ИНЖЕНЕР-МЕХАНИК Александр Михайлович ПЛЕШКОВ

"Он был любим матросами за его всегдашнее огромное присутствие духа, не покидавшее его даже и в самые тяжелые минуты и весьма ободрившее в бою оробевшую было команду кочегарни"…[331]

ПЛЕШКОВ, A. М., родился в Москве 16 августа 1880 г. Его родителей давно нет уже более в живых. В семье, среди многочисленного состава ее, A. М. пользовался общей любовью. Во время войны многие из сестер и братьев состояли с ним в непрерывной и живой переписке. Все они скорбели душою даже и о том временном, как тогда казалось, удалении Александра Михайловича из семья. Нечего и говорить, во что обратилась эта скорбь, когда пришли известия о катастрофе под Цусимой…

Подготовка A. М. к школьной жизни происходила в семье и шла не особенно удачно. С одной стороны A. М. развивался довольно медленно, а с другой и у самих руководителей не было в этом трудном для них деле большого опыта.

В 1889 г. A. М. по экзамену поступил в 1-й приготовительный класс Александровского Коммерческого Училища. В этом классе он застрял на два года. Но затем способности A. М. начали быстро развиваться; а при окончании курса он уже получил большую золотую медаль. Это было в 1898 году. В том же году он держал конкурсные экзамены сразу и в Московском Инженерном Училище, и в Московск. Императ. Технич. Училище. Готовился к этим экзаменам A. М. вполне самостоятельно без посторонней помощи. Конкурсные экзамены были сданы им удачно в обоих учреждениях, но A. М. предпочел И. Т. У-ще, где в это время учился его старший брат.

A. М. был отличным товарищем и сохранил по окончании школы дружеские отношения со своими однокурсниками как по Алекс. Коммерч. Уч., так и по Техническому Училишу.

Вспоминая студенческие годы жизни A. М. Плешкова, один из его товарищей сообщил мне следующее:

"А. М. был одним из лучших моих друзей. Молчаливый, как бы ушедший в самого себя, он почти никогда не принимал участия в наших товарищеских разговорах о литературе, искусстве, театре, и производил сначала впечатление большого нелюдима. Но когда мы ближе узнавали его, то приходили к заключению, что первое впечатление ошибочно. Для всех нас, обращавшихся к нему за какой-либо помощью, — касалось ли дело разъяснений по проектам или денежных затруднений, A. М. был настоящим и бескорыстным помощником и всегда проявлял к нам деятельное и сердечное отношение. Его работоспособности мы удивлялись немало: неизменно с 8 час. утра, а иногда и раньше, он первым приходил в чертежную, а уходил из нее последним. Всего себя он отдавал только науке; развлечений для него как бы не существовало: его бывало, не заманишь ни в театр, ни в ресторан, хотя иногда нам и хотелось бы это сделать, чтобы развлечь заучившегося товарища, который и вечером не давал себе отдыха. Если вопрос касался науки, A. М. был неутомимым и мог объяснять, производить расчеты и спорить сколько угодно. Когда началась война и начали приходить известия о неудачах русского оружия, его это сильно волновало. Всегда молчаливый, тогда он с негодованием отвечал нам на все наши суждения, неблагоприятные для русских. Поступить во флот его заставило искреннее желание принести ему и общему делу посильную пользу".

Другой наш товарищ дополняет эту характеристику в следующих словах:

"А. М. представлял собою образец кроткого, умного, благородного и занимавшегося науками студента. Последний год пребывания. в Т. У., когда надо было налечь на проекты, A. М. к 9 ч. утра всегда был уже в У-ще за чертежной доской и усердно работал до 8 ч. веч. Завтрак, прогулка на свежем воздухе и обед отнимали у него очень короткое время. Своей необыкновенной старательностью он невольно заставлял подтягиваться и соседей. Все работы A. М. в у-ще во проектированию отличались серьезностью, выдержкой и обдуманностью. В мастерских и лабораториях A. М работал также со свойственными ему аккуратностью и добросовестностью. Там, где велись занятия в группах, он был всегда одним из самых надежных участников в общей работе; за чужие спины он никогда не прятался и таких недолюбливал… И. Т. Училище Александр Михайлович очень любил и нередко выражал нам, что года, проведенные в У-ще, он считает и всегда будет считать лучшими годами своей жизни…

До войны A. М., как и многие другие молодые люди, не обладающие воинственным настроением, не особенно расположен был к отбыванию воинской повинности в строю. Но когда началась война A. М. и его товарищи-однокурсники пришли к убеждению, что при таком положении дел всякое уклонение от военной службы было бы не честно. Затем мало-помалу стало для всех очевидно, что исход войны в ту или другую сторону может выясниться только на море. Тогда и A. М., и многие товарищи его по выпуску решили поступить во флот, где полученная ими техническая подготовка лучше всего могла быть использована.

