые суда ходили в дозор за несколько миль дальше от своей якорной стоянки в Финский залив; там они отдавали якорь и стояли до утра с поднятыми парами, a утром опять уходили и становились на якорь на большом рейде, заняв прежнее место. Два раза в день, после завтрака и обеда, на Петровскую пристань в Кронштадте приходили катера, переполненные веселыми офицерами в чистеньких кителях и накидках, ехавшими на берег или с берега… Утром и вечером приходили на эскадру тяжелые портовые суда с рабочими, которые производили на кораблях разные исправления и устанавливали беспроволочный телеграф. — Иногда впрочем производили на эскадре шлюпочные учения, траление мин, практиковались с боевым освещением (прожекторами)".

"На кораблях, которые достраивались, шло большое оживление среди рабочей массы. Днем на броненосцах работало до 2000 человек, ночью — до 1000. А для гг. офицеров — опять праздник. Как правило было заведено в нашем флоте, что строевые офицеры, кроме "верха" и палубы, могли ничего не знать. И многие из них, действительно, не знали вовсе своего корабля и не всегда сумели бы пройти в какую-нибудь часть его, называемую в разговоре. Специалисты офицеры (штурманы, минеры, артиллеристы), поскольку хватало у них знаний и охоты, следили отчасти за вооружением своих частей. Не везде они могли следить за работой, п. ч. не имели для этого прежде всего достаточных технических знаний[233]. В плавании при неисправности рулевого привода, напр., штурманские офицеры с академическим образованием были часто вовсе не в состоянии определить причину этого; на помощь призывались или корабельный инженер, или механик; этим же приходилось лезть и сначала знакомиться на месте с устройством штурвала, тратя на это время, и лишь тогда удавалось найти причину; инициатива и способ исправления отдавались, конечно, в руки механика"…

Первый отряд эскадры Рожественского вышел из Кронштадта в Ревель 12 августа. В нем все еще недоставало транспорта "Камчатки" и броненосца "Орел"; у 1-й перед самым уходом были испорчены машины, а 2-й все еще был не готов.

Броненосец "Орел" был сначала умышленно затоплен в кронштадтской военной гавани; а затем за несколько минут до пробы машин было обнаружено, что в подшипники насыпан наждачный порошок, чтобы испортить машину при первом же пускании ее в ход ("Мope", 1906 г., № 5, стр. 178).

В Ревеле эскадра немного училась маневрированию, задраивали кругом иллюминаторы, готовились к стрельбе, а главное семеро ждали одного…

Наконец пришли "Камчатка" и "Орел"; адм. Бирилев приезжал в Кронштадт сам, когда броненосец, ранее утопавший и оправившийся, опять вдруг сел на мель за две недели до похода…

26 сентября 1904 г. эскадра в Ревеле ждала Высочайшего смотра. Надевали полную парадную форму[234]; команда была одета "в первый срок" и была на шканцах выстроена по оба борта.

Государь, приехавший в Ревель с поездом, на катере обходил всю эскадру, начиная со старых броненосцев. Подойдя к борту, Он поднимался на спардек, здоровался с почетным караулом и командой, проходил на задний мостик и обращался с воодушевляющею речью к офицерам и команде. "Здесь они впервые узнали из Его уст, что эскадра пойдет в Японские воды… сражаться с врагом, нарушающим спокойствие России". Речь Государя была покрыта криками "ура!"

Через день после этого эскадра снялась с якоря и отправилась в Либаву. Ждать еще "Олега" долее не нашли возможным…[235] Здесь эскадра пробыла дня три, грузилась углем до полного запаса и прощалась с Россией. Многие прощались навсегда…

Первого октября с полудня корабли начали вытягиваться из аванпорта на рейд. Погода была серая, дождливая…

"Счастье наше", пишет мне один из товарищей, "что во время стоянки эскадры в Либаве погода была хорошая; иначе неминуемо было бы несчастье. Дно в аванпорте — плита, якорь и даже два не держат судна; достаточно несильного ветра, и он тащит суда вместе с бочками и якорями… Выйти в море большим судам невозможно. Во время постройки порта не предполагали (!) возможности появления в будущем судов с глубокой осадкой, a потому в воротах сделали глубину немного более 30 фут. Некоторые из судов эскадры сидели в воде на 30 фут. и в назначенное время выйти в море не могли. Дня два пришлось ждать тихой погоды"… (Добавление, присланное для 2-го издания).

Еще на стоянке в Ревеле появился на эскадре слух, что против нее готовятся козни при проходе ее Немецким морем или Английским каналом. Одни говорили о японских миноносцах, другие — о плавучих минах, которые некоторые спортсменские общества в угоду Японцам берутся якобы набросать на пути нашей эскадры. Эти сведения были будто бы доставлены нашими агентами в З. Европе. He опровергаемый никем, этот слух повторялся в кают-компаниях; и его знала команда, от которой не было причин его скрывать.

Настроение на кораблях перед уходом эскадры в общем было неважное, неуверенное.

Вечером на "Суворове" был отслужен молебен с коленопреклонением. Молились за "болярина Зиновия и дружину его…"

Утром 2-го октября эскадра покинула Либаву с самыми тревожными думами о неизвестном будущем, которое рисовалось ей преисполненным всяких опасностей в пути.

* * *

ГУЛЛЬСКИЙ ИНЦИДЕНТ[236]… "Снявшись 2 октября с якоря, эскадра перешла к Лангеланду, а оттуда, конвоируемая по временам датскими канонерками, поотрядно она прошла проливы, собралась и стала на якорь у мыса Скаген, где некоторые суда грузились углем".

На этом переходе успел уже отстать броненосец "Орел"; о нем беспокоились всю ночь[237]; у него несколько раз портился руль.

"На этой остановке распространялось опять много тревожных известий. С одного частного парохода ночью будто бы видели у шхер шесть миноносцев, прятавшихся там; с другого парохода видели судно, очень похожее на подводную лодку; наш "Наварин" будто бы поднимал сигнал, что он видит два воздушных шара", и т. д.

"Начинало уже вечереть, темнеть, а эскадра почему-то все еще не снималась с якоря. Чтобы разогнать тревожные думы, за ужином кто-то пробовал шутить насчет всех этих слухов, но безуспешно… Было уже совсем темно, когда эскадра снялась с якоря. Все вздохнули свободнее. Пошли опять поотрядно"…

"На другой день была серая погода; и говорили, что в эту ночь уж непременно надо ждать нападения. Наступил вечер, пришла и ночь с 8 на 9 октября. Около полуночи на судах 1-го броненосного отряда были получены первые тревожные вести с транспорта "Камчатка", который сильно отстал от эскадры и сообщал, что "видит неприятеля". Затем стало известно, что "Камчатка" телеграфирует: "атакована неприятелем со всех румбов". Все заволновались… Проиграли тревогу… Боевая смена разошлась по местам; отдраили полупортики, подкатили тележки со снарядами; все было поставлено на"..товсь!"

"Краса эскадры, 4 новых броненосца, — в строе кильватера; сзади их — транспорт "Анадырь" и наш буксирный пароход "Роланд". С мостика было передано в машинное отделение, что в кочегарнях просят возможно меньше шуровать и аккуратнее подбрасывать уголь, иначе за стелящимся дымом неприятельские миноносцы могут близко подкрасться к эскадре незамеченными"…

"Ночь месячная. На море — мглистые облака. Нервно настроенные люди пристально вглядывались в море; переговаривались шепотом; тревожно оглядывали каждого проходящего… На море — зыбь. В отдраенные полупортики, со стоящими около них людьми, нахлестывало воду, которая покрыла скоро всю палубу… "В палубах" было темно (огней почти не было), всюду чувствовалась напряженность ожидания. Артиллерийские офицеры и командиры плутонгов давали наставления комендорам — не волноваться при наводке и стрелять с выдержкой"…

"Вдруг громко заиграли "отражение минной атаки" и раздались повсюду крики: "миноносцы! миноносцы!"…

"Суворов" встретил какие-то суда, по его мнению подозрительные, открыл боевое освещение и начал стрелять… Другие броненосцы сделали то же самое, и началась канонада"…

Те лица, которые пережили и Гулльский инцидент (при Доггербанке), и Цусимское сражение, говорят, что "Гулль в своем роде превосходил Цусиму по напряженности нашей стрельбы; под Цусимой мы старались все-таки оценивать расстояние до неприятеля и стреляли только из подходящих орудий; здесь же наши корабли стреляли даже из пулеметов, страшно волнуя этим команду, находившуюся внизу, около машин и котлов"…

"На одном из броненосцев раздался выстрел даже из из 12-дюймового орудия… Грохот и сотрясение корабля показались нервно-возбужденным людям до того сильными, что они приняли это за минную пробоину в носовую часть и бросились принимать необходимые меры… Комендоры теряли зачастую всякое самообладание, а подаваемая в полупортики вода еще более увеличивала замешательство: кто стрелял, не целясь вовсе; кто тыкал в казенник новым патроном, второпях еще не выстрелив. Вот сверху прожектором впопыхах водят близко от борта, а комендоры палят в воду, освещенную электрическими лучами недалеко от борта… Офицеры старались внести порядок и погасить расходившиеся страсти: удерживали наиболее взволнованных, оттаскивали комендоров от орудий, иные давали непокорным зуботычины… A на поверхности моря, как бы потемневшей от боевого освещения, беспомощно качалось в это время несколько расстрелянных и горевших судов… Приказано было остановить стрельбу; но зуботычина не везде еще дошла по назначению, и канонада некоторое время все еще продолжалась и дальше".

"Все еще стреляя в побежденные суда, броненосцы прошли мимо них девяти-узловым ходом. Кормовые плутонги некоторых броненосцев однако не стреляли вовсе, т. к. при свете пожара ясно можно было видеть, что горел не миноносец"…

"Боевое крещение эскадры свершилось… Горящие суда остались далеко позади, стрельба стихла, возбуждение прошло… На корабле пахло испорченными яйцами (запах бездымного пороха), палуба была покрыта нахлестанной водой… В группе офицеров слышны были возгласы: — "А знаете, господа, ведь это мы простых рыбаков[238] раскатали!"…

"На утро стали известны и те дефекты, которые принесла нашей эскадре эта боевая несчастливая ночь: "Суворов", кроме рыбачьих судов, расстрелял еще и "Аврору"; смертельно ранили на ней священника; и на эскадре было обнаружено несколько случаев помешательства во время событий этой ночи"…

Следственная Международная Комиссия по делу о гулльском инциденте заседала в январе 1905 года в Париже. На осуществление ее работ Англия и Россия затратили около 300.000 руб.; исков к России со стороны гулльских рыбаков было предъявлено на сумму около 650.000 руб. Три офицера с броненосцев "Суворов", "Бородино" и "Александр ІІІ-й" свидетельствовали, что в начале первого часа при свете прожекторов они видели на расстоянии около 2 миль от эскадры "два миноносца черного цвета, эскадренного типа, с числом труб не менее двух"… Один из них они видели в течение 2–4 мин., другой дольше. Стрельба длилась около 9 мин. Им доказывали, что за миноносцы гг. офицеры приняли свой же крейсер "Аврору" и рыбацкое судно "Alpha"; что "Камчатка" стреляла в немецкое рыбачье судно[239] "Sonntag" и в шведский пароход "Aldebaran". Комиссия постановила, что ни военное достоинство, ни гуманность Рожественского в связи с этим инцидентом не подлежат никакому порицанию.

