ИНЖЕНЕР-МЕХАНИК князь Григорий Григорьевич ГАГАРИН

"Чтобы постоять за честь родной земли, он оставил свою беззаботную юность и только что открывшееся ему счастье семьянина; и все это, вместе с накопленными долгим трудом знаниями, он принес в жертву отечеству"…

Из одного письма, полученного после 14 мая 1905 г. родителями Григория Григорьевича.

КНЯЗЬ ГАГАРИН, Г. Г., родился в СПб. 3-го декабря 1876 года. Его отец, князь Гагарин Григорий Григорьевич, — кандидат естественных наук С.-Петербургского университета, член Государственной Думы первого состава (1906 г.), крупный землевладелец и сознательный работник в области сельского хозяйства.

Наш товарищ получил превосходное воспитание и весьма серьезное домашнее образование. Обставленное со всей полнотой в необходимых для этого учебно-вспомогательных средствах, в научных пособиях, образование будущего техника-морехода велось под руководством отца и при его непосредственном в этом деле участии, затем при содействии матери, княгини Марии Александровны, и при помощи приглашенных для этого лучших педагогов. Князь Г. Г. Гагарин-отец дал своему сыну живое, практическое, естественно-научное образование, придерживаясь в общем программы реальных училищ, но положив в основу всего обучения принцип самодеятельности самого учащегося, принцип наглядности обучения, широкого использования при этом научно-обставленными опытами и экскурсиями[324].

Свое детство и отрочество (до 16-летнего возраста) Г. Г. провел среди чудной природы в Карачарове, в имении отца, которое широко и вольно раскинулось в живописной холмистой местности на высоком берегу Волги, на границе Москов. и Тверск. губ.

Наклонности будущего механика и его пристрастие к машинам, определились с самых ранних лет. Встречать и провожать каждый пароход, идущий по Волге мимо родной усадьбы, — это всегда было одним из любимых занятий маленького Гриши. В числе его детских рисунков чаще всего попадаются именно пароходы; на этих рисунках он верно схватывал характерные особенности силуэта корабля и передавал по своему стремительность его движения. Мечтою его детства было увидать настоящее море, настоящую эскадру. И мечта эта очень быстро осуществилась: ему было всего только семь лет, а его взоры уже приковывал к себе отряд французской эскадры, находившийся в Канне, куда Гриша приехал вместе со своими родителями.

Паровозы и другие машины также влекли к себе его внимание и давали пищу его фантазии: то он мечтает осуществить движение локомотивных колес, пользуясь для того колесами детского велосипеда; то он занят мыслью построить свою железную дорогу и заботливо копит для того медные деньги…

Подражая своему отцу, Гриша с ранних лет пристрастился к сельскому хозяйству, с удовольствием следил за всеми работами и ответственно занимался ведением своего собственного маленького огорода и своего сада.

Читать он выучился очень рано и сам собой, как-то незаметно для взрослых, но с ученьем родители его не торопились, опасаясь вредных последствий от слишком раннего развития. Когда мальчику исполнилось 8 лет, для правильных занятий с ним была приглашена опытная учительница.

Вслед за Гришей подрастали его многочисленные братья и сестры; и скоро в Карачарове образовалась своего рода домашняя гимназия или, как в шутку там говорили, "Карачаровский университет…" В нем было принято за правило, что гораздо важнее развить мыслительные способности детей и приучить их к самостоятельному мышлению, чем гнаться за наибольшим количеством знаний; там считалось лучше знать немногое главное и существенное, но точно и ясно, чем знать многое, но приблизительно, кое-как, уделяя внимание неважным подробностям.

Гриша был первенцем в семье, поэтому главные заботы и внимание родителей были сосредоточены именно на нем.

В эпоху полного торжества классицизма, будучи сам классического образования, князь Гагарин-отец пошел в разрез с общественным мнением и решил дать своему сыну образование реальное. Большой любитель живой природы, знаток химии и ботаники, отец с увлечением сам преподавал естествознание своему старшему сыну; старался внушить ему свою любовь к природе во всех ее проявлениях и все время вел самую тщательную подготовку к урокам, чтобы облегчить мальчику прочное усвоение предмета.

Однако реальное образование не помешало Грише получить знакомство с классическим миром, и притом гораздо более обширное и глубокое, чем какое дает на самом деле наша так называемая классическая школа. Не изучая тонкостей грамматики, синтаксиса и фразеологии мертвых языков, Г. Г. прочитал целиком в хороших переводах лучшие произведения древних писателей: Гомера, Плутарха, Геродота, Ксенофонта, греческих трагиков, Тита Ливия, Юлия Цезаря и др.

По вечерам в Карачарове ежедневно устраивались литературные чтения; дети знакомились с лучшими произведениями иностранной и русской литературы, с биографиями великих людей в т. д.

Учебная жизнь в Карачарове шла совершенно регулярно и подчинялась строгому распределению, при выработке которого не были забыты и физические упражнения, как-то: гимнастика, игры и прогулки с продолжительным пребыванием детей на свежем деревенском воздухе; благодаря этому, исподволь развивалась у детей энергия и выносливость в труде, изощрялась врожденная наблюдательность, созревала любовь к природе.

По отзыву домашнего врача семьи, на глазах которого Гриша из ребенка превратился в юношу, "это был здоровый и крепкий мальчик; он никогда не капризничал, постоянно был чем-нибудь занят и совершенно не умел скучать, как скучают многие дети". Он всегда относился серьезно и добросовестно ко всему, что бы он ни делал, при неудаче не бросал начатого и всякое дело старался довести до конца. Во всем он любил порядок, чистоту и аккуратность. Так было в играх, так было и в учебных занятиях. Науками он занимался хорошо, усидчиво и с большой добросовестностью, стараясь уяснить себе всякий вопрос до конца. Спокойный и миролюбивый, он был в семье любим всеми. На него нельзя было сердиться: он обезоруживал своим добродушием и веселостью. В играх у него никогда не было ссор и недоразумений. Братья и сестры повиновались ему чрезвычайно охотно; с ранних лет он имел на них хорошее влияние; указывая кому-нибудь из них на оплошность, он делал это всегда ласково, мягко, с поразительным тактом. He по летам он отличался и большим запасом здравого смысла, распорядительностью и практичностью: живя в Москве во время весенних экзаменов один с братом, юный князь Г. Г. всегда вел все хозяйство в доме, исполнял разные поручения и внимательно входил во все нужды меньшего брата, порученного его заботам.