С первых же шагов на месте своего служения во флоте A. М. был неприятно поражен: там он совсем не встретил той живой, сознательной работы, которую он надеялся видеть, которая могла бы увлечь его и заставить его отдать ей всего себя. Мало культурная и мало серьезная среда, в которую он попал, с ее мелкими, узенькими и подчас низменными интересами, с ее интригами и происками, с ее во многих случаях только внешней, показной порядочностью, — такая среда сразу ошеломила его, еще не утратившего свои нравственные идеалы, невольно заставила его брезгливо отойти от нее в сторону и ограничиться только минимальным, неизбежным числом пунктов соприкосновения с нею. Это обстоятельство доставляло Александру Михайловичу, с его чуткой, неиспорченной душой, неисчислимые нравственные страдания и обрекало его по временам на полное одиночество. Горько и тяжело читать письма A. М. в его семью, где он касается этой неприглядной стороны его новой жизни…

Служба A. М. во флоте началась с 22 июня 1904 г., когда он был определен сначала "вольным механиком" на крейсер "Аврора". Ровно через 2 месяца после этого состоялось зачисление его в офицерский корпус инженер-механиков. В водах внутреннего плавания ему пришлось пробыть более 3 месяцев. Оторванный от семьи и лишенный всякого культурного общения с людьми, A. М. сильно заскучал; в это время его единственным удовольствием было поддерживать общение со своими братьями и сестрами. В еженедельных письмах A. М. к родным содержится между прочим весьма много интересного фактического материала, обрисовывающего физическое и моральное состояние нашей эскадры как в последние месяцы ее сборов перед отплытием на войну, так и во время самого плавания. Все эти письма любезно были предоставлены в мое распоряжение родными A. М., чтобы сделать из них выборки, представляющие более общий интерес.

(Портрет изображает его в студенческой тужурке. Портрета в морской форме, хорошо исполненного, у родных не оказалось. П. X.)

В письме от 27 июня 1904 г., с крейсера "Аврора" содержатся между прочим такие данные:

"Когда я сюда приехал, на внешнем рейде находились пока еще только крейсеры "Дмитрий Донской" да "Аврора". Остальные же корабли все еще чинились и достраивались, кто в гавани, кто-в доках. Только 20 июня появились рядом с нами сначала "Бородино", потом "Александр ІІІ-й"; затем "Адм. Нахимов" и "Наварин"…

От 28 июня 1904 г., с "Авроры":

"Для офицеров — здесь харч хороший, обильный, нередко с деликатесами. Солдат же кормят неважно, но не потому, чтобы давали на них мало… Одеты матросы в рабочее время бывают так скверно, что весьма напоминают собой арестантов. Нижние чины все время проводят в работе, поднимая шлюпки, баркасы, занимаясь эквилибристикой по мачтам, трапам и т. п. Зуботычины в это время идут своим чередом"…

В письме от 3 июля 1904 г., с "Авроры" читаем следующее:

"Устроился довольно сносно. Попал на крейсер постройки Франко-русского завода. Он должен был бы ходить со скоростью до 23 узлов, но больше 19 узлов не получалось. Наш корабль пойдет на Д. Восток, как разведочное судно; но оно не бронировано, а цели для вражеских снарядов на нем много… Машины пускают в ход через 4 суток на пятые, когда выходим в море для ночного дозора… Попал в общество, довольно легкомысленное; никто ничего не читает, даже газет; за исключением немногих женатых, все, не исключая "батьки", говорят и думают все об одном и том же… Да оно и понятно: дела почти никакого, а кормят прямо, как на убой… Теперь появились на рейде еще "Ослябя" и "Светлана". "Везде все что-нибудь да переделывают"…