* * *

СНАРЯЖЕНИЕ ОТРЯДА ДОБРОТВОРСКОГО И ЕГО ПЕРЕХОД. Материал для этой интересной главы удалось собрать только для 2-го издания книги. Часть этого фактического материала, по моей просьбе, была обработана одним из наших товарищей, вернувшимися из похода; а в дополнение к этому мною были получены несколько пачек писем, написанных другими нашими товарищами как из Либавы, так и с пути.

После ухода Рожественского 2-й отряд задержался в России более чем на месяц. Задержка вышла главным образом из-за неготовности "Олега", "Изумруда", вспомогательных крейсеров и миноносцев.

"Ha пути из Кронштадта в Либаву, — пишет наш товарищ, — 15 октября 1904 г. у Биорка мы производили стрельбу минами при самых разнообразных условиях хода кораблей, — то на самом быстром ходу, то на тихом, то во время остановки. Выпустили все имевшиеся у нас мины, а потом вылавливали их. Стрельба оказалась не из удачных. Собственно удачного выстрела не было сделано ни одного… Комиссия делавшая пробу и желавшая поскорее от нас "отделаться" нашла все "благополучным" и составила в этом духе акт. Наши минёры отказались его подписывать… Потом на почве взаимных уступок дело как-то уладилось. Спорили однако долго, простояли еще вторую ночь на якоре, и только днем 16-го октября тронулись в Либаву. Вечер и ночь перед этим использовали как следует. Вечером из орудий и пулеметов артиллеристы закатили такую трескотню по бочкам, освещенным прожекторами, что через несколько секунд от бочек не осталось и следа. В эту же ночь была произведена тревога, и было сделано отражение воображаемой минной атаки. Моментально все огни были погашены; люди разбежались по своим местам, кто куда был назначен; все люки были задраены. Постояли — пометались на своих местах, а потом разошлись… Подобное же этому пушечное учение было проделано и в П.-Артуре в памятный, исторический день 27 января 1904 года; проделали его и успокоились, а через час после этого явились тогда японские миноносцы, которые и произвели уже настоящую атаку…"

"Как это было тогда 27 января, так и у нас теперь вслед за ученьем шло "возлияние"; в кают-компании по случаю первого плавания и первой стрельбы дружно атаковали шампанское… Пили и похваливали один другого. Тостов, речей было изобилие. Пили все за каждого в отдельности и каждый за всех. Комбинация выходит недурная, если на корабле в такой "атаке" участвует, примерно, около 20 душ… Назюзюкались мы так изрядно, что на следующий день мой принципал так и не вышел на вахту к машинам; и мне первый раз в жизни пришлось стоять "вахту-собачку" (с 12 час. ночи до 4 час. утра), да еще и не со старшим механиком, а одному. Будить других механиков было неловко, a одному стоять при таких условиях жутко. Тогда я позвал кондуктора, опытного и знающего машиниста; и мы простояли с ним всю вахту безо всяких инцидентов".

"Во время перехода в Либаву учились стрелять в щиты на ходу. Но так как это было в 1-й раз, то и результат напоминал "первый блин"… Зато гром от выстрелов был так силен, что у нас разбило несколько стекол в иллюминаторах. Во время выстрелов машину на крейсере так и встряхивает".

"В Либаве в нашем отряде пришлось заняться ремонтом машин на "Олеге". На первом же переходе они оказались изрядно расстроившимися: 21-го октября вскрыли цилиндр, в нем оказалась серьезная трещина… Говорят, что придется простоять нашему отряду в Либаве недели три. Сегодня здесь рассказывали о повреждениях на "Авроре" и "Александре III" которые были нанесены им нашими же судами на учебной стрельбе. Рожественский проделывал эту стрельбу в такой форме: легкие крейсера, большие крейсера и броненосцы, вытянувшись в три параллельных линии, с одинаковой скоростью идут параллельными курсами, положим, справа налево; на некотором расстоянии от них, ближе к легким крейсерам и дальше всего от броненосцев, тоже параллельным с ними, но только встречным курсом (слева направо) идут миноносцы со щитами для стрельбы; из каждого ряда боевых судов и стреляют в эти щиты, причем большие крейсера на пути своих выстрелов имеют легкие крейсера; а броненосцы жарят сквозь две линии крейсеров; снаряды нередко пролетают почти рядом с трубами крейсеров; малейшее замедление или ускорение хода того или другого судна может вызвать сейчас же катастрофу "домашнего свойства"…

"На крейсере "Олег" у лейтенанта X обнаружилось помешательство в очень буйной и скандальной форме; один из сильнейших приступов разразился в Либавском увеселительном саду… Больной, возбудивший о себе самую энергичную переписку, помещен в госпиталь"…

25 октября в Либаве с уходившей все далее и далее эскадры Рожественского были получены первые письма с описанием Гулльского инцидента.

Когда это сделалось известным на судах, вошедших в состав отряда Добротворского, посланного затем Рожественскому вдогонку, бравый и доблестный командир одного из немногих крейсеров, которые вели себя в бою молодецки, выражался в своей кают-компании в следующих словах: "Японцев я не боюсь, но… боюсь Рожественскаго; пойдем мы к нему на соединение с его эскадрой; а он, пожалуй, примет нас за Японцев, да и раскатает, как "Аврору" под Гуллем"…

"В газетах много писали о потопленном будто бы японском миноносце. Все это сущие пустяки; затопили не японский миноносец, а наш, русский миноносец, купленный в Англии и шедший на соединение с эскадрой. Об этом в полученных письмах было написано черным по белом… У нас все возмущены Рожественским; говорят о замене его Чухниным"…

"Уход отряда из Либавы предполагается 31 октября, мы должны догнать эскадру Рожественского. "Аврору", имеющую наружные повреждения, должен, будет заменить "Олег" с его внутренними повреждениями… в машинах. Это будет, пожалуй, обмен ястреба на кукушку… На бумаге все это пройдет довольно успокоительно. Умеем повредить, но умеем и заменить… Вместе с "Олегом" выйдут из Либавы еще "Изумруд" (тоже в своем роде "драгоценность"), затем 5 или 6 миноносцев и вспомогательные крейсера — "Урал", "Дон", "Днепр" и "Рион". Два последних — это переделанные бывшие пароходы Добровольного флота "Петербург" и "Смоленск". Предполагали раньше отправить с нами еще угольный транспорт "Иртыш", но при выходе из Ревеля он ухитрился получить пробоину и сесть на мель… Три недели возились с его исправлением, но безуспешно. А жаль; он берет на себя 12.000 тонн угля; иметь их в запасе при таком небольшом отряде, как наш, было бы очень важно. Запас угля на "Олеге", напр., может быть взят не более одной тысячи тонн, а тут целых двенадцать"…

"За обедом командир рассказывал о своем разговоре с адмиралом Авеланом по поводу вероятной судьбы Артурской эскадры. При падении крепости эта эскадра вынуждена будет взорваться и затопиться. Уйти ей не удастся даже просто… из-за недостачи в угле".

Так говорил адмирал; а когда был сдан П.-Артур, в нем оказалось более девяти миллионов пудов самого лучшего кардифа[240], но такого, о котором адм. Авелан знать не мог, "экономического", нигде не записанного… Выдают из склада, положим, 1000 тонн угля на корабль, а склад получает с корабля квитанцию в приеме 2000 тонн. Образуется мало-помалу запас угля "экономического", якобы выданного и сожженного. Заключается новое условие на поставку; а самые ассигновки между сторонами делятся "по хорошему"…

25 октября осматривать "Олег" приезжал адмирал X… "Не будь Бирюлева, говорил он, эскадра была бы готова много раньше, по крайней мере на месяц, если только не больше… Крупная ошибка была в том, что все суда эскадры из гавани были выгнаны на рейд, где работы страшно затягивались". Какую-нибудь часть доставляли на корабль; но в ней оказывалось нужно сделать еще кое-какие исправления, о необходимости которых догадались только тогда, когда ее стали ставить на место. Надо бы отправить эту часть назад, на берег, в мастерскую, но… ждут оказии. А чтобы вторично удалось ей попасть из мастерской на корабль, выжидают новой оказии… С оказией дешевле… Но это была только кажущаяся дешевизна".

Работы на "Олеге" обещали закончить к вечеру 2-го ноября, но это оказалось невозможным. Казенные "порядки" тормозили работу на каждом шагу. Во время этой спешки вдруг вздумали наводить разные строгости. Механику с крейсера и механику франко-русского завода, т. е. ответственным за машину лицам, вдруг сегодня (2 ноября) ни с того ни с сего отказали в пропуске в адмиралтейство; сопровождая команду с "Олега", которая несла паровые трубы, они под своим наблюдением спешили произвести их исправление в мастерской. Понадобился билет с подписью трех лиц. Чтобы собрать эти три подписи у лиц, которые находятся неизвестно где и все время меняют место, было потрачено два часа… А пришли в мастерскую, там нет нужных инструментов. На вид — громаднейшие мастерские, а при них крошечное литейное отделение. Богатейший ассортимент машин-орудий, но доброй половине из них… делать нечего, даже и во время самой большой спешки. Понадобилось выгнуть семи-дюймовую медную трубу, но… пресса для нее нет, а есть для труб много меньшего диаметра; но все-таки пробуют гнуть на нем, и… от пресса остается одно только название… И все в этом роде".