Начиная с 10-летнего возраста, каждый год весною Г. Г. держал переходные экзамены из класса в класс при реальном училище Фидлера в Москве, а два последних класса (6-й и 7-й) он прошел уже в самом училище, где и кончил курс в 1895 году.

Еще задолго до поступления в И. Т. У-ще, кроме теоретических предметов, Г. Г. с любовью изучал также и ремесла, — столярное, токарное, слесарное, кузнечное, сам делал всевозможные починки, ковал лошадей и т. п. Исполняя подобные работы, Г. Г. охотно носил рабочую синюю блузу, проявлял большую выносливость и любовь к здоровому физическому труду. Все известные виды спорта и физических упражнений имели в нем прекрасного исполнителя, обладавшего отличным здоровьем и ловкостью. Занятия искусствами также влекли его к себе, — особенно рисование, причем излюбленными темами его рисунков было все, что соприкасается с морской стихией, — лодки, пароходы, целые флотилии…[325]

В И. Т. У-ще Г. Г. поступил по конкурсу в 1895 г. на механическое отделение. Науками и практическими работами в мастерских Училища он занимался с большим интересом. Однокурсники имели в лице Григория Григорьевича веселого, добродушного и жизнерадостного товарища, обладавшего большим тактом и распорядительностью; простой и ласковый в обращении со всеми, он был ничуть не тщеславен.

Один из учителей Григория Григорьевича впечатление своей первой встречи с ним по приезде в Карачарово передал мне в следующих словах:

"Я увидал перед собою[326] мальчика в скромной белой блузе, твердыми шагами направлявшегося навстречу вновь приехавшему учителю. Первый же взгляд, которым мы обменялись, первое рукопожатие, первые слова быстро успокоили меня. Передо мною был ребенок с чуткой душою, серьезно желающий близко подойти к вам, желающий найти в вас человека, которого он мог бы полюбить, к которому он мог бы привязаться душою; перед собою я видел ребенка интересующегося вами, но в тоже время проникнутого тонким сознанием предела, за который он переступит, лишь когда к этому призовет его искренний душевный порыв. Эта деликатность, эта искренность чувства, по моему мнению и есть преобладающая черта характера покойного Гриши. По крайней мере, мое первое впечатление в этом отношении не изгладилось и до настоящего дня".

И это глубоко верно. Таким позднее знали его и мы в стенах Технического Училища.

Будучи студентом-техником, каждое лето Григорий Григорьевич проводил на практических занятиях: в 1896 г. он участвовал в научной экскурсии на Урал, отправлявшейся туда под руководством профессора Вл. И. Вернадского и В. Д. Соколова; лето 1897 г. он пробыл за границей и осматривал различные инженерные сооружения; в 1898 г. он был за Байкалом на работах по сборке железнодорожного моста через р. Селенгу в Верхнеудинске; летом 1899 г. он работал на Черноморском заводе в Николаеве и принимал участие в сборке частей некоторых механизмов для броненосца "Екатерина ІІ-я"; летом 1900 г. он был на практике на известном механическом заводе Бельвиля (бл. Парижа), где изучал постройку морских котлов системы Belleville, готовясь к будущей службе во флоте; и наконец весною 1901 г. он работал практикантом на Балтийском судостроительном заводе в СПб., чтобы ознакомиться ближе со сборкой судовых машин и механизмов.

Всегда бодрый и уравновешенный, отзывчивый и мягкий, Г. Г. везде был общим любимцем. В каждом человеке он хотел найти прежде всего что-нибудь хорошее и не любил отзываться дурно о ком бы то ни было.

Г. Г. был прекрасным, примерным, сыном[327]. Чувство благодарности к родителям, вложившим всю душу в его воспитание, не покидало его никогда. Ему было невыносимо тяжело в чем бы то ни было, даже в мелочах, поступить против их воли. Когда он говорил с друзьями о своих планах и намерениях, он всегда при этом указывал на желания отца. Особенно предупредителен и нежен был Г. Г. к своей матери, безгранично его любившей. Он боялся ей причинить малейшую тень огорчения или неудовольствия. Своих братьев и сестер он также очень любил; во время своих отлучек из семьи он писал им часто забавные юмористические письма.

Окончив курс в Императорском Техническом Училище в 1901 году со званием инженер-механика, Григорий Григорьевич решил отбывать воинскую повинность во флоте в качестве механика, чтобы наилучшим образом применить свои специальные познания и в то же время усовершенствоваться в них. Он хотел не только отбыть во флоте воинскую повинность, но и продолжать морскую службу с тем, чтобы пройти Морскую Академию по кораблестроительной части и сделаться корабельным инженером. Когда его отец в разговоре с одним адмиралом высказал такое желание сына, — адмирал ответил, что "это — несбыточная мечта", потому что, во-первых, молодой механик по годам уже не соответствует морскому цензу, а во-вторых он вышел не из морского корпуса и не из морского инженерного училища;…да, и вообще механики считаются париями во флоте".

Тем не менее такое заявление не остановило Григория Григорьевича, и 3 июня 1901 г. он был уже зачислен вольным механиком на броненосец береговой обороны "Адмирал Апраксин". Он плавал на нем все лето в Балтийском море. В октябре того же года он был назначен младшим инженер-механиком на броненосец "Пересвет", на котором вскоре ушел на Дальний Восток. Весною 1902 года он прибыл в Порт-Артур, а затем через Японию во Владивосток. Так как "Пересвет" должен был остаться в водах Тихого Океана в резерве, Григорий Григорьевич перешел на крейсер 1-го ранга "Адмирал Нахимов". Обогнув на нем берега Японии, с остановками в портах, он вторично пришел в Порт-Артур, сделал отсюда на "Варяге" рейс в Чемульпо и обратно, а в ноябре того же года пошел на "Адмирале Нахимове" из Порт-Артура в Кронштадт, куда и прибыл в мае 1903 г.