В письме от 8 июля 1904 г.:

"Любопытно распределяется мое морское довольствие — 48 р.: из них 40 р. приходится платить в кают-компанию за стол; прямо досадно платить такую большую сумму денег за одну еду; затем идут 1 р. 86 к. — вестовым, 5 p. - на содержание оркестра, 20 к. — за пользование ватер-клозетом (гальюнщику); потом делают вычет на усиление флота и 20 к. — на церковь. Несколько копеек, впрочем, выдается и на руки… Но это бы ничего. А вот скверно, что очутился в среде людей, нравственный облик и пошиб коих мне так мало симпатичен. Живу только вашими письмами… Раньше много слыхал о молодцеватости матросов; но здесь был поражен арестантским видом команды; одеты почти всегда страшно грязно; лица бледные, одутловатые, нередко прямо с идиотским выражением; работают минимум с 5 ч. утра до 8 ч. вечера; праздники мало отличаются от будней; не всегда бывают и церковные службы; наоборот, иногда тут работают еще больше. На пищу слышны жалобы… На "бережишко" их спускают редко. От лейтенантов и особенно мичманов слышна только ругань, кончая тяжеловесной извозчичьей бранью. Некоторых вахтенных офицеров я не могу себе иначе представить, как только сплошь изрыгающими мерзкую ругань. Выражение идиотизма в лицах у матросов я склонен объяснить забитостью команды… Нашей "подводной", т. е. машинной, команде живется лучше; там отношения к ним не хуже, чем где-нибудь на фабрике или заводе, если не лучше; но верхнее начальство часто самоуправствует, вызывает их еще и для своих работ наверх, ставит на вахту к орудиям и т. п. По роду своей службы мне приходятся все время контролировать работу. В силу своего характера я, конечно, ругаться не в состоянии, и с этой стороны чувствую себя совершенно неподготовленным. Один механик мне прямо давал совет — зевающих и неисправных "брать за шиворот и тыкать носом", как это у них принято… При попытке ближе ознакомиться с трубопроводами, механизмами, мне дали еще совет, что напрасно я это делаю, не убедившись, оставят меня или нет на "Авроре", где — уже полный комплект механиков"…

В письме A. М. от 7 июля 1904 г. читаем следующее:

"Личное мое желание — не ехать на "Авроре". Это значило бы идти под верный расстрел: брони на ней нет никакой; машины и котлы "защищаются" только углем по бортам; артиллерия слабая, — пулеметы и пушки в 1 1/2 и 3 дюйма; а 6-дюймовые наши пушки (их восемь) стреляли в последний раз, кажется, в прошлом столетии; а теперь из них не было даже и холостых выстрелов. Все только чистят, моют, красят, прикрывают чехлами"…

В письме от 8 июля 1904 г.:

"По своим наклонностям публика для меня здесь совершенно неподходящая. Ближе других сошелся с "батькой"; да и то — больше потому, что не мог сразу перейти к состоянию душевного одиночества… На днях видел, как провели на буксире подводную лодку "Protector", купленную в Америке. Ее выводят в море, почти каждый день для упражнений с ней"…

В письме от 16 июля 1904 г.:

"Вчера на "Светлане", стоящей рядом с нами, упал с борта один матрос и пошел ко дну; спускали водолазов, но упавшего не нашли; произошло это во время мытья борта. Работа матросов, как поломоек, процветает лучше всего. При развитии таких работ офицерам и спокойно, и собачиться можно вволю"…

В письме от 21 июля 1904 г. с "Авроры".

"Гигиеническая обстановка неважная. Крейсер новый, а тараканов-прусаков масса; ползают они в невероятном количестве по всему кораблю, — и в каютах, и даже в машинном отделении. В некоторых каютах развелись еще муравьи"…

В письме от 25 июля 1904 г.:

"Вчера в 1-й раз увидал на корабле офицера с книгой в руке, но и та оказалось… Боккачио. Все интересы офицерства сосредоточились в узеньком-узеньком круге: дамы, выпивка, сплетни, разносы ("фитили") от начальства, приказы первой очереди и повторные… Котлы у нас хорошие, системы Бельвиля, а машины неважные, стучат, греются, приходится постоянно охлаждать водой даже и на коротких переходах… На "Орле" еще только заканчивают ставить машины; a у нас уже готов и беспроволочный телеграф, и стрелы Темперлея для погрузки угольных мешков; осталось устроить вентиляцию… А вот зачем зовут нас броненосным крейсером, не знаю; брони у нас никакой нет. Машины и котлы под защитой слоя каменного угля, и только средняя часть корабля отделена от кормы перегородкой из тонкого котельного железа"…

В письме от 31 июня 1904 г. из Кронштадта:

"Собирались уходить 2 августа чуть не к Либаве, а теперь опять отложили… Будут ходить в Биорки, маленький финляндский городок, для минной и артиллерийской стрельбы… Co всех сторон слышу: — "Что вы за человек, раз не пьете, не курите, не…?…" Благодарю Бога, что у меня все-таки есть хоть одна слабая точка соприкосновения со здешними обитателями; это — музыка"…

В письме от 1 августа 1904 г. из Кронштадта:

"Наконец, сегодня Рожественский поднял свой флаг на "Князе Суворове", но выход эскадры для учения опять отложен дней на пять… Из каюты в каюту меня переселяют уже в 3-й раз. Делается это из-за прибывающих на корабль новых мичманов. Какая все это зеленая молодежь, и какая у них гордость, какое самомнение! И вот в этих-то руках будет до некоторой степени судьба нашего отечества!.."

В письме от 5 августа 1904 г. читаем следующее:

…"Грозит отход эскадры, отход "куда-то"; все наши офицеры ударились в отчаянный пессимизм. Если пошлют теперь нашу эскадру, то пошлют ее на верный убой… Относительно отхода эскадры — ничего определенного, — только слухи, масса слухов, разноречивых и подчас нелепых… Вчера вечером ваш судовой состав обуяла паника. Дело вот в чем. Рангоутное судно "Генерал-Адмирал", плавая у Балтийского порта, на днях ночью заметило 3 миноносца с угольщиком-транспортом. Пробираясь по морю во тьме ночной, вели они себя очень подозрительно и на опознавательные сигналы не отвечали, что и было занесено в вахтенный журнал "Г-А". Подозревают, что это японские суда. Поэтому сделано распоряжение — бдительнее держать караулы, заряжать орудия на ночь боевыми снарядами, а не холостыми, как ранее. Все это показывает, какое у нас царит здесь настроение… Сплю на крейсере "Аврора" над 80-ю пудами пироксилина"…

От 6 и 7 августа 1904 г. с крейсера "Аврора":

"Все еще стоим в Кронштадте. По слухам скоро пойдем в Ревель для артиллерийской и минной стрельбы. Это было бы очень полезно, a то здесь вздумали пострелять для практики в прицел, и вышло прямо неудачно. Стреляли из пушек ружейными патронами и вкатили несколько раз в один из фортов, оттуда прислали жалобу, и пришлось это "учение" прекратить… Еще вздумали пострелять минами с парового катера; выпустили одну, а она взяла да и зарылась в дно морское, — да так глубоко, что ее насилу вытащили водолазы… И все в этом роде. To упустят что-нибудь в море, а потом хороводятся целый день с водолазами, канатами и проч.; то шлюпки столкнутся одна с другой, и обе их посылают чинить в порт и т. д… Читаем в газетах, как наших бьют на Д. Востоке, — особенно эскадру, и становится грустно. Настроение у всех офицеров теперь прескверное, так что мое да батькино, пожалуй, будут еще самые бодрые. Наш батька меня просто поражает своей воинственностью…[332] Всех смущает состав нашей эскадры. Лучшую часть ее составят 4 новых броненосца и крейсер "Олег". Но они, ведь, только что построены, в настоящем плавании не испытаны, не говоря уже о том, что все орудия у них еще "целомудренны". Остальная компания… Но лучше о ней и не говорить".