"Возмутительный случай произошел на "Днепре". За неимением карцера, один лейтенант посадил матроса под арест в угольную яму… Спустя немного времени открыли ее, но матроса там не оказалось. Решили, что удрал. Случаи побега были очень часты; за месяц на одном крейсере я насчитал шесть случаев побега. Через несколько дней были открыты нижние горловины угольных ям. Когда уголь был выбран в достаточной мере, вдруг из горловины высунулась рука человека… Разгребли уголь; и в его массе оказался труп того самого штрафного матроса, которого раньше тщетно искали и считали уже бежавшим; но он попросту оказался раздавленным обвалившейся на него массой угля, в полном смысле слова расплющенным, со свернутыми на бок скулами… Виновника этого вопиющего безобразия списали с корабля я предали суду; но суд, вероятно, его оправдает, принимая во внимание собственную "неосторожность" матроса"…

"Исполняя энергичный приказ, — выйти 2-го ноября во что бы то ни стало, двое суток работали день и ночь. Вместо "Иртыша" берем с собою "Океан". Название громкое, но принадлежит оно учебному судну, которое по нужде обратили в угольный транспорт"…

"Вышли из Либавы с "Рионом" в голове отряда. На следующий же день он всполошил всех нас, дав 3 пушечных выстрела по какому-то судну, оказавшемуся потом просто рыбацкой лодкой. В тот же день "Дпепр", шедший за "Олегом" чуть не наехал ему на корму, когда при поломке насоса, питающего котлы водой, на "Олеге" застопорили машину, а дать знать об этом на мостик позабыли… Аварии на этот раз случайно избежали".

"Но вот утром 5-го ноября при входе в Большой Бельт не обошлось без несчастья, на этот раз уже по вине "Днепра". Он шел впереди "Олега", но вследствие густого тумана сбился с курса, сел на мель с полного хода и никого об этом не предупредил… Когда "Олег", идя тоже на полном ходу поравнялся с кормой "Днепра" и очутился от него влево, оттуда закричали, что "тут мель"; но… было уже поздно. К счастью дно оказалось песчаным. Это было в 5 1/2 часов утра. Когда немного прояснилось, оказалось, что весь отряд чуть не врезался в берег… He рассчитывая на постороннюю помощь, очень начечистую в таких случаях, начали пробовать сняться с мели своими средствами. "Олег" застрял впереди "Днепра" саженях в 80 от него и сидел носовой частью. На "Олеге" дали полный ход назад. Ни с места… Долго мучились на нем; подняли пар на 256 фунтов, дали машинам 120 оборотов и наконец сразу тронулись. Но развивая свой ход "Олег" шел прямо на корму "Днепра" и с силой врезался в нее к великому ужасу командира "Днепра", который всю эту историю видел с самого начала, но ничем не мог предупредить ее; потеряв свое самообладание и хладнокровие, он только испускал отчаянные крики и ругательства в рупор по адресу "Олега"… А там на "Олеге", с кормы в машину нечем было протелеграфировать; пока добежали, да передали, чтобы машину остановили и дали полный ход вперед, прошло немало времени, и… катастрофа свершилась. "Днепр" отделался сильным помятием и поломками на корме, a "Олег" ударился в него своими тремя шести-дюймовыми орудиями. Из них одно вряд ли будет годно… Заботились много о чистоте палубы крейсера, о блеске медных частей; а сигнализации с кормы в машину не оказалось вовсе… Все были страшно удручены происшедшим. А обиднее всего, что часа через два после этого несчастья прибыл к отряду и лоцман, делавший удивленные глаза, как мы сюда попали… Из-за густого тумана вести отряд он отказался. Пришлось простоять здесь после этого еще ровно два дня".

"Когда мы стояли на якоре у Скагена, 10 ноября командир получил от нашего агента известие, предупреждавшее нас, что в водах близ Скагена появилась подводная лодка. В отряде это известие произвело целый переполох. Началось вверху аханье, оханье, растерянность, празднование труса… На ночь была спущена предохранительная сетка; подозрительность и внимание вахтенных офицеров удвоились, и вдруг между часом и двумя ночи тревога… Произвела ее шедшая без огней рыбачья лодка".

"Проходя мимо знаменитой отныне Доггербанки, вспоминали Рожественского… И на нашем курсе стояло несколько рыбачьих лодок с выброшенными сетями, будучи не в состоянии тронуться с места и очистить нам путь. Мы прошли как раз по сетям, о которых осталось у рыбаков одно только воспоминание… В "ту ночь среди кучи рыбацких лодок, действительно, были два купленных Россией турбинных миноносца, которые шли из Англии в Либаву. Один из них, ускользнувший от расстрела, пришел туда еще до нашего ухода из Либавы"…

"У берегов Англии близ Дувра пришлось остановиться на сутки из-за "Изумруда", у которого, вследствие порчи водопровода, ушла вся вода, которой питают котлы. Пришлось прекратить топку котлов и остановить машину. В конце концов учебное судно "Океан" повело на буксире линейное судно "Изумруд", долженствовавшее заменить собою знаменитый "Новик!"… Какой это был стыд и позор"!..

"Еще до этого наш отряд, стоя на якоре у Скагена, выдержал страшный шторм. Что делалось в это время с миноносцами, не поддается описанию: их клало на борт, иных подымало на дыбы, один получил даже пробоину. Когда командир отдал миноносцам приказ, — уйти за Скаген, чтобы скрыться от ветра, только один "Пронзительный" смог сняться с якоря, и 12 миль на всех парах ему удалось пройти в течении 8 1/2 часов!.. А остальные миноносцы очутились еще в худшем положении: один из них чуть не выбросило на берег, другой очутился под кормой у "Олега" и с минуту на минуту рисковал быть им раздавленным… Еще одну такую же ночь мы провели в Бискайском заливе, где на мертвой зыби "Олег" кренило на 20–22 градуса. Тут опять из-за "Изумруда" пришлось зайти в испанскую бухту Понте-Ведро. Это — прелестнейший уголок, где вдали наш взор ласкали снеговые вершины гор, а внизу в половине ноября мы созерцали чудную, нежную, весеннюю зелень"…

"К 28-му ноября голова отряда Добротворского пришла в Суду, а хвост этого отряда разметало во все стороны… "Изумруд" отстал и должен был из-за своей машины зайти в Малагу; еще более отстали "Дпепр" с двумя миноносцами "Громким" и "Грозным". Дня через два-три после них подойдет "Рион" с двумя другими миноносцами. Из Суды миноносец "Грозный", нуждающийся в серьезном ремонте, был отправлен в Пирей; до него 8 часов хода, а он все не пришел еще туда и через 30 часов. Послали на поиски за ним "Громкий", и только через час после его ухода из Пирея была получена телеграмма, что "Грозный" туда наконец пришел"…

"Читаем газеты и глазам своим не верим. О крейсере "Олег" у вас там все пишут, что для эскадры Рожественского он принесет с собой "глаза и уши". А мы все смотрим на него и думаем, как хорошо все это у вас там выходит на бумаге, a на деле… совсем не то. Обещано было 23 узла хода, а на деле мы и до сих пор никак не можем развить более 12 узлов, да и при этой скорости в машине все греется, параллели и подшипники приходится заливать на ходу из пожарного рукава… А с "Изумрудом" дело еще хуже. Тот вместо обещанных 25 узлов не может делать и 12; все просит головное судно об уменьшении скорости хода для всего отряда. Теперь для всех нас очевидно, что его слишком рано выпустили из Кронштадта; заставили его уйти в поход совсем не готовым. Хотелось пустить пыль в глаза, что вот мол и мы выпускаем быстроходный крейсер"!..

Здесь кстати будет отметить, что постройка этих двух крейсеров "Изумруда" и "Олега" вместе — обошлась России почти в десять миллионов рублей.

"В день царских именин (6. XII) команду спускали на берег; и на один только флагманский корабль было доставлено после этого около 30 буквально почти мертвых тел, которые с большими трудностями были втащены на палубу"…

"Наш "догоняющий" отряд с успехом может быть назван отстающим. Мы идем в общем много тише отряда Фелькерзама. Судьба бьет нас почти без перерыва. Из Суды решено было уйти 18 декабря; все было исправно и в полной готовности, как вдруг 17-го утром на "Олеге" ни с того ни с сего лопнула паровая труба вблизи флянца. Пришлось отправить эту трубу в Пирей. Послали ее на крохотном номерном миноносце. Погода засвежела. У него не хватило угля на весь переход; едва добрался до Пороса с 10-ю пудами угля в запасе. Забрал уголь; но дойти до Пирея ему опять не удалось; не доходя 8 миль до Пирея у него сломался вентилятор в кочегарке… Пока миноносец нагонял пар, его обгоняли парусные лодки… Ветром как-то вогнало в гавань и его. Командир полагал, что вся работа с трубой задержит отряд на 15–20 часов, а тут в этот срок едва добрался миноносец до Пирея… На лучшем заводе, при условии работать день и ночь, затребовали на эту работу три дня. Посланный с трубой миноносец не мог вернуться обратно и затребовал себе месячный срок для ремонта. За трубой послали другой номерной миноносец, такую же дрянь, как и первый. Отойдя 20 миль от Суды, он должен был вернуться обратно из-за крупной неисправности в котлах… Пока труба чинилась на заводе, туда привезли на греческом пароходе (!) еще три трубы с "Изумруда" и "Олега"…

Известие о падении П.-Артура было получено отрядом Добротворского, когда он все еще продолжал стоять в Суде и чинить паровые трубы, лопавшиеся на крейсерах "ни с того — ни с сего".

Впечатление от этого ошеломляющего известия одним из наших товарищей в письме к его брату было охарактеризовано в следующих словах:

"П.-Артур сдан Японцам… Теперь в этом нет более сомнений. Что же ожидает нас в будущем? Неужели и после этого все-таки пошлют на убой нашу "непобедимую армаду". Все равно ни при каких случайностях на успех мы надеяться не можем. Нам нельзя бороться с Японцами: на бумаге у нас… все есть, но на деле очень мало путного; у нас ни одно судно прилично не оборудовано, все сделано кое-как, "на живую нитку"; долговечность сооружений рассчитана главным образом на то, чтобы миновать благополучно день сдачи; а затем как только началась настоящая работа, сейчас же начинается и ремонт, самый настоящий "большой ремонт"… Смешно сказать, наш отряд уже два месяца в пути, а машины наших крейсеров все еще не могут развить и половины той скорости, которая для них была обязательна… на бумаге, конечно. За этим должны были следить ревизоры, контролеры, комиссия, подкомиссии, сверхкомиссии; но они следили… за чем-то другим. А затем главное вот что: дрянь большинство наших кораблей, плохое царит на них и настроение у всех, — у офицеров, у команды… В газетах мы читаем о том, как Японцы с радостью идут на смерть за свою дорогую, любимую родину, за ту жизненную идею, которую все они отстаивают. А мы, что мы отстаиваем?.. Пред нами изо дня в день демонстрируются самые плачевные результаты системы бесконтрольного управления… Откуда у нас возьмется это воодушевление? Посмотришь кругом: одни клянут и негодуют, другие словно опущены в воду, третьи через силу стараются что-то делать, но сделать путного ничего не могут, — окружающая нас "дрянь" одолевает"…