По словам офицеров-моряков, плававших с князем Г. Г. в течение двух лет его морской службы, его "все высоко ценили, как прекрасного товарища и сослуживца". "Редкий, по своему знанию дела и серьезному отношению к обязанностям, инженер-механик, он вместе с тем соединял в себе все качества и симпатичные стороны любимого всей кают-компанией товарища". "Он всегда являлся душой всех веселых начинаний офицерского общества, не забывая при этом своего служебного долга. Во время кругосветного плавания, при всякой остановке корабля, он устраивал с товарищами интересные и поучительные экскурсии внутрь материка".

В письмах от 22 и 30 июля 1901 г. из Ревеля с "Апраксина" читаем следующие строки:

"Оказывается, что я очень хорошо переношу море. Качка не доставляет мне никакой неприятности. Сегодня на ногах с 4 час. утра… В Балтийском порте наши миноносцы должны были атаковать наш отряд. Ученье прошло очень интересно… На обратном пути сюда были упражнения в стрельбе. Я тоже стрелял из скорострельной пушки и хочу научиться стрелять из пушек, хотя это меня совсем и не касается"…

В письмах с броненосца "Пересвет" можно отметить следующие места:

Из Nyborg. От 20 октября 1901 г.: "Сегодня в 4 ч. ночи благополучно снялись с мели, на которой простояли 32 часа…"

Из Тулона от 1 декабря 1901 г.: "Через сутки после Гибралтара попали в настоящий шторм. Он был особенно силен ночью. Уменьшали ход до 6 узлов. Несмотря на качку я был в полном здравии и чувствовал себя отлично. После шторма, чтобы нагнать время, шли 15-узловым ходом. С 19 ноября стоим в доке, исправляем себе подводную часть, которую повредили при постановке броненосца на мель в Большом Бельте; простоим месяц. Жаль, что из-за этого не пришлось побывать ни в Испании, ни в Алжире"…

Из Пирея от 28 декабря 1901 г.: "Сюда прибыли 23 декабря. Здесь стоит вся Средиземная эскадра и все дни у вас заняты различными празднествами. На броненосце "Николай I-й" были на вечере король и королева; а сегодня они были у нас, завтракали, раздавали подарки матросам… Успел побывать в Афинах, где осматривал акрополь и музеи. Встреча Нового Года будет у нас[328], и мы пригласим всю эскадру и королей. Вообще, этот месяц из приемов не выходим, и они нам, наверное здорово влетят"…

Из Порт-Саида от 15 января 1902 г.: "Из Пирея мы ушли 3-го. В Суде производили стрельбу минами с броненосца и с катеров. Была также стрельба из ружей на берегу. Из офицеров я стрелял наиболее удачно: на 200 шагов из 10 пуль я попал 8-ю в середину щита".

Из Коломбо от 18 и 27 февраля 1902 г.: "Переход от Адена был весьма утомителен, было очень жарко, а главное — плохие трубки у наших котлов лопались, как мыльные пузыри; на этом переходе было 4 взрыва… На Цейлоне осматривал интереснейший ботанический сад и тропические леса; в горах охотился за оленями с гончими и борзыми; убили 5 шт. Охота была очень красива".

Из Батавии от 14 марта 1902 г.: "После 9-ти дневного перехода пришли сюда; 9.III перешли через экватор. Всех нас, кто проходил в 1-й раз "крестили", бросая одетыми в бассейн с водою… Наши офицеры охотились на аллигаторов, убили четверых маленьких за две охоты, по служебным обязанностям мне было нельзя принять в этом участие"…

Из П-.Артура от 11 и 24 апреля 1902 г.: "Вчера нам делал смотр Скрыдлов… Начались ученья, к которым мы были мало подготовлены, а вчера была артиллерийская стрельба на море. Всех порядочно разнесли, особенно же командира. Здесь простоим до начала мая, потом будут маневры, а в конце июля пойдем во Владивосток, станем там в резерве и простоим до сентября… Мне поручили следить за всеми исправлениями на броненосце.

Из Владивостока от 29 июня и 2 июля 1902 г.: "Уже месяц, как я назначен минным механиком. Теперь я заведую всеми динамо-машинами, подводными и надводными минными аппаратами и минными катерами, которые отличились оба на гонке; 2.VII меня перевели на крейсер "Адм. Нахимов"; осенью пойдем, вероятно, обратно в Россию. Это — крейсер не 1-й молодости, на Д. Востоке его не задержат"…

В письмах с "Нахимова" отметим следующие места:

Из Кобе от 16.VIII.02: "За то время, что я был на Д. Востоке я видел почти все, что можно видеть, оставаясь на службе на военном корабле; многие за три служебных года не видели и половины".

Из Мозампо от 25.VIII.02: "Когда мы подходили к проливу Симоносеки, недалеко от нас прошел тайфун; всю ночь пришлось простоять на якоре. Ветер страшно ревел, хотя мы стояли за горами. Завтра идем опять в Артур, где нас ожидает пыль и вонь в городе и зыбь на рейде.

Из П.-Артура от 29.IX.02: "С нашим новым корейским посланником неожиданно удалось попасть в Пекин через Цин-ван-дао. Железная дорога между ними очень благоустроена, поезд идет быстро. Днем мы проезжали по местам, где два года тому назад была война. Местами поля до горизонта засыпаны курганами, — могилами китайцев, убитых в бою, — маленькими и большими, в зависимости от положения, которое занимали убитые. В Пекине прежде всего поехали в "храм неба", расположенный в громадном парке, окруженном тоже стеною. Сам этот храм очень красив и оригинален; богов внутри не оказалось, их куда-то увезли. Потом ездили на кладбище и на городскую стену. Она 7 саж. шириной; с нее обозревали все места, где происходила защита посольств, вылазки, и откуда взошли европейские войска. В городе много зелени, и вид со стен необыкновенно красив. Весь город оставляет по себе грандиозное впечатление".