"Относительно команды мнения своего я не изменил еще; она и до сих пор производит на меня угнетающее впечатление своим видом. Ты[333] пишешь, что видел нечто другое. Это другое бывает и у нас. Приезжай в праздник часов в 5 веч., когда все убрано, вычищено, и команда отдыхает. Ты увидишь тогда поразительную идиллию: на средней части палубы играет оркестр, две-три пары матросиков "шерка с машеркой" выплясывают польку, венгерку, па-де-катр при общем хохоте собравшейся кругом толпы матросов. И я впервые также подумал, что весело тут живется. За два месяца эту идиллию можно было однако наблюдать ровно два раза, не более полтора часа каждый раз. Но за это же время я успел уже видеть одно наказание розгами; а поставить на 4 часа (под ружье или так), — это считается почти за ничто… На еду была заявлена командой уже несколько раз коллективная претензия командиру во время его обычного праздничного осведомления у матросов: — "Нет ли претензий?" Одним словом, не благоденствует наша низшая команда. Батька утверждает, что тут случилась просто описка, и что надо было бы читать "нищая команда"…

"Хотелось бы перебраться с нашего "пассажирского парохода" на другой корабль, более надежный; ходил в штаб, но там… нужна протекция, протекция и еще раз протекция".

В письме от 14 и 15 августа 1904 г.:

"Вышли из Кронштадта 12 августа в 5 час. утра "шаечкой": 5 крейсеров, 5 броненосцев и 9 миноносцев; шли очень медленно, по дороге делали всякие перестроения. Все бы сошло благополучно, только вот сконфузилась наша "Аврора": в машине загорелся один из двух главных подшипников; из двух машин пришлось идти на одной и очутиться уж не во главе всей компании, как вышли, а в ее хвосте. Ночевали в Биорке. Ночью миноносцы и катеры открыли отчаянную пальбу по несчастным чухонским парусным судам, шедшим с контрабандой; одни стреляли холостыми зарядами, а другие и настоящими; длилась эта пальба почти всю ночь… На другой день было ученье с минными катерами. Опять все мины утопили и возжались с водолазами. Пошли дальше 14 августа; 15 пришли к Ревелю. На этом переходе мне назначали в заведование кормовую, рулевую и шпилевую машины"…

От 30 августа 1904 г. с "Камчатки".

"Я переведен на транспорт-мастерскую "Камчатка". Состою здесь помощником старшего судового механика. Кроме меня, здесь еще есть два младших механика: один (лет 50–55) заведует беспроволочно-телеграфным делом на всей эскадре, а другой — мастерскими. Дали мне в заведование машинное и котельное отделение, и опять я очутился в Кронштадте. При испытании одна машина сильно поломалась[334]. Когда ее починят, будет 2-я проба, a там — и в Ревель… На пробе "Камчатка" дала 13,5 узлов вместо обещанных 12; но и с этим от Японца все равно не удерешь"…

Транспорт-мастерская "Камчатка".

"На этом транспорте-мастерской я назначен в заграничное плавание. Под началом у меня будет 2 прапорщика запаса. Дали мне уже отдельную каюту. Наш заводик пойдет в поход вместе с эскадрой; на нем есть столярная мастерская, слесарная, литейная, кузнечная, паяльная и проч".

"Камчатка" строилась, как транспорт для армейских войск, который должен был свершать рейсы между Россией и портами Д. Востока. С таким именно расчетом корабль и был выстроен; но после начала войны его решили переделать в транспорт-мастерскую для эскадры. Но и после переделки "Камчатка" продолжала оставаться больше транспортом, чем мастерской: здесь на лицо громадные помещения для команды, масса кают и в то же время скученные, низкие помещения для мастерской. Расположение станков пришлось сделать совсем не так, как это следовало бы, a соображаясь только с размерами готового помещения: большие станки оказались поставленными довольно далеко от люков, и поэтому все громоздкие вещи надо было туда и назад волочить по тесной и низкой мастерской".

"В кузнице — небольшой паровой молот, вальцевый станок для выгиба котельного железа, паровые ножницы для обрезки котельного и др. железа. Лучше других все-таки слесарная мастерская; а литейная и кузнечная слишком тесны, работать в них можно с очень большой осторожностью только в тихую погоду; a в качку здесь будут одни только несчастья, — ожоги, обливание металлом и т. п. На корабле 150 вольнонаемных рабочих, кроме 280 чел. матросов. Корабль "вооружен" восемью 2-дюймовыми пушками; и в бой, нужно думать, он не пойдет"…

В письме от 3 сентября 1904 г.:

"Снял свою студенческую тужурку и надел морскую форму, но чувствую, что "морским волком" никогда не буду".