"Остановка нашего отряда в Суде на 3 недели несомненно способствовала его украшению. Подремонтировали, подправили машины, и ход наших кораблей начал приближаться к полному: на "Олеге" задают валу уже 135 оборотов в минуту. Это довольно близко к 150 оборотам, которые он должен делать. И он будет их делать, по-видимому; вот подправят только еще котлы, да угля бы дали получше, а не такую дрянь, какую Немцы спускают нам здесь под рубрикой "кардифа" по сверх-кардифным ценам"…

"Пришли в Джибути, и опять новая остановка… На этот раз стоим из-за неизвестности, куда идти. Рядом с нами на рейде стоят 12 угольщиков для эскадры Рожественскаго: стоят и не трогаются. Их удерживает на месте боязнь японских крейсеров, появившихся в Индийском океане и занимавшихся потоплением угольщиков; шесть из них были потоплены на пути от Кана к Мадагаскару, а четыре около берегов Батавии. Положение Рожественского у Мадагаскара, лишенного подвоза угля, не из приятных. Конечно, найдутся смельчаки, которые доставят уголь и ему; но те угольщики, которые стоят в Джибути, наотрез отказываются идти. Раньше они по контракту должны были подчиняться морскому ведомству. Теперь же они имеют предписание от компании — исполнять только ее приказы и не выходить из Джибути до получения от нее телеграммы. При таких условиях мы рискуем не получить даже и скверного угля"…

"На стоянке в Порт-Саиде мы узнали, что через Суэцкий канал скоро должен пройти германский пароход с контрабандой для Японцев — в виде 236 полевых орудий. Кроме этого, там же нам указывали на два английских судна с контрабандой. Мы уже предвкушали радость — иметь возможность изловить их; принести осязаемую пользу России и поправить свои материальные дела: по сделанному подсчету из взятого приза на долю офицеров приходилось бы чуть ли не по 10.000 р., а на долю командира — около 300.000 р. Но тут повторилась известная история со шкурой медведя, который еще не был убит… Наш консул в Суэце тоже передавал нам о судах с контрабандой. Однако перед самым уходом из Суэца была получена телеграмма Великого Князя Алексея Александровича. В ней говорилось, что неудобно было бы произвести захват судов в Красном море, и предлагалось поймать их лучше в Индийском океане. Текст телеграммы был написан не в форме ясного приказания, а скорее в форме уклончивого совета. Словом, вся ответственность за неудачу и другие последствия перекладывались на голову нашего отряда… На полпути от Суэца до Джибути, мы должны были остановиться в Красном море из-за "Изумруда", у которого опять оказались крупные неисправности в питании котлов водою. Простояли мы среди канала около 14 часов; и в это время мимо нас спокойно прошли как раз те самые суда, на которые нам указывали, что они везут контрабанду. "Шкура медведя" ускользала из под носа, а "Изумруд" вел себя так отвратительно, что не заслуживал названия и булыжника… Волновались, ругались, но поделать ничего не могли. Еще большая неприятность ожидала нас в Джибути: там консул передал нам телеграмму, управляющего морским министерством, в которой сообщалось, что когда мы стояли в Суде, через канал должен был пройти пароход, который вез контрабанду для Японцев в виде орудий. Мы должны были перехватить этот груз; а он, ничуть не стесняясь, прошел мимо нас, когда мы о нем совсем не думали и расположились чиниться, да ремонтироваться… Если бы мы захватили этот груз, то была бы первая наша победа. Когда под Мукденом Русскими были взяты 10 орудий у Японцев, об этом трубили с неделю. А тут самым возмутительным образом мы дали уйти 236 орудиям, которые прошли у нас прямо под носом"!..

Перед тем как отряду Добротворского подлежало придти на соединение с эскадрой Рожественского, в письме нашего товарища к его брату читаем следующее:

"На отряде идет чистка, мойка, наводят показной блеск… Снаружи мы будем чисты, но внутри… Перила будут блестеть, a все шарниры заржавели. Хотим чистить трюмы в кочегарках, но не можем; наших кочегаров взяли наверх чистить показную медь; а в трюмах скопилось изрядно грязи, начинается зловоние… А как принимали наш крейсер! Кое-как, на скорую руку, без испытаний… Многие работы совсем не были приняты. И результаты сего такие: 1) крейсер "с иголочки" вынужден, как старое парусное судно, брать к себе на борт живой скот, т. к. сохранять мясо в свежем виде на нем нет никакой возможности; 2) поставлены вентиляторы, но только они не под силу моторам, а потому дают мало воздуха, делают работу в кочегарках невозможной и напрасно мучают людей; 3) опреснители дают слишком мало воды, и мы принуждены ее страшно экономить"… И так далее, все в том же роде.

* * *

МАШИННАЯ ВАХТА В ТРОПИКАХ[241]. "Солнце вертикально над головой… Нестерпимый зной… От постоянного пота почти вся команда, мывшая себя соленой водой, болела тропической сыпью, нарывами… В полуденные часы из-за жары запрещал производить погрузку угля даже сам Рожественский… Насколько же невыносимо на броненосцах в такое время "в машинах": над ними — накаленная броня с общей толщиной дюйма в 4, кругом — раскаленные трубопроводы, сепараторы, детандеры… Даже вдувная и выдувная вентиляция, производимая электрическими ветрогонами, делала пребывание "в машинах" возможным только для команды и механиков. Заметное действие вентилятора было ощутимо только вблизи него; а немного в сторону от него, казалось, стоит все та же удушливая неподвижная атмосфера"…

"У машинных "ручек" внизу, на уровне туловища температура держалась обыкновенно около 45–47 градусов Реомюра. Пойти на индикаторные площадки нечего было и думать, там было от 66 до 70 градусов"…

Если вступающий на вахту механик, спустившись в машину, видел все предметы довольно ясно, то можно было надеяться отстоять вахту без чрезмерных страданий. Но дело было совсем иное, и вахта обещала быть особенно жестокой, когда, при входе в машинное помещение, оно оказывалось как бы в тумане от испаряющегося масла".

"Машинисты на вахте носили только брюки и коты на ногах; торсы, облитые потом, были голы, или же на них были надеты сетчатые безрукавки, "нателки"…

"В кочегарнях было не лучше. С плохим углем тяжело было исправно держать пар, а прибавить котлов не всегда было можно. С кочегарами случались нередко тепловые удары. Помимо вреда для пораженного, они угнетающе действовали и на товарищей его. Человека машинной команды, попавшего "наверх", сразу можно было узнать; его выдавало бледное, бескровное лицо с трупным оттенком и неровная волдыристая кожа"…

"Машинная команда стояла на три вахты, т. е. от 12 до 4 час., от 4 до 8 час., от 8 до 12 час., - в общем в сутки по 8 час.; и перед ее трудом, мужеством и безропотностью надо было прямо преклоняться. Механики стояли на 4 и на 5 вахт; но у них кроме этого были еще свои сверхурочные работы — чистка котлов, ремонт паровых шлюпок и др. И те, и другие перенесли этот тяжелый поход и добрались почти до Владивостока, где надеялись отдохнуть… В бою, когда машинные помещения и кочегарки заволакивались удушливым дымом шимозы и пожаров, когда гасло электричество, когда останавливались вентиляторы и температура поднималась, как и под тропиками — до 45–46 градусов, — и те, и другие умирали на своем посту, пережив превышающий наше представление ужас во время перевертывания корабля… Так, надо думать, погибли наши товарищи Быков, кн. Гагарин, Михайлов и Федюшин"…

* * *

ПОГРУЗКА УГЛЯ НА ЭСКАДРУ[242]. Погрузка угля на корабли в открытом море составляла славу нашего плавания. Вопрос о возможности таких погрузок в большом масштабе не был решен раньше нас никем[243].

"Погрузка угля у нас на эскадре была в высшей степени поучительна. Корабли, шедшие с Рожественским кругом Африки, имели в общем более 40 погрузок; и все они были осуществлены, пользуясь только своими людьми, пользуясь трудом экипажей. В конце концов это дело было поставлено на эскадре на должную высоту.

Часовая погрузка угля колебалась в зависимости от способа погрузки, в очень широких пределах, — от 45 до 100 tn в час. Главную задержку при погрузке составляла набивка угольных ям, — заторы в шахтах, заторы у их горловин и разгребание угля лопатами в самих угольных ямах. Некоторые угольные ямы были устроены очень неудачно; быстроты и удобства набивки их углем нельзя было достигнуть никакими средствами.

В быстроте погрузки большую роль играл "дух" экипажа. Если расписание было хорошо составлено, если команда видела, что офицеры горячо берутся за дело, а главное — если погрузкой распоряжался любимый командой и товарищами офицер, то работа шла весело, и дело всегда спорилось.

На "дух" офицеров при этой работе влияло иногда желание их указать старшему офицеру его место: когда распоряжается он сам, корабль грузит мало; а когда его нет, грузят вдвое…

А на некоторых судах бывало и наоборот; так было, напр., "там, где старший офицер был любим командой и умел подымать "дух" команды не начальнически и помимо офицеров, которые во время погрузки угля иногда прятались в каюты, а перед концом работы мазали себе лицо угольной пылью и появлялись на сцену"…

Разные команды грузили различно. Лучше всего работала на погрузках угля машинная команда. Хорошее расписание, разумная дисциплина, привычка и втянутость в разумную ответственную работу делали то, что из назначенного на работу числа лиц этой категории были на месте все 100 %. Хорошо грузили и комендоры, — тоже около 100 %. Хуже всего работала строевая команда. Отсутствие у нее строгой дисциплины, непривычка к правильной систематической работе были причиной того, что из всего состава, назначенного по расписанию, были на месте и работали каких-нибудь 25 %, а остальные разбегались по кораблю и спали.

Для характеристики отношений офицеров к делу можно привести здесь еще следующий случай, сведения о котором были получены мною только перед 2-м изданием книги:

"В Тихом океане во время погрузки угля один мичман с "Сисоя" был послан на катере — вести баркасы с углем с транспорта на броненосец; приведя баркасы, мичман решил идти пить чай; баркасы получили приказ подойти к борту броненосца, а мичман, никому ничего не сказав, спокойно ушел в каюту. В это время катер зацепило о борт "Сисоя" и перевернуло; по счастью, люди спаслись. Когда перепуганные вахтенные бросились докладывать об этом вахтенному начальнику, последний был очень удивлен тем, что он не знал о приходе баркасов; а командир немедленно постарался сложить всю вину на "неизбежные на море случайности". Адмирал же приказал дело расследовать и материальные убытки казны взыскать с виновных", о чем и был издан приказ с описанием всего случая. Но… дело не разбиралось.