Из П.-Артура от 25.X.02: Неделю я проплавал на "Варяге", куда был назначен в комиссию по осмотру машин. Полная проба крейсера была неудачна, полного хода он не дал… Десятого ноября выходим домой. Переход будет трудный, у нас всего 3 механика; придется стоять на 3 вахты (4 часа днем и 4 часа ночью).

Лето 1903 года, до конца срока обязательной службы, кн. Григорий Григорьевич плавал по Балтийскому морю на крейсере "Светлана" и на нем же ходил в Копенгаген, а затем осенью, на опыте убедившись в том, какую горькую правду сказал адмирал о положении механиков во флоте, вышел в запас, (октябрь 1903 г.), и приехал в Карачарово помогать отцу в сельскохозяйственных трудах.

Но лишь только загремели выстрелы, полилась кровь у Порт-Артура и была объявлена война с Японией, кн. Григорий Григорьевич добровольно, еще до призыва запасных, подал прошение о принятии его снова на службу во флот.

Однако, несмотря на усиленные и непрерывные хлопоты, только в апреле 1904 г. он был назначен младшим инженер-механиком на броненосец гвардейского экипажа "Император Александр ІІІ-й".

Уже зачисленный в эскадру Рожественского, кн. Григорий Григорьевич был помолвлен и женился на A. Н. Львовой. Вскоре же после свадьбы ему пришлось уехать с молодой женой в Кронштадт, чтобы нести там службу на броненосце в ожидании похода, пойти в который он рвался всей душою, но из которого ему не суждено было вернуться…

Под впечатлением доблестной отваги и героизма, проявленного инженер-механиками под Порт-Артуром, правящие сферы изменили к лучшему свой взгляд на этих "парий флота". Уже на походе все они были переименованы из гражданских чинов в военные: широкие погоны и морские палаши были даны им в знак уравнения в правах со строевыми офицерами. Григорий Григорьевич получил чин поручика.

Письма Григория Григорьевича, присланные в семью с похода, очень характерны. Он нигде не выделяет себя из состава эскадры: целиком, всей душой он слился с тем огромным целым, к которому принадлежал и с которым был связан общей высокой задачей. Свои мысли, чувства и настроения он выражал большей частью во множественном числе, от имени всех. Попутно он дает любопытные сведения о злополучной армаде.

Вначале настроение на эскадре у всех было бодрое, приподнятое. Все рвались вперед, навстречу к Японцам и жаловались только на одно, на медленность почтового сообщения и недостаток известий с родины.

В иностранных портах Григорий Григорьевич бывал всецело занят погрузкой угля и потому часто не мог сходить на берег. Иногда суда "грузились в продолжение 20 часов подряд, состязаясь на скорость; и в большинстве случаев денежная премия доставалась команде "Александра ІІІ-го".

"Благодаря погрузке угля", пишет он, "грязь у нас всюду ужасная, в каютах спать невозможно, поэтому все офицеры спят в гостиных и кают-компаниях".

В Дакаре, в тропиках, он в первый раз после Либавы сошел на берег (2 ноября 1904 г.) "Мы отвалили с корабля в 5 1/2 часов утра в компании доктора Бертенсова, лейтенанта Случевского и др. и поехали по железной дороге в Rufisque, который отстоит от Дакара в 1 ч. 20 м. езды. Около Дакара очень пустынно и некрасиво; но чем дальше едешь, тем лучше становится местность. От Rufisque'а мы пошли пешком по лесам; они очень красивы и состоят почти исключительно из громадных баобабов с неправильными стволами. Масса красивых пальм и цветов, всюду летают птицы удивительно ярких цветов. У меня было с собой ружье, и я убил одну темно-синюю птицу с длинным хвостом и одну маленькую ярко-красную с черной бархатной грудью. Очень жаль, что "промазал" по большой оранжевой птице, которая вблизи должна была быть очень хороша. В полях вырывал земляные орехи, которые растут здесь, как сорная трава. Здесь исполняют должность кротов какие-то темно-синие крабы с красными лапами. Мы все остались очень довольны нашей прогулкой, где видели так много интересного и красивого… На берегу совсем не страдал так от жары, как на корабле, где все страшно накаливается. Моя зеленая свеча в красном подсвечнике совсем согнулась и уперлась концом в мой письменный стол"…

Спутник Григория Григорьевича, поэт К. К. Случевский, впечатление от этой экскурсии передал следующим удачным стихотворением, которое в свое время было напечатано в "Нов. Времени".

Под мощной тенью баобаба

Хочу я дух перевести,

Хотя листва скрывает слабо

Лучей отвесные пути.

В горячий полдень Сенегала

Под душным пологом небес

Встречаешь белых очень мало:

Их зной сгоняет под навес.

Но мы, угля принявши бремя,

В дальнейший приготовясь путь,

Гуляли даже в это время,

Спеша на что-нибудь взглянуть.

Стал местом важным для французов

Весьма недавно порт Дакар;

Свой экзотический товар

Он шлет на смену разных грузов.

Здесь есть отели, гарнизон,

Вполне отделанные зданья,

Есть группы пальм со всех сторон

И даже милые созданья…

Черна, как ночи здешней тьма,

Порода негров очень стройных.

В речах их, ласково спокойных,

Сквозит присутствие ума.

Их зубы блещут белизною,

В одежде любят синий цвет;

На многих, впрочем, платья нет,

И все без шляп идут по зною!

В лесах недальних есть места,

Где кущи жалкие селений

Скрывает тенью густота

Чудесной прелести растений.

И как то странно сквозь цветы

Глядят в невянущей природе

Печальной бедности черты,

Заметной в местном обиходе.