Из письма от 13 сентября 1904 г.:

"До чего отвратительно все сделано. Прочности у всего хватает ровно настолько, чтобы продержаться до осмотра комиссией. Одна за другой начали лопаться паровые трубы, а на днях отлетел кран у главного паропровода, и оттуда начал хлестать пар под полным давлением. Машины и котлы были сданы спешно, и теперь с ними масса возни. К тому же и команда машинная и кочегарная очень неопытны. Недоразумений не оберешься. Вчера во время 8-часового перехода упускали уровень воды в котле два раза".

Из писем от 16 и 20 сентября 1904 г.:

"Сейчас идут проводы "Камчатки". Масса гостей, и все здорово "набодались". Пьяное офицерство ведет отвратительные сцены с матросами. Как эти господа могут строго требовать с людей работы, когда у них же на виду они сами ровно ничего не делают; ночи кутят, а днем поправляются для новых кутежей… Выяснилось, что буду получать во внутреннем плавании 141 p., а в заграничном — 240 р… Чем ближе знакомлюсь с котлами и машинами, тем яснее вижу, что заводы, которые их ставили, стремились только поскорее от них отделаться. Устроено все "на живую руку", и… в конце концов все было принято. В кают-компании между тем появились вещи (идет перечень их), купленные на деньги, которые были получены в виде "премии" с заводов-поставщиков. Я уже поднимал вопрос, чтобы эти деньги обращены были лучше на исправления недостатков в машине и в котлах; но все как-то пропустили это мимо ушей… Начиная с командира судна и кончая последним гальянщиком, все работают на Царя-батюшку "спустя рукава"… Уходим в Ревель 22-го".

Из писем от 2 и 4 октября 1904 г.

"На переходе из Ревеля в Либаву три котла из шести потекли настолько, что пришлось их выключить; вода совсем в них не держалась и уходила… При малейшем волнении нас так и треплет. В 10 1/2 ч. утра вышли из Либавы на Д. Восток. Нас сопровождает немец-лоцман. Придется проходить через узкие проливы. Нанято много коммерческих пароходов, крейсирующих вдоль берегов этих проливов. Они ведут дозорную службу вместе с датскими миноносцами".

В письме от 15 октября 1904 г. из Танжера читаем следующее:

"До Скагеррака шли благополучно. Здесь же под вечер 7 октября броненосец "Бородино" вынужден был открыть огонь по трем лайбам[335], которые лезли на эскадру, невзирая на предупреждение. Снаряды перелетали как раз через нашу корму и не особенно далеко от вас падали в воду. Ночью ждали нападений и… вдруг раздался страшный треск и грохот. Оказалось, что мы на всем ходу столкнулись с лайбой и переехали ее, а она своими мачтами кое-что порвала и перепортила нам. На следующую ночь мы были атакованы со всех сторон миноносцами. Ночь была тихая, лунная; и все, кто из нас видел эти суда, говорят что это, несомненно, были миноносцы. Мы шли в компании с "Авророй" и "Донским", но от них как-то отстали. Часов с 8 веч. начали к нам приближаться какие-то огни. Им дали сигнал: "не приближаться"; они ответили опознавательным сигналом прошлой ночи и настойчиво продолжали к нам приближаться. "Камчатка" дала полный ход и начала маневрировать. Подозрительные суда все теснее окружали нас. Пробили "минную атаку" и открыли огонь по миноносцам. Пришлось безвыходно пробыть в кочегарке часов 16. При первых же выстрелах, когда я переходил из одной кочегарки в другую, часть кочегаров перетрусила и разбежалась. Тогда я поймал несколько человек небоевой смены и заставил их стоять, пока не найдутся сбежавшие. Большая часть моей боевой кочегарной смены до того обалдела, что у них опустились руки, и они перестали подбрасывать уголь в топки. Первые две атаки миноносцев были между 8 и 12 час. ночи[336], а третья — около 2 час. утра. Невзирая ни на что, пар мы подавали исправно. При первых же наших выстрелах я сначала почувствовал себя скверно, но быстро оправился, считая предстоящую смерть неизбежной… С верхней палубы несколько человек видели, как один миноносец, увивавшийся за нами под кормой весьма близко, выпустил один раз мину из верхнего надводного аппарата нам под корму, но удачное маневрирование спасло "Камчатку" от гибели. С нашего корабля было сделано 296 выстрелов, и под утро миноносцы оставили нас в покое… Как мало ценят "Камчатку", это обнаружилось в 1-й же наш переход. По беспроволочному телеграфу мы дали знать адмиралу, что мы окружены миноносцами, что мы вступили с ними в бой и находимся там-то; но никто не потрудился придти к нам на помощь, а сопровождавшие нас раньше крейсера разыскали нас только через сутки"…