На новых броненосцах были установлены различные "усовершенствованные приспособления" для автоматической передачи угольных мешков с "угольщика" на броненосец. Но все эти дорогие устройства оказались игрушечными. Полная негодность их для той цели, для которой их ставили, обнаружилась еще в военной гавани в Кронштадте. С помощью этих приспособлений удавалось грузить 10–12 tn угля в сутки, но броненосец типа "Бородино" сжигал на якоре около 25 tn, а на ходу не менее 100–120 tn в сутки. Принимать угля за раз приходилось иногда в походе до 1700 tn. Поэтому в походе обо всех этих дорогих игрушках пришлось забыть. Они мирно лежат теперь в Цусимском проливе… "

Уголь доставлялся эскадре гамбургской компанией. Она зафрахтовала для этого суда разных национальностей. Кроме того, эскадра постоянно имела еще при себе несколько своих транспортов с углем на тот случай, если бы что-нибудь помешало Немцам придти во-время к назначенному месту. Запасной уголь для эскадры имели "Анадырь", "Иртыш", "Кн. Горчаков" и пароходы Добровольного флота.

По качеству уголь был так называемый "кардиф"; происхождение его не всегда было английское. На переходе, до Мадагаскара особенно часто попадался уголь низкого качества. Он был с большой примесью графита, сильно спекался, заливал колосники, давал удушливый запах при чистке топок; и при всех усилиях кочегаров с этим углем не было никакой возможности сносно держать пар. Качества угля значительно менялись после каждой погрузки. Раза два пришлось топить и брикетами. Они давали очень длинное пламя, горели, как солома, и давали сильный налет на кипятильных трубках. Для отопления котлов во время хода брикеты не годились. После Мадагаскара уголь пошел лучше; да и мы, механики, стали умнее: на случай полного хода мы держали всегда в запасе уголь получше, заполняя им так называемые подвесные ямы.

Остается добавить, что погрузкой угля в открытом море Небогатов "перещеголял" Рожественского: его маленькие корабли отшвартовывались с угольщиками в океане, и погрузка производилась, как на якоре. He со всеми только кораблями можно это проделывать; другой может проколоть угольщику и борт, — пушками и приборами ограждения от мин".

* * *

ПЕРЕХОД БАЛТ.-ЦУСИМСКОЙ ЭСКАДРЫ ОТ ИСПАНИИ ДО ЯПОНИИ[244].

"Покинув испанский порт Виго, мы перестали получать на эскадре какие-либо известия из внешнего мира и начали свыкаться с мыслью, что при встрече с Японцами мы должны рассчитывать только на свои силы. В кают-компании как-то раз поднялись разговоры, а что будет, если, действительно, нашей эскадре придется одной встретиться с врагом в решительном бою. Один лейтенант, проявивший потом в бою редкую храбрость, доказывал нам тогда ясно, логично и убедительно, что Японцы в бою будут иметь безусловное превосходство над нами. Раньше об этом говорили мало и не так обстоятельно. Впечатление получилось поэтому неожиданное, очень сильное и удручающее. Решили в кают-компании не сравнивать наши силы с японскими, не гадать о результатах будущего боя, что, конечно, не должно было касаться разговоров о лучшем использовании своих сил для получения перевеса над врагом".

"В конце ноября откуда-то дошел до нас темный и тревожный слух, что в П.-Артуре очень неладно, что там начинается голод, что эскадра еще цела, но представляет собой лишь плавающие гробы. Слух этот исчез так же скоро, как и появился".

"Но вот стали видны силуэты гор Мадагаскара, голубые днем. Ласковы после недавнего шторма стали море и солнце; на всех повеяло бодростью и надеждой. Начались мечты о соединении с П.-Артурской эскадрой, о счастливых комбинациях наших сил, которые последуют от такого соединения. Но на первой же стоянке у Мадагаскара мы узнали, что П.-Артурские суда расстреливаются 11-дюймовыми японскими гаубицами. Передавали даже телеграмму из Токио: — "Вчера покончили с "Пересветом", сегодня расстреливаем "Ретвизан"… Впечатление было ужасное. Точно при нас сдирали кожу с живого человека. Все приуныли; за душу хватал всех не только зловещий смысл телеграммы, но и трагическая, бесславная кончина товарищей — не на море, а в гавани, откуда нельзя уйти, где нельзя спрятаться… Но вот германский "угольщик" подходит к правому борту для погрузки нам угля. Вот завели уже и швартовы, загромыхали паровые лебедки, высоко и звонко защелкали в ясном воздухе тележки Темперлея, загрохотал уголь в рукавах; началась наша страда; и о П.-Артурской эскадре мы на время забыли"…

"На Мадагаскаре к нам подошел догонявший нас отряд Добротворского. — "Семь броненосцев с "Нахимовым" и семь крейсеров с "Алмазом" — сила большая утешал нас в приказе адмирал, "неприятель не решится открыто напасть на нас"…

"Тут же стало доходить до нас "Новое Время" со статьями Кладо; стали говорить об эскадре Небогатова, о том, как полезно иметь в бою лишних одиннадцать 10-дюймовых орудий. Правда, некоторые тут же откровенно говорили, что посылаемые нам вдогонку суда — дрянь, что одного крупного снаряда будет достаточно, чтобы вывести любой из этих кораблей из строя; а другие успокоительно прибавляли к этому, что "одиннадцать 10-дюймовых все-таки не фунт изюма", и начинали мечтательный разговор о возможном выходе черноморского флота и присоединении к нам еще трех броненосцев и двух крейсеров"…

"Много мы шли, но много и стояли"…

Скорбный это был путь, неимоверно длинный, с постоянными задержками в ходе всей эскадры из-за крупных неисправностей в машинах и руле то у одного элемента эскадры, то у другого — с томительным поджиданием отряда крейсеров и транспортов в водах Мадагаскара в течение двух с половиной месяцев; — с еще более мучительным поджиданием отряда Небогатова в водах Аннама в течение целого месяца, где наши "союзники", строго соблюдая нейтралитет, перегоняли нашу эскадру из одной бухты в другую…

Броненосцы "Адмирал Ушаков", "Адмирал Сенявин", "Генерал-Адмирал Апраксин" идут на соединение с эскадрой Рожественского (Порт-Саид, 1905 г.)

Эти большие остановки очень мало были использованы эскадрой для обучения ее маневрированию и стрельбе. Личный состав эскадры получал довольно большую свободу. Способом ее использования ярко характеризуется уровень развития значительной части персонала. Особенно это сказалось во время пребывания эскадры в водах Мадагаскара, где Французы заранее ее ждали и заготовили для нее много всего, что нужно для дикого разгула и широкого соблазна молодежи, пробывшей без перерыва три месяца на корабле. Начались весьма обильные возлияния Бахусу[245], завелась на берегу в сомнительных кафе крупная и азартная картежная игра[246]: один из офицеров в какой-нибудь час успел выиграть 5000 франков и тут же начисто проиграл их; другой проиграл своих 4000 рублей и т. д. Создалась нездоровая, удушливая атмосфера, в основе своей не имеющая ничего общего с задачами предпринятого похода; среди нее местами царили и дикость, и безобразие…

"Оторванные от России и от всего мира", пишет корабельный инженер Политовский своей жене, "все живут здесь, как животные… Однообразие томительное. Co скуки не знаем, что делать. Сегодня, напр., вся кают-компания занималась тем, что поила обезьяну шампанским и заставляла ее возиться с собаками"… (стр. 141).

У того же автора в его книге "От Либавы до Цусимы" читаем следующее (стр. 147): "До чего напивается иногда команда?!.. Сегодня видел, как на носилках несли матроса без всяких чувств. Его даже дергала судорога. Смотреть было противно"…

Вот еще несколько строк (стр. 220): "Провизию с прибывшего парохода разобрали, как дикие волки, — нашарап. Были отвратительные сцены. Команда с броненосца "Орел" самовольно разбила какой-то ящик и перепилась. Один матрос за что-то набросился с поднятыми кулаками на доктора, но ударить его не успел. С матросом сцепились два офицера, случившиеся поблизости, и чуть было его не задушили. Лицо разбили ему в лепешку. Такая гадость… И все это видели Французы".

"Цены на все здесь анафемские, пишет один из наших товарищей: яйцо стоит 20 сантимов (8 коп.), за бутылку пива берут 4 франка (более полутора рубля); за тысячу русских папирос дерут 33–35 рублей и т. д. Дела никакого нет, да и делать ничего не хочется в эту несносную жару… Довольно часто наша кают-компания приглашает к себе другие и всегда устраивает в таком случае при выпивке блины… Шампанское уничтожают в таком случае прямо ящиками. Это очень тяжело, конечно, ложится на наш карман. Иногда вычеты за стол бывают около 110 рублей; а это значит, что 50 рублей были вычтены за "общественную" выпивку.." Раньше, до П.-Саида на нашем "догоняющем" отряде пили сравнительно очень умеренно; но теперь, войдя в тропики и соединившись с эскадрой Рожественского, и у нас точно сговорились наверстать потерянное время и начали пить ужасно много… Чем жарче день, тем холоднее требуется вино. От меня, как заведующего холодильной машиной требуют, чтобы в любое время дня и ночи была возможность получить холодное шампанское… Кроме вина в холодильной камере почти ничего другого и не бывает… На одном нашем корабле запас шампанского поддерживается, примерно, на 15.000 франков (около шести тысяч рублей). А нас в кают-компании всего 22 человека… Ну, так вот блины — это блюдо, которым мы угощаем всех, кто бы у нас ни был, — и русских консулов, и французских губернаторов с дамами-француженками. Им это блюдо, конечно, не по нутру… "Блины" у нас так часто делаются, что наш "батька", большой балагур, говорит, что это мы заранее поминаем самих себя"…

Разумных развлечений было очень мало; музыка не процветала, изредка устраивался театр, представления клоунов…

Плохо были удовлетворены у персонала даже и самые элементарные жизненные потребности. Почтовые и телеграфные сообщения с родиной, с театром войны, с семьей совершенно были не подготовлены; они были не организованы даже и на тех стоянках, где эскадра оставалась по месяцу и по два с половиной, и где пребывание ее ни для кого не было тайной. Да тайны в походе и быть никакой не могло, т. к. за каждым шагом эскадры все время исправно следили японские и английские шпионы…

Прибыв к Мадагаскару, адмирал Фелькерзам сообщал, что он "два раза телеграфировал в главный морской штаб" прося эскадре прислать письма[247]. Штаб даже не ответил"… Октябрьские письма 1904 г. получали в конце апреля 1905 года…[248] Сам начальник главного штаба посылал свои письма сыну на эскадру через частную одесскую контору Гинзбурга…[249] Но и помимо этого, какое удивительное невнимание было проявлено главным штабом: на эскадру приходили письма, адресованные на те корабли, которые в это время спокойно стояли в Либаве, Кронштадте, — на те корабли, которые давно уже погибли в П.-Артуре[250]; были письма на строящийся броненосец "Андрей Первозванный"; были даже письма, адресованные в Электротехнический Институт Императора Александра ІІІ-го[251], который чиновники ухитрились смешать (!) с броненосцем "Александр ІІІ-й"…

Но вот что сообщил мне один из наших товарищей перед 2-м изданием книги: "На пароходе "Курония", который подошел к эскадре Рожественского вместе с отрядом Небогатова, была отправлена из С.-Пб. личному составу эскадры масса писем и посылок, упакованных в ящики. Но из С.-Пб. никто ничего не сообщил об этом адмиралу. Весь почтовый груз остался поэтому на пароходе, а после войны он был доставлен обратно в Либаву, уцелевшие участники похода с большими затруднениями там и могли получать свои письма и посылки… Когда наш корабль пришел в Либаву, командир сначала телеграммой, затем официальным письмом просил нам доставить все письма и посылки. Но вот проходили недели, прошел месяц, и только в конце второго месяца все было доставлено на корабль из штаба"… Куда было идти дальше?