Шесть рослых негров нас везли

По рельсам в крытой вагонетке.

Напев французской шансонетки

Нежданно двое завели.

Другие долго что-то ели,

Между собой вступая в спор.

Узнав эскадры нашей цели,

Вести хотели разговор.

Один сказал: "Russe brave… bataille…

Anglais mauvais… Japon canaille"…

Другой сказал, потупя взор:

"Bataille pas ban… bataille — la mort"…

Великолепные картины

Нам попадались на пути.

Через болотные трясины

Пришлося неграм нас нести.

Покой болот и тих и гладок

Но здесь, под зеркалом воды

Живут микробы лихорадок,

Гниенья теплого плоды.

Они опасны только летом;

Теперь ноябрь, — идет зима,

Звук непривычный для ума

При этом воздухе нагретом.

Мне на прощанье свой "гри-гри"

Дал негр с улыбкой угожденья,

Шесть франков взяв из убежденья

За то, что стоит франка три.

Мешечек, с ладонкою схожий,

Я взял; и если не надул

Меня приятель чернокожий,

Я застрахован от акул…

Далее делаем выдержки из писем князя Григория Григорьевича.

Либрвилль, Конго, 15 нояб. 04.: "Вчера командир получил разрешение от адмирала, и мы почти полным составом поехали на берег. До сих пор только наш корабль был таким счастливым: офицеров с других кораблей на берег не пускают. Мы съехали на сушу против места нашей стоянки вдалеке от города. Вышли на чудный берег моря, которому позавидовали бы, наверное, всякие купальные места Европы. Сейчас же за берегом идет непроходимой стеной настоящий тропический лес, страшно густой и весь перевитый лианами. Мы хотели пройти прямо по лесу, но проникнуть в него не было никакой возможности. Тогда отыскали прорубленные тропинки и далеко прошли по лесу. Лучи солнца совсем не проходят сквозь чащу самых разнообразных деревьев, и потому гулять очень приятно. К вечеру вернулись домой вполне довольные. Ночью была страшная тропическая гроза; я подобной никогда же видел. Дождь лил потоками; беспрерывно раздавались сильнейшие раскаты грома; молнии освещали наш рейд и падали в море".

16 нояб. 04: "Сегодня мы окончили нашу погрузку и, должно быть, опять получим первый приз[329]. Я грузил всю ночь и потому устал… Наш адмирал проявляет большие строгости. После спуска флага сообщение между кораблями запрещено. Вчера три офицера с крейсера "Дм. Донской" поехали ночью на "корабль Х.", чтобы отвезти какую-то даму, которая у них обедала. Сегодня утром о них вышел приказ, по которому они списываются в Россию, (уезжают завтра), где будут преданы военно-морскому суду. Адмирал давно уже был зол на этот крейсер за проявление недисциплины.

Мадагаскар, остров St Marie, 19 дек. 04: "В Ангра-Пеквэне простояли 6 дней без сообщения с берегом; из-за сильных ветров никак не могли скоро покончить с погрузкой угля. Оттуда пошли прямо на Мадагаскар; близко прошли мимо мыса Доброй Надежды. Дальше нас нагнал сильный попутный шторм, который продолжался три дня. Волны громадной высоты перекатывались через палубу юта (кормы), но нас качало сравнительно очень мало; зато крейсеры имели очень страшные размахи и совсем ложились бортами… Последнее время нас кормили довольно скверно; провизия, взятая из России, вышла; а с парохода-ледника нам давали наполовину испорченное мясо".

Броненосец "Александр III" на Кронштадтском рейде (1904 г.).

Nossi Be, 27 дек. 04: "Пришли сюда сегодня утром; соединились с нашими кораблями эскадры Фелькерзама, с теми, которые, пришли сюда через Суэц. Мы вышли сюда накануне Рождества. По дороге нас встретила "Светлана" и миноносцы, которые были посланы из отряда Фелькерзама. Они сообщили нам все печальные новости, между прочим и о взятии Артура, и о потоплении эскадры… По пути сюда мы праздновали Рождество. Была устроена елка из деревянных прутьев, обвязанных зеленой кожурой с кокосовых орехов; последнее время у нас не было сообщения с берегом, и потому мы не могли достать свежего дерева. Вчера команда устроила представление. Весело были разыграны малороссийские комедии. Несмотря на замкнутую жизнь, команда все-таки умеет веселиться. За все время нашего плавания команду ни разу не спускали на берег. Большим развлечением служат им две обезьяны, купленные в Либрвилле: они сделались теперь совсем ручными и очень забавными… С потерей артурской эскадры наши дела далеко не блестящи, но Рожественский не падает духом и очень торопится на Восток. Может быть, с его энергией и при известном счастье нам удастся прорваться во Владивосток… Последнее время мы ведем сторожевую службу, и я довольно часто хожу на миноносце на ночь в море. Идем без огней с заряженными минами. Ночью море фосфоресцирует светящимися пятнами и потому на расстоянии не знаешь, светится ли пароходный огонь или это светит само море".

30 дек. 04: "Вчера мы сделали очень интересную прогулку по острову: съехав в 6 часов утра на берег, пошли пешком на ванильные плантации одного француза, с которым мы здесь познакомились. Там мы прошли к речке, в которой водятся крокодилы. Большие крокодилы очень осторожны и при нашем появлении сейчас же скрывались под водой; мы видели только их спины, или же только одни всплески, которые они делали, отплывая от берега. Только одному X. удалось убить одного маленького крокодила. Мы гуляли по лесам; они здесь необыкновенно красивы, состоят из разнообразных, в большинстве случаев небольших деревьев в кустарников. Яркая зелень, много красивых птиц и бабочек. Доктор Б. поймал в коробку хамелеона, который привезен на корабль. В лесу хамелеон был светло-зеленого цвета, так что его очень трудно было отличить от листвы кустарника, на котором он сидел; когда же его посадили в коробку, он сейчас же сделался темно-бурым. В лесу мы нашли норы земляных крабов. При нашем свисте они вылезали каждый из своей норы и с любопытством слушали. Как только свист прекращался, крабы прятались обратно. Говорят, что здесь много змей боа, но они показываются только вечером. В полдень мы пошли обратно в город. Было страшно жарко (здесь теперь лето). Солнечные лучи падали совершенно отвесно и потому на дорогах не было никакой тени… На эскадре довольно много больных офицеров и матросов, не переносящих жаркого климата. Многих на днях отправляют в Россию. У нас на "Александре" все здоровы".