В разведении таких "порядков" от главного морского штаба не отставал впрочем и штаб эскадры… Перед выходом из вод Мадагаскара было решено, что транспорт "Горчаков" пойдет назад в Россию, как и транспорт "Малайя", — оба с испорченными, старыми машинами, все время задерживающими только ход всей эскадры. На "Горчаков" сдали почту, и среди нее много матросских писем с деньгами на родину[252]; а затем в походе оказалось, что "Горчаков" идет далее вместе с эскадрой в воды Аннама, и вся корреспонденция — на нем… Дальше этой небрежности и невнимания к своим нуждам, казалось бы, идти уже некуда.

Можно было разве ухитриться еще голодать в походе, когда в этом не было еще ни малейшей надобности, как это делали, напр., беспечные офицеры некоторых миноносцев, прикомандированных к транспортам, дурно исполнявшим свои хозяйственные обязанности[253]. Немного лучше было в этом отношении впрочем и на флагманском корабле во 2-й половине похода, когда Мадагаскар пришлось покинуть уже и без французского ресторатора, и без французского повара, бывших там в начале плавания. Доходило до того, что и за адмиральским столом обходились без водки, без мяса, без кофе; переходили на солонину… Бывали случаи, что готовили кушанья из очень несвежей, испорченной провизии[254]… Лучше всех хозяйственная часть была поставлена, кажется, на броненосце "Бородино". Там озаботились устроить даже приличное пасхальное разговение; они не забыли при этом и ту часть своей команды, которая шла вместе с эскадрой на плавучем госпитальном судне.

Внешняя жизненная обстановка в походе была тоже со всячинкой, начиная с "собачьей жизни" на миноносцах, ведомых на буксире, который то и дело обрывался, пока угрозой денежного штрафа Рожественский не прекратил эти обрывания… Там и тесно, там и грязно, жарко, из труб летит сажа, еда отчаянная, нещадно качает, по всем углам в грязи спит команда, под ногами толкутся собаки, обезьяны[255]…

А обстановка после погрузки угля на броненосцах[256]. "Всюду угольная пыль в палец толщины. Она, как туман, висит в воздухе. Где и как лечь спать? В каюте и жарко, и пыльно, a то еще… и крыса нахально начинает грызть ногу".

Спасаясь от духоты и жары, некоторые офицеры спали на палубе, среди угля, точно команда, не раздетые, грязные[257]. Ложе офицера тем только и отличалось от матросского, что у первого были циновки"…

О тяготе климата Мадагаскара для нас, северян, один из наших товарищей писал домой следующее[258]:

"Раньше я все стремился в тропики; хотелось ознакомиться с царски-богатой фауной и флорой, хотелось видеть воочию быт черных. Но вот уже месяц, как мы в тропиках; стоим вдали от флоры и фауны, созерцаем материк издали, но выносим на себе всю тяжесть местного климата. Так хотелось бы вырваться отсюда, избавиться от непрерывного распаривания в этой натуральной паровой ванне: меньше 24 градусов Реомюра здесь не бывает за целые сутки; прибавьте к этому иногда полное отсутствие ветра, влажный, почти сырой воздух и полную невозможность спать в каюте; возможность заснуть наверху, на верхнем мостике бывает тоже очень сомнительна. В Нози-бее каждую ночь идут сильные дожди; покрышка из брезента не выдерживает и начинает пропускать потоки. И вот часа в три утра приходится убираться с палубы. Придешь в каюту и через минуту делаешься буквально мокрый насквозь. Положим, что и наверху не просыхаешь целые сутки; но там все-таки иногда подует ветерок и освежит немного. После 10 час. веч. наверху, под открытым небом, нельзя показаться и на 5 минут без того, чтобы не промокнуть от обильной росы. Столь противный климат себе трудно и представить. Для нас он совсем непривычен, неподходящ; и влияние его сильно сказывается на эскадре: было изрядное число умерших, очень много и больных, особенно с желудочными болезнями. Хорошо помогает набрюшник, но не у всех он есть. С ним я чувствую себя сравнительно хорошо. Но тем не менее ни одного часа не чувствуешь себя свежим; одолевает и страшно расслабляет эта непрерывная теплая ванна, эти непрерывные головные боли… Спасают немного дожди. Тогда мы раздеваемся и выходим под дождик — помыться пресной водой и принять освежающий душ. Но и дожди здесь идут как нарочно большею частью ночью, часа в 3–4 утра, т. е. как раз тогда, когда больше всего именно хочется спать. Но мы и в этом разе не пропускаем случая освежиться"…

А главное были мучительны и несносны для персонала неопределенность и неизвестность, где сколько предстояло стоять, когда и куда предстояло идти, — это скрывание от офицерства того, что некоторые знали за неделю совершенно точно на берегу.

Этого "скрывания" требовали специальные условия самой службы во флоте; но русские — не моряки, и наше общество не хотело считаться с этими особыми условиями; может быть, потому оно не хотело считаться, что полноты скрывания в действительности все-таки не было. Так, напр., в С.-Пб. все знали, что наша эскадра зайдет в Диего-Суарец, и туда адресовалась вся корреспонденция; затем о предстоявшем уходе нашей эскадры от Мадагаскара газета "South China Morning Post" была осведомлена за неделю до ухода, а за 5 дней перед этим телеграмма об этом была перепечатана оттуда и в "Новом Времени". В Японии, как морской стране, существовали на этот счет совсем другие отношения. Там с посланными на войну прощались навсегда, заранее мирились с мыслью, что они должны отдать свою жизнь за честь и достоинство родины. Когда адмирал Того получил приказание начать военные действия, он прекратил все свои личные дела и даже переписку с семьей. Ему были доставлены в Майцуру письма от жены и детей, но он велел передать им на словах только следующее: "Скажите им, чтобы они меня не развлекали своими письмами"… И на японской эскадре никто не удивился этому; таков был боевой дух этой эскадры, так велика была общая готовность нести жертвы за честь родного флага. Японские адмиралы смело и открыто шли сами на смерть; столь же смело они посылали на смерть и своих подчиненных, если нужно было осуществить какую-нибудь отчаянную схватку, произвести безумно-отважное нападение. И они победили… (Извлечение из статьи "После войны", помещенной в журнале "Mope", 1906 г., № 5, стр. 187–188).

О том, как наши гг. командиры держали свои секреты, ко 2-му изданию книги один из наших товарищей прислал мне следующие сведения: "Где остановится эскадра на Мадагаскаре, об этом не было известно никому, кроме старших чинов, и держалось в секрете от остальных; а мне на почте в Диеро-Суареце 18 декабря 1904 г., через день после нашего туда прихода, показали целую пачку писем, адресованных на боевые суда эскадры"…

В секретничаньи дошли до того, что не сообщили командирам крейсеров даже и названия тех пароходов, которые из СПб. были переданы штабу эскадры шифром; а на них шла военная контрабанда из Европы в Японию. Списки этих пароходов зачем то были объявлены только ровно за неделю[259] до боя под Цусимой!..

За шесть недель до боя по прибытии в бухту Камран у адмирала Фелькерзама сделался удар[260]. Доктора находили удар слабым и не опасным, но тем не менее ему становилось все хуже и хуже. В бою он должен был командовать вторым отрядом, с броненосцем "Ослябя" во главе; но за 4 дня до боя (10 мая) Фелькерзам умер. Эскадре не сообщалось об этом — по приказу Рожественского, отданному им заблаговременно; он сам был уведомлен о последовавшей смерти только особым условным сигналом[261]. В бою же 14 мая на "Ослябя" продолжал развеваться адмиральский флаг Фелькерзама, что и вызвало со стороны Японцев отчаянное нападение в первую голову не только на "Суворова", но также и на "Ослябя".

Смертельные ушибы при погрузке угля, смертельные удушья при спуске в разные нежилые отсеки, случаи смерти от солнечного удара, несколько случаев сумасшествия, самоубийства, опасного заболевания специально-тропическими болезнями, все это в свой черед имело место на эскадре с ее пятнадцати тысячным населением, зачастую беспечным, к тому же поставленным в необычные климатические и жизненные условия. Под тропиками "от духоты и жары людей с вахты иногда чуть не под руки выводили…[262] Но главное бедствие, борьба с простудными заболеваниями, для босой, обносившейся и оборванной команды, предстояло еще впереди, когда после боя стали бы подниматься на север, к Владивостоку… Но судьба готовила им иные испытания.

Были и случаи бегства трусливой команды с эскадры в одиночку; были и случаи массового возмущения ее[263]. Последние происходили на почве недовольства или пищей, или г-ми офицерами. Усмирения происходили быстро, со всею строгостью. Иногда на месте действия появлялся и сам адмирал, "метал громы и молнии"; попадало команде, попадало и офицерам, и командиру… Арестованных рассаживали по карцерам, где духота и температура были невозможные, a то и просто "высаживали на берег, почти пустынный[264], и бросали на произвол судьбы…"

Досуга, которого было так много на стоянке у Мадагаскара, наша эскадра не использовала даже и на то, чтобы обучить команду правильно употреблять спасательные круги и пояса. От этого получились в бою 14 мая весьма плачевные и прямо возмутительные результаты. Многие русские матросы, когда тонули их суда, надевали на себя спасательные круги, но надевали они их вокруг поясницы: как только эти матросы попадали в воду, они, конечно, сейчас же перевертывались головой вниз и погибали. На другой день после битвы можно было видеть множество трупов, плывущих с торчащими из воды ногами… Японцы-моряки поснимали было с них фотографии; но адмирал Того быстро прекратил это занятие и все пластинки конфисковал и уничтожил. Этот факт, несомненно, свидетельствует о высокой нравственности адмирала Того; своей властью он прекратил это посмешище над людьми, которые так много вынесли, перестрадали и в конце концов очутились в таком печальном положении совсем не по своей вине… А возможность существования таких явлений в русском военном флоте достойна самого серьезного внимания со стороны гг. адмиралов, которым вверяется жизнь плавающих с ними людей.