31 дек. 04: "Третьего дня задохнулись на "Бородине" в бортовом коридоре два машиниста-трюмных, а вчера стрелой для подъема тяжестей на "Урале" убило одного прапорщика и тяжело ранило лейтенанта. Будем надеяться, что новый год принесет нам больше счастья и удачи… Французы нас уверяют, что японская эскадра стоит в архипелаге Chagos в 1500 милях отсюда. Мы непременно пройдем мимо этих островов; и было бы хорошо, если бы встретились с ними; я очень верю в нашу эскадру и особенно в Рожественского. Будет ужасно, если мы его лишимся. Остальные два адмирала совсем на него не похожи и не внушают большого доверия. Здесь стоять нам очень спокойно, нет почти никакой охранной службы; она здесь излишня. Наши офицеры и даже часть команды днем на берегу: все отдыхают и набираются сил перед предстоящим походом, который обещает быть серьезным. "Александр ІІІ-й" продолжает считаться образцовым кораблем всей эскадры.

7 янв. 05: …"Чем дольше стоим у Мадагаскара, тем скучнее и томительнее становится наше бездействие. Хотелось бы скорее к развязке, хотя впереди нас ожидает масса препятствий и не так то просто будет добраться до Владивостока, особенно теперь, с уничтожением первой Тихоокеанской эскадры… Вчера сделали большую прогулку в горы на вершину одного из здешних островов. Вначале нас порядочно вымочило дождем; горная дорога сделалась очень скользкой; взбираться было трудно. Наверху мы прямо промерзли; развели костер, сушили свое платье и сапоги. Дорога чрезвычайно живописна, все время идет лесом, среди которого много густых зарослей, перевитых вьющимися растениями. С вершины горы чудный вид на весь остров Nossi-Be и на нашу эскадру.

18 янв. 05: Только что вернулись с моря: ходили на эволюции и практическую стрельбу всей эскадрой. Завтра рано утром опять идем в море. Эти ученья немного оживляют нас и вносят интерес в нашу однообразную жизнь на Мадагаскаре. Уже вторую неделю идут дожди, которые продолжаются целыми днями, с небольшими перерывами… Сидим без всяких известий из России. Адмирал получает много телеграмм, но их содержание не оглашается. Случайно получили французские известия, из которых узнали о беспорядках, происходивших в СПб. в начале января, но в очень краткой и неопределенной форме. Всем бы нам хотелось знать, что с нами решено делать, идем ли мы дальше на войну. Теперь только теряем время, и эта потеря вряд ли будет нам в пользу. Ужасно угнетающим образом действует эта неизвестность.

29 янв. 05:…"Жизнь у нас идет очень однообразно и тоскливо… Последнюю неделю усиленно занялись учениями. У нас образовался отряд из судовых миноносок, на которых мы целыми днями (с 7 утра до 6 вечера) ходим по рейду и готовимся к атакам"…

6 фев. 05:…"С приходом "Олега" определилось, что теперь мы на восток не идем и простоим здесь в ожидании третьей эскадры еще около полугода (!). Перспектива довольно грустная… Мы продолжаем почти ежедневно свои ученья на минных катерах, стреляем минами и производим ночные атаки".

2 мар. 05: "Наш уход внезапно решен, и завтра в полдень мы идем, как говорят — на Восток, но куда — не знаю. Это лучше, — скорее к развязке. Мы, очевидно, — последние силы в этой войне: на суше так все идет плохо, что вряд ли можно теперь рассчитывать на успех. Нам, конечно, не легко придется теперь, когда японский флот отдохнул после Артурской блокады, опять привел себя в боевой вид и теперь вполне приготовился к встрече с нами. Нам надо будет много счастья и удачи, чтобы достигнуть хороших результатов. Вся вера в энергию, настойчивость и способность Рожественского"…

Бухта Камран, 1 апр. 05: Благополучно добрались до Аннама, сделав в один переход и не заходя никуда 4.500 миль. Теперь осталось до Владивостока всего 2.500 миль. Говорят, что будем ожидать здесь третьей эскадры, которая должна придти через 2–3 недели. Переход был сделан очень удачно; по дороге в открытом море несколько раз грузились углем. Погода все время была прекрасная и потому не мешала нашим работам. Миноносцы шли до самого Малаккского пролива на буксирах транспортов и потому пришли сюда совершенно свежими. Адмирал проявляет большую деятельность. Организация эскадры им сделана превосходно; только благодаря его энергии, мы так удачно сделали этот большой переход, имея в эскадре 46 кораблей. Пришли сюда вчера утром, миноносцы протралили рейд и сделали промеры, после чего в бухту вошли транспорты; мы же (броненосцы) до сегодняшнего утра оставались в море в ожидании четырех угольщиков, которые пришли сюда прямо с Мадагаскара с одним из флаг-офицеров адмирала. Теперь мы вполне обеспечены громадным запасом угля, чтобы дойти до Владивостока. Проходя Сингапур, мы получили известие от нашего консула, что японский флот стоит у Борнео, а минный флот у Натунских островов. Мы проходили ночью в 60 милях от этих островов, но никто нас не тронул. Вообще за последнее время мы перестали верить в существование Японцев; самый удобный момент для их минной атаки был, когда мы выходили из Малакского пролива, и ночи были темные. Теперь же светит луна, а к приходу третьей эскадры будет новая. Адмирал страшно уверен в себе: еще на днях останавливались в открытом море для погрузки. Ночью мы ходим с отличительными огнями, всегда готовые к минным атакам. Правда, что с таким количеством транспортов трудно идти без огней. Немалую пользу приносят нам разведочные крейсеры, бывшие немецкие пассажирские пароходы; держась вдали от эскадры, они обо всем дают нам знать. Здесь организована большая ночная охрана рейда, а днем два крейсера уходят в море, чтобы следить за проходящими судами, которые могут набросать мин… Я очень доволен нашими делами и в восторге от адмирала; если мы доедем до Владивостока, чему я верю, то только благодаря ему. Удивительно, как у него все организовано и предусмотрено. Он сам страшно много работает и, кажется, никогда не спит.

Бухта Камран, 5 апр. 05: "Продолжаем стоять в здешней удобной бухте. Никто нас до сих пор не тревожит, имеем постоянное сообщение с Сайгоном, откуда нам привозят провизию и всякие необходимые для эскадры вещи… Насчет ухода пока еще ничего не слышно; занимаемся теперь всякими погрузками и разгрузками транспортов, возвращающихся в Россию… К нам на эскадру приехал из Киао-Чао лейтенант Кедров, флаг-офицер Макарова и Витгефта. Он рассказывает много интересного о бое 28 июля. Как оказывается, не мы, а Японцы потерпели поражение, которое не было понято Ухтомским; из-за его оплошности мы потеряли всю нашу артурскую эскадру. На нескольких японских броненосцах башни были уже заклинены и орудия у них не стреляли более; многие имели сильные повреждения, тогда как в нашей эскадре пострадал только один "Цесаревич", потерявший способность управляться из-за снаряда, попавшего в прозор боевой рубки. Ужасно досадно слушать такие рассказы. Что было бы теперь, если бы первая эскадра была во Владивостоке! Можно быть уверенным, что с нашим адмиралом ничего подобного не случится"…

Из Камрана от 8 апр. 05: "Французы сделали нам неприятный сюрприз, попросив нас выйти из бухты. Это очень расстраивает планы адмирала, тем не менее принуждены завтра выйти в море. He знаю, куда мы направимся, но теперь мы очень рискуем не соединиться с третьей эскадрой… Хотелось бы поскорее во Владивосток, где будешь чувствовать себя гораздо ближе к вам, если только мы не будем отрезаны от суши"…

Это письмо Григория Григорьевича было последним. В нем не проглядывает никакого беспокойства о себе лично, и как будто нет даже и тени предчувствия близкой опасности. A за месяц перед этим, когда эскадра уходила от Мадагаскара, когда ее пугали предстоящими в пути минными атаками Японцев, Г. Г. своей горячо любимой матери написал следующее краткое письмо:

"Милая мама! Завтра утром уходим на Д. Восток. He знаю, придется ли мне еще писать тебе. Поэтому прощаюсь с тобой и с папа и благодарю вас обоих за все хорошее, что вы для меня сделали, и за вашу любовь к моей жене"…

В бою при Цусиме 14 мая 1905 года, честно исполняя свой долг перед родиной, со всеми своими товарищами, со всем экипажем броненосца "Александр ІІІ-й" погиб кн. Григорий Григорьевич, 28-ми лет от роду. После него остались вдова и маленькая дочь-сирота, которая ни одной минуты не видела своего отца.

Только 18 мая пришла в Карачарово с газетами первая весть о Цусимском бое, как громом поразившая всех родных и близких Г. Г., заставившая болезненно сжаться сердца в тяжелом предчувствии…

Сведения о судьбе "Александра ІІІ-го" и его экипажа долгое время были крайне скудны, неопределенны, сбивчивы, противоречивы. Родные и все любившие Григория Григорьевича хватались за всякую возможность получить о нем какую-либо весть. Были разосланы телеграммы ко всем, кто мог иметь хоть какое-нибудь отношение к эскадре Рожественского и мог что-нибудь звать о судьбе "Александра ІІІ-го". Справлялись в СПб. в телеграфных агентствах, во французском посольстве, в морском штабе, и переживали ужасное беспокойство. Всюду был один и тот же ответ, — "о судьбе "Александра ІІІ-го" нет решительно никаких вестей". Казалось совершенно невероятным, чтобы все до единого погибли из всего экипажа броненосца. Убитые горем родители все еще некоторое время не теряли надежды, что Г. Г. подобран японскими рыбаками и находится в плену.

Морскому министру в Токио была отправлена телеграмма с запросом — "спасен ли князь Гагарин с броненосца Александр". Ha 4-й день пришел ответ: "Князь Гагарин до сих пор еще не спасен".

Во французском посольстве 26 мая на запрос дали такой ответ:

"Сегодня нам сообщено из Токио, что в Японии нет ни одного человека с броненосцев "Александр ІІІ-й", "Бородино" и "Наварин". Мне прискорбно говорить вам это, но это — правда. Японцы все еще подбирают плавающих на море, и потому пока не нужао терять надежды".

A. С. Суворин в Новом Времени написал 3 июня 1904 г. "Речи Бухвостова оказались пророческими. Эскадра погибла; "Алексадр ІІІ-й" сражался, как герой, и погиб со всем экипажем. Погибла вся эта симпатичная, мужественная молодежь, напоминавшая скорее взрослых детей, чем закаленных моряков, какими их хотелось бы видеть… Столько погибло, столько проливается слез, столько раздирающих душу драм! Спросите в главном морском штабе, какие трагические сцены он видел, какое молчаливое горе отцов и стонущее отчаяние матерей и жен"…

A 4 июня (через 3 недели после Цусимы) в Новом Времени появилось объявление, от имени офицеров гвардейского экипажа, об общей панихиде по погибшим с броненосцем "Александр ІІІ-й" в бою в Корейском проливе товарищам и сослуживцам.

В списке погибших офицеров был назван и младший инженер-механик, поручик Григорий Григорьевич Гагарин.

В первую годовщину Цусимского боя, 14 мая 1906 г. на фамильном кладбище[330], близ Карачарова, при церкви села Сучков, в память Григория Григорьевича поставлен крест из белого мрамора. На его нижней расширенной части высечено:

Князь Григорий Григорьевич Гагарин,

Поручик Инженер-Механик флота.