Об этом прискорбном факте сообщил американский журнал Scientific Amer Suppl. (1906 г., № 1598, pg. 25601, статья американского капитана Уайта). Но независимо от этого тот же самый факт был засвидетельствован сначала в газете "Русь" (1906 г., 23 января) матросом Седовым, а затем также и на суде при разборе дела Небогатова в ноябре 1906 г. Там же выяснилось, что на броненосце с командой в 600 человек спасательных поясов было всего десятка два, причем едва ли не половина поясов так обветшала, что пробка с них осыпалась. Большинство матросов также и койкой пользоваться не умели, чтобы держаться на воде: койки перевертывали их ("Нов. Bp.", 1906 г. № 11029).

За все время плаванья машинная команда, напр., ни разу не имела случая быть на шлюпке; многие молодые матросы весла в руки взять не умели, а запасные разучились работать на веслах. Вообще на знания шлюпочного дела машинной командой у нас во флоте очень мало обращалось внимания.

He менее важно печатное заявление А. Затертого, бывшего матроса с броненосца "Орел"; по его словам (см. стр. 12 в его брошюре), команда этого броненосца "ни разу не практиковалась в подводке пластыря под пробоины"; и счастье этого броненосца, что он не получил ни одной подводной пробоины в бою…

Когда отряд Небогатова в водах Аннама присоединился к эскадре Рожественского, последний издал приказ (от 26 апреля 1905 года, за № 229); "отдавая должную честь молодецкому отряду, совершившему столь блестящий переход без услуг попутных портов", в этом приказе адмирал между прочим говорил далее следующее:

"С присоединением отряда Небогатова силы эскадры не только уравнялись с неприятельскими, но и приобрели некоторый перевес в линейных боевых судах. У Японцев быстроходных судов более, чем у нас; но мы не собираемся бегать от них и сделаем свое дело, если наши заслуженные машинные команды и в бою будут работать спокойно и так же старательно и добросовестно, как работали они до сих пор".

Но это было… только слово ободрения.

"Мы встретили отряд Небогатова шумно и радостно, — читаем в письме одного из наших товарищей. — Надежды на соединение с этим отрядом у нас было. немного, так как Рожественский, уходя с Мадагаскара, не послал своего маршрута в главный морской штаб из боязни, что тайна будет разглашена. Поэтому Небогатов получил предписание штаба — идти во Владивосток. Если бы не Французы, присоединение к нам отряда Небогатова вряд ли состоялось бы. Они все время оказывают нам большую пользу и поддержку, хотя для видимости "вышибают" нас то из одной бухты, то из другой, благо весь берег изобилует здесь великолепными бухтами, годными для стоянки какого угодно по величине флота. Мы пришли сначала в Камран, постояли там с недельку, но потом по просьбе французского адмирала должны были уйти; поболтались дня три в виду берегов и стали на якорь в бухте Ван-Фонг в 30 милях севернее Камрана, Каждый день наш миноносец ходил за телеграммами; а что-нибудь более экстренное любезно привозил нам французский крейсер, давая знать о своем приближении по беспроволочному телеграфу. Тогда мы снимались с якоря и встречались с ним уже в море, что давало французам возможность послать телеграмму вроде следующей: "встретил русскую эскадру в море, она держала такой-то курс…" К вечеру, или как только дружественный крейсер уходил, мы опять становились на якорь".

* * *

ПОСЛЕДНИЙ ПЕРЕХОД ПЕРЕД БОЕМ[265]. "Вот перешли уже и океан, стоим в водах Аннама; вот дождались наконец соединения с Небогатовым[266] и скоро пойдем на север. Говорят, что мы пойдем через Корейский пролив, хотя никто из нас этого точно не знает…"

"Тропическая жара сильно избаловала нас и ослабила, мы стали чересчур чувствительны к резким изменениям температуры. Сейчас на палубе 21 градус Реомюра, а мы все одеты в черное, кое-кто подкинул даже фуфайки. Ночью температура понижается до 15 градусов, а нам это кажется каким-то страшным холодом".

"Общего настроения не было. Послушаешь молодежь, тут только одно и слышишь: — "Мы разобьем Японцев вдребезги"… Старшие в ответ на это только загадочно помалкивают. Но все мы, — и офицеры, и команда, чем ближе подходим к роковому месту гибели нашего флота, тем больше и больше желаем боя".

— "Говорят, мы идем в Корейский пролив?" — "Да, кажется". — "А почему же не кругом Японии во Владивосток?" — "Ну, что Вы, до каких же пор; — бегать от них, что ли? Пора уже", говорят в кают-компании.

— "Когда же бой, Ваше Благородие?" — "Сам, голубчик, не знаю". — "Скорее бы, Ваше Благородие, потому уже очень команда измучилась. Сил у нас больше никаких нет; где прежде один управлялся, теперь двоих ставить надо", слышится со всех сторон.

"Никто из нас", пишет бывший матрос А. Затертый, "ничего не читал о морских сражениях; и мы не имели о них ни малейшего понятия. Нам, матросам, представлялось, что самое большее мы потеряем в бою 2–3 судна, а все остальные все-таки прорвутся во Владивосток"…

Среди общества офицеров, плывших с нашей Цусимской эскадрой, было много трезвых сторонников того мнения, что "наш поход[267] — это отчаянная авантюра, успех которой зависит исключительно от степени содействия Николы-Угодника"; другие же думали, что Японцы непременно "прозевают начисто", как мы проскочим; а третьи все тешили себя тем, что если они и не прозевают, то во всяком случае они "не посмеют напасть… На нас-то"…

Посмеют или нет, а все-таки надо было готовиться к бою; надо было узнать, где скрылся враг, как лучше обойти его; надо было обдумать, что брать с собой в бой и что совсем не нужно брать.

Чтобы узнать более достоверно, где именно находятся главные силы неприятельского флота, наша эскадра не предпринимала никаких серьезных разведок, хотя в ее распоряжении было достаточно крейсеров со скоростью хода от 18 до 24 узлов в час. Из них некоторые как раз именно для этой цели и были во время войны приобретены у гамбургской компании; тем не менее на этом их не использовали[268], а в бою они сами оказались только лишней обузой для эскадры. У Японцев дело было поставлено иначе; их разведочная часть была поставлена так, что с момента прихода Рожественского в Японское море каждый шаг его был прекрасно известен адм. Того. Впрочем по поводу пресловутой японской осведомленности один из товарищей сообщил мне следующее: "Некоторые офицеры, вернувшиеся из плена, передавали мне, что у всех прибрежных полицейских агентов Японии была карта с силуэтами судов эскадры Рожественского, но на ней под надписью "Анадырь" было пустое место. Возможно, что, только благодаря этому обстоятельству, "Анадырь" и спасся. Издали его видели 15 мая три японских крейсера, и он ушел от них не потопленным".

Наша же осведомленность о местонахождении врага и его силах была такова, что, по рассказам наших офицеров, с судов, отделившихся от хвоста эскадры и попавших в Манилу, "они были удивлены от неожиданности, встретив Японцев в Корейском проливе" ("Новое Bp." от 3 июня 1905 г.). На русских судах, попавших в плен к Японцам, были найдены списки судов японского флота; в этих списках имена броненосцев Mikasa и Yashima были вычеркнуты, т. к. упорные слухи об их гибели или очень сильных повреждениях носились за границей в течение нескольких месяцев (см. "Морск. Сборн.", 1905, № 9, стр. 225); а первое из этих судов было в бою налицо и оказалось в исправности.

Вот что писал, напр., по этому поводу в декабре 1904 года специальный военный корреспондент венской газеты "Neue Freie Presse": — "Из шести первоклассных боевых судов, которыми располагала Япония в начале войны, броненосец Хатцузе погиб под. П.-Артуром от мины, Фуджи с трудом спасся и сильно поврежден, Яшима погиб; a по новейшим известиям погиб также и броненосец Шикишима. Остаются, след., только Миказа и Асахи, два броненосца с полной боевой готовностью, так как Фуджи потерял свое значение"… После всей этой от начала до конца лживой и неприличной галиматьи в статье следует далее восхваление наших первоклассных сил в эскадре Рожественского…

За месяц до боя парижская газета "Temps" из всех догадок и толков, циркулировавших за границей, предупредительно сделала сводку, существенная часть которой гласила следующий некрасивый вздор:

"Для решительного боя Рожественскому прежде всего необходимо иметь броненосцы. Небогатов ведет их четыре; из них один прекрасный, а остальные три настолько хороши, что явятся могущественной поддержкой при маневрировании и при комбинировании боевых сил. С прибытием Небогатова число русских броненосцев дойдет до одиннадцати. Эта цифра огромна с точки зрения правильного эскадренного боя с тремя броненосцами, которыми располагаете Того. Правда, японский адмирал может ввести в бой свои большие броненосные крейсеры. Эти суда почти что равны броненосцам с точки зрения своей активной силы и своей сопротивляемости, но они не равны им с точки зрения подвижности, вследствие большой их длины, которая делает их мало способными и даже совсем неспособными к маневрированию"… и т. д.

Вот к такому вздору мы с удовольствием прислушивались, а что можно и должно было достоверно знать, того не знали: после сдачи отряда Небогатова Японцам, наши матросы к великому удивлению своему на некоторых кораблях противника своими глазами увидали по четыре трубы, каковых совсем не было в тех альбомах судов японского флота, по которым заглазно их знакомили с внешним видом неприятельской эскадры[269].

Точно также и в деле досмотра судов, и в разведках мы вообще сплоховали. Ha одном из крейсеров был, напр., кочегар, служивший раньше на немецких пароходах и владевший тремя иностранными языками. Казалось бы, что вот его то и надо было посылать с офицером осматривать задерживаемые суда; придерживаясь строгой буквы устава посылали однако унтер-офицера из строевых, который мог говорить только по русски… Когда эскадра стояла в бухте Ван-Фонга, дозорный крейсер "Кубань" спокойно пропустил мимо два японских миноносца, которые шли на север сначала без флагов, а потом подняли французские флаги. "Кубань" это успокоило, но от адмирала ей за это сильно досталось…

Co слов русских пленных, Людовик Нодо сообщил из Токио в газету "Journal", что, на основании разведок, доставленных Китайцами, Рожественский и весь его штаб, были "глубоко убеждены, что силы адмирала Того, разбитые на две группы, сосредоточены в Сунгарском проливе и в Лаперузовом".