3 дек. 1876 — 14 мая 1905.

Погиб в бою за родину.

Могила его — Цусимский пролив,

Гроб его — броненосец "Император Александр III".

Многочисленные письма с выражением соболезнования и сочувствия, в течение целого года неслись к родителям.

Родной дядя Григория Григорьевича, бывш. директор Петербургского Политехнического Института, князь А. Г. Гагарин в своем письме сказал о любимом племяннике: "Он, чистый, умер за грехи нечистых!.. Боже, как мне больно, что погиб для России этот развитой и способный человек, этот милый, добрый мальчик!"

Из многочисленной серии других писем приведу здесь следующие наиболее яркие:

"С какими высокими чувствами он стремился на войну! Чтобы постоять за честь родной земли, он оставил свою беззаботную юность и только что открывшееся ему счастье семьянина; и все это, вместе с накопленными долгим трудом знаниями, он принес в жертву отечеству. Теперь он отдал ему свою молодую жизнь в числе других героев, сражавшихся до последнего вздоха"…

"Одним из многих достоинств, которыми обладал Г. Г. было мужество, соединенное со скромностью. Кажется, что и в судьбе его решающую роль сыграли эти качества, как в выборе специальной науки, так и в службе, бывшей прямым следствием этого выбора. He из-за мундира он служил, но серьезно, как всегда, отнесся к начатому делу. Бескорыстно и мужественно подошел он к кончине, без фраз и без ропота. Дай нам Бог побольше людей с его достоинствами!"…

"Благородное происхождение налагает свои обязанности. Григорий Григорьевич был живым воплощением этого прекрасного правила. Еще 15-летним мальчиком, на уроке теории словесности, на вопрос учителя: какими чертами можно охарактеризовать древнерусского князя? — он, не задумываясь, с твердым убеждением в голосе, ответил: — "Хороший князь водит свое войско на врагов и первый складывает свою голову на поле битвы. Вот это настоящий князь. А в мирное время он должен быть образцом для всех, чтобы никто на него пальцем не мог указать". Таким "хорошим, настоящим князем" был он сам. Этот древнерусский идеал он незапятнанным пронес через всю свою короткую жизнь, и осуществил его в своей смерти"…

В Карачарове долго не могли примириться с происшедшим. Все казалось, что это — ужасный кошмар, который должен кончиться, что это слишком несправедливо и неестественно.

Настроение обитателей Карачарова прекрасно и верно отразилось в следующем стихотворении, которое посвятил памяти Григория Григорьевича один из его бывших учителей Н. А. Флёров:

Как много пало их в далеком, чуждом море, —

Любимых, любящих, веселых, молодых!

Их окружил злой враг, и смял в неравном споре,

И торжествующий в пучину бросил их.

И между ними ты, — наш Гриша милый!

Нечаянная весть о том, примчавшись к нам,

Нас в сердце самое жестоко поразила,

И раны той не исцелить годам.

He знаем мы, когда и как погиб ты, бедный:

Шимозой ли сражен, мгновенно ты угас?

Слабел ли медленно в борьбе с волной победной?

Что передумал ты в свой страшный смертный час?

И бездыханного тебя мы не видали…

У храма сельского, на кладбище родном,

В могилу свежую земли мы не бросали…

Вдали, на дне морском, ты спишь последним сном!

С раскрытою душой, с тревогою сердечной,

Мы не придем туда, где милый прах лежит:

В безвестной глубине, храня покой твой вечный,

Угрюмый мрак тебя ревниво сторожит.

А в Карачарове, где дом ты кинул отчий, —

При блеске солнечном, в погожий летний день,

В вечерних сумерках, в прохладе тихой ночи,

Витает предо мной тоскующая тень.

Сижу ль над Волгою в раздумье, — рядом

Co мною на скамью садишься ты подчас,

Простор полей родных окидываешь взглядом

И говоришь, вздохнув: "Как славно здесь у вас!"

По парку ли иду, один с моей мечтою,

Под сводами дерев, где мягче солнца свет, —

Мне чудится, что там, заросшею тропою

Навстречу близится знакомый силуэт.

И вот уж ты со мной: весь, как бывало, в белом;

Открытый умный лоб, взор честный и прямой,

И столько доброты в лице бесстрашно-смелом,

И столько бодрости и силы молодой.

И долгий разговор тогда с тобой веду я,

To философствуя о пользе жертв святых,

To на изменников отчизны негодуя,

Что предали на смерть тебя и всех других…

Когда мы в комнатах семьей сойдемся дружной,

В молчанье ль тягостном вокруг стола сидим,

Беседу ли ведем с беспечностью наружной, —

Мы помним о тебе, мы без тебя грустим.

И если иногда, души скрывая муку,

Смеемся громко мы иль спорим горячо,

Незримый входишь ты и дружескую руку

Кому-нибудь из нас положишь на плечо.

И это тайное твое прикосновенье

Подавит звонкий смех, речь тихо оборвет,

В лице немой тоски проглянет выраженье,

И сдержанной слезой туманный взор блеснет.

Природа ли пленит нас дивной красотою,

Поет ли нежную мелодию рояль,

Семейный праздник ли придет своей чредою, —

Co всякой радостью свита у нас печаль…

Печаль, что нет тебя, тоска, что ты не с нами,

Что жизнь прекрасная оборвана так вдруг,

И ты на веки взят холодными волнами,

Наш милый сын, наш брат, супруг, отец и друг…

Счастливый, радостный, и юный, и здоровый,

С такою ласковой и чуткою душой,

К труду полезному для родины готовый, —

Исчез!.. Зачем?.. За что?.. Где ж разум мировой?

"Нет! мы обмануты" порой хочу сказать я:

"Неправды на земле не может быть такой!

"Ты не погиб! ты жив! и скоро к нам в объятья

"Вернешься снова ты, любимый, дорогой!"