Корреспондент газеты "Daily Telegraph" сообщил из Сасебо мнение капитана 1-го ранга Радлова, который говорил, что "своим несчастьем мы обязаны прежде всего ошибке, в которую нашего адмирала ввели его разведчики (т. е. Китайцы), а затем и тому замешательству, в которое мы все пришли, увидев себя окруженными всем японским флотом".

Между адмиралом, его младшими флагманами и командирами не было ни одного совещания[270] ни о ходе предстоящего боя, ни о том, как сделать последний переход, — через Корейский пролив или иначе. Маршрут не был никому известен даже накануне. Судя по чрезмерной погрузке угля, все думали, что пойдут вокруг Японии…

Идти со всей эскадрой, ее старьем и транспортами в Цусимскую ловушку для Рожественского совсем было необязательно, а главное, если всем составом такой разнокалиберной "эскадры" нельзя было достичь Владивостока, если гибель такой именно эскадры была неизбежна, то часть ее, бывшую в бою только помехой главным силам, было возможно разоружить заранее в нейтральных портах и тем самым облегчить задачу прорыва для боевого ядра эскадры. Репутация Рожественского от этого пострадала бы ничуть не более, чем теперь; но России это позволило бы сохранить невредимой некоторую часть ее, хотя и не первоклассного, но все-таки же и не малоценного флота; а что еще важнее, это сохранило бы ей многие тысячи ее сынов, совершенно неосмотрительно и с малопригодными для борьбы средствами посланных на верную гибель…[271]

Насколько беспечно, чтобы не сказать более, наша эскадра вела себя перед боем и в других отношениях, показывают нижеследующие строки, воспроизводимые мной из писем, присланных мне участниками похода:

"Еще в России, после боев "Варяга", а затем 28 июля и 1 августа 1904 г., на кораблях шли разговоры о средствах для предупреждении пожаров во время сражения. Было решено тогда на этих частных совещаниях, что ко времени прибытия эскадры в японские воды, конечно, постепенно будет выброшено с броненосцев по возможности все дерево и будет сорвана вся обивка. Но вот благополучно мы пришли наконец и в воды Аннама; подошел Небогатов; до неприятеля оставался один переход. Командиры некоторых судов были у Рожественского на "Суворове" и просили у него разрешения — или выбросить дерево и обивку за борт, или же сдать то и другое на транспорты… Рожественский, наотрез всем отказал в этих просьбах, мотивируя свой отказ тем, что мебель и отделка слишком дорого стоят, чтобы их портить и выбрасывать… А жизнь людей, а корабли, которые от непринятия этих мер предосторожности подвергались неминуемой опасности, они-то разве ничего не стоят?… А исход боя в зависимости от этого, разве он для России безразличен?"…

"Ответ адмирала убивал всю душу предприятия… Мы ясно чувствовали это. Поэтому командиры некоторых судов сочли своей нравственной обязанностью ослушаться адмирала: на этих кораблях в рубках все дерево и обивка были убраны, — частью брошены за борт, частью сложены в отдельные компактные кучи; почти всю мягкую мебель собрали в одно место и вплотную набили ею адмиральские каюты; во время боя она горела там, производя на другие наши суда очень тяжелое впечатление, но пожар был по крайней мере локализован и удален от жизненных артерий корабля"… Весь горючий хлам, из боязни перед суровым адмиралом, некоторые корабли начали выбрасывать за борт только в день боя, чуть-ли не под огнем Японцев"…

На суде при разборе дела Небогатова лейтенант Бурнашев сделал заявление, что он в качестве ревизора на броненосце "Орел", по поручению командира, составил рапорт командующему эскадрой о необходимости перед боем или передать на транспорт, или уничтожить по возможности все дерево с броненосца. Капнтан 1-го ранга Юнг, отправляясь к адмиралу Рожественскому, взял с собою этот рапорт; вернувшись с доклада, он передавал лейт. Бурнашеву, что он предпочел на словах доложить адмиралу все содержание рапорта, и тот сказал, что "пока это лишнее", и что адмиральское помещение на броненосце должно быть в полном порядке… Затем перед боем, по личному приказанию командира броненосца, все дерево с "Орла" все-таки было выброшено, за исключением обстановки адмиральской каюты. Японцам посчастливилось попасть в "Орла" прямо без пристрелки первым же выпущенным по нему снарядом. Чрез несколько минут после начала боя на нем уже горела каюта адмирала, и броненосец близок был к взрыву… (."Нов. Время", 1906 г., № 11.032).

"Незадолго перед боем на "Суворов" приехал один из офицеров. Видя неубранную еще роскошную обивку и дерево, он спросил командира корабля: — "Разве Вы не убираете все это перед боем?" Тот ответил: "Нет, что-ж! Мы не будем убирать; у нас все так и останется!"… Следуя примеру флагманского корабля и повинуясь распоряжению адмирала, многие командиры так и оставили на своих местах весь горючий материал, вполне доверяя опытности и авторитету командующего флотом"…

"На деле, в бою, оказалось, что при разрыве японских снарядов дерево загоралось не всегда сразу: точно также не всегда загоралось и большинство предметов, обычно находящихся в каютах; но легче и дружнее всего вспыхивала обивка на мебели, a с нее огонь легко и свободно переходил затем уже и на само дерево".

"Пожары наших кораблей в Цусимском бою поражали Японцев и приводили их в недоумение. Командир одного японского броненосца говорил по этому поводу пленным русским офицерам следующее: — "Почему вы так горели? Что такое было на ваших кораблях? Чем они были начинены?.. Мы представить себе не можем, что могло у вас так гореть?"…

"Один флаг-офицер с "Суворова" как-то потом в Японии разъяснял нам, офицерам, в поучение, что, помимо взрывчатого вещества, японские снаряды были начинены еще и пухом (!), обильно летевшим после взрыва; этот пух будто бы и производил пожары. Проще, естественнее и правдоподобнее однако будет предположить, что пухом были начинены не японские снаряды, а рубки русских броненосцев, — в обивке и подушках. Этот самый пух обильно и летел после взрыва снаряда"…

По поводу приготовления к бою существовал впрочем приказ адмирала, изданный еще на Мадагаскаре. Всем старшим офицерам и артиллеристам этим приказом вменялось в обязанность осмотреть крейсер "Аврору", где по собственной инициативе и весьма остроумно были сделаны приготовления к бою. Для защиты наиболее жизненных частей, а также трубопроводов, паропроводов были использованы все запасные железные части, даже якорные канаты и т. п. предметы. Этим приказом адмирал предписывал всем судам сделать у себя то же самое.

По порядку здесь были рассмотрены выше последовательно все главнейшие "боевые качества" нашей Цусимской эскадры и ее рабочего персонала, открыто теперь засвидетельствованные даже и в русской технической литературе. Теперь мы имеем уже данные, чтобы видеть те средства, мало пригодные для дела, с которыми наша бюрократия морского ведомства наивно задумала победить Японию на море вблизи ее морской базы. Непростительно упустив время для отсылки подкрепления нашему флоту на Д. Востоке, в конце концов мы снарядили свою эскадру, но — эскадру слабую, необученную, плохо обеспеченную углем, провиантом, снабженную малым количеством снарядов. И в довершение всего без надобности мы осложнили нашей эскадре поставленную ей задачу — прорваться во Владивосток; потребовали от нее, — пройти не только ей самой, но и протащить еще за собою целую группу военных транспортов. В бою эскадре они были совсем не нужны, они служили ей только помехой, большой помехой[272]: ее можно было однако устранить, переслав по железной дороге прямо во Владивосток все запасы, погруженные на транспорты. He сделав этого, мы очутились в бою в положении борца, обвешанного гружеными чемоданами, неповоротливого, не могущего свободно управлять своими силами для нападения; мы могли только подставлять себя для ударов.

Отправляя нашу Цусимскую эскадру в поход, наша бюрократия, как азартный игрок, ставила на карту все, — и положение России, как Великой Державы, и все ее национальное достояние (ее флот, армию, ее финансы и все внутренние жизненные интересы народа). Невзирая на все это, ставка была сделана слишком самоуверенно и необдуманно, совершенно не считаясь ни с образцовыми боевыми средствами противника, ни с трезвой продуктивностью и осмысленностью его боевой работы, ни с сознательным отношением к ней всех участвовавших в деле работников, привыкших всегда чувствовать на себе ответственность перед родиной и общественным мнением своей страны. Ставка была сделана не только самоуверенно, но и бесцельно: П.-Артурская эскадра в ее целом в это время уже не существовала, и только небольшие остатки ее доживали свои последние дни; прорваться всей Цусимской эскадре во Владивосток с ее "багажом", т. е. транспортами и тихоходами, было абсолютно невозможно при наличности всех географических условий и всего состава боевых сил нашего противника; прорваться без "багажа" при другом личном персонале нашего флота, может быть, было бы и возможно; но без своего "багажа" прорвавшаяся, искалеченная эскадра не имела бы тогда средств ни починиться, ни восполнить быстро свои израсходованные запасы материалов; и в конце концов "соединенную" Владивостокскую эскадру под командой сухопутно подвезенного для нее адмирала с его штабом, несомненно постигла бы участь нашей П.-Артурской эскадры. Это был вопрос только времени.

Тем не менее нашлись люди, готовые взяться за разрешение даже и этой неразрешимой задачи, так неудачно поставленной нашим морским ведомством. Но заранее как-будто и там не надеялись за целость головы адмирала, ведущего эскадру, и береговыми средствами доставлялся туда же и новый адмирал, и свежий штаб при нем, для командования будущей "соединенной" эскадрой…

За разрешение этой задачи смело и самоуверенно[273] взялся 3. П. Рожественский, сделанный во время похода вице-адмиралом и генерал-адъютантом; но и он довел наш флот только… до Цусимы.

Переход из Финского залива до Корейского пролива бил сделан нашей эскадрой довольно удачно, если не считать нелепого столкновения броненосной части эскадры с гулльскими рыбаками, во время которого мы расстреляли также и свой крейсер "Аврора". Поэтому Рожественский, по-видимому, верил в свою счастливую звезду"; пред боем он возложил излишне большую надежду еще и на "счастливую дату" 14 мая[274], и на "счастливый туман", который утром 14 мая 1905 г. густо окутывал его эскадру.

И вот под прикрытием этого тумана наша тяжеловесная, нестройная армада двинулась в путь на Владивосток через Корейский пролив, имея хода местами не более 6–5 узлов, в надежде пройти через пролив незамеченной неприятелем…

Это был ее крестный путь. Час возмездия России за грехи ее прошлого приближался…