В письме от 15 ноября 1904 г. из Либрвилля (на зап. берегу Африки, 30° сев. широты от экватора) читаем следующее:

"От Немецкого моря до Танжера нам приходилось пробавляться одной солониной, да и то не совсем доброкачественной… В Танжере простояли целую неделю, шел усиленный ремонт машин и котлов, погрузка угля".

От 27 и 29 декабря 1904 г. из Helle-Ville на Мадагаскаре:

"Перед мысом "Добрый Надежды" трепало нас отчаянно и долго. Боялись опрокидывания "Камчатки". Накренялась она много раз до 35°, а ее предельным креном считают 42°. При таком крене столы и вся мебель срывались с места из ячеек, в которых находятся их ножки; пришлось укрепить их канатами. Почти вся посуда у нас перебилась, поломалась… С котлами опять возня. Хорошо еще, что с командой поставил себя хорошо; взаимно довольны друг другом".

Из письма A. М. от 1 января 1905 г. из Нози-бея заимствую следующие строки:

"Перед самым Мадагаскаром у нас вышла неприятность с углем. Из угольных ям пошел отвратительный уголь немецкой доставки. Пар сразу сел. Мы отстали от эскадры, а раньше все шли от самого Танжера впереди даже адмирала. Пошла в ход сигнализация корабля с адмиралом. Наш командир попросил позволения выбросить 150 tn. этого угля за борт, чтобы добраться до лучшего. В ответ на это адмирал дал сигнал: "Не выбрасывать ни одной тонны угля, а выбросить за борт злоумышленника". Кого он здесь разумел, неизвестно. Подобные казусы и сигналы случаются нередко. Мое личное убеждение, что мы идем под начальством… больного человека… Английских газет читать невозможно; там идет непристойное глумление над нашим адмиралом. За расстрел рыбаков под Гуллем его называют прямо… (не хорошо). Рождество думали простоять на якоре, но не удалось; пришли тревожные вести; ждут нападения адм. Камимуры… "Светлана" с 2 миноносцами гонялась за подозрительными судами и осматривали их. Большинство из них оказалось впрочем нашими же угольщиками, которые шли на нашу прежнюю стоянку… В праздник ели скудно, т. к. припасы у нас вышли все"…

От 5 января 1905 г. из Helle-Ville:

"Место очень лихорадочное. После дождя воздух становится так влажен, что прямо душит, как пар. Расслабляющая жара. К стыду нашему, должен констатировать факт бегства с нашей эскадры на Мадагаскаре массы офицеров и команды, списывающихся якобы по болезни. Большинство из них симулянты. У нас, напр., списан один лейтенант… из-за морской болезни!.. А плавал еще этот человек когда-то на миноносце".

Из писем от 22 и 24 января 1905 г. из Helle-Ville:

"На днях эскадра уходила в море для эволюций и стрельбы. Вдруг у нас улавливают такую беспроволочную телеграмму с адмиральского корабля: "Донской", сообщите число раненых и убитых"… Нас это очень удивило тогда; а дня через два узнали, что во время стрельбы это "Суворов" вкатил в "Донского" шестидюймовым снарядом, поранившим около 10 человек… Наш заводик приносит свою долю пользы. С самого утра к нам начинают подходит одна шлюпка за другой с разными поврежденными частями машин, котлов, трубопровода. Жаль только, что это иногда обращает наш корабль в какой-то постоялый двор. На днях так перепились, что N (высокого ранга офицер) пустился плясать "русскую", a затем заплетающимся голосом преподнес всем тост за адм. Ypiy!..[337] Но все были уже невменяемы, и это обошлось без последствий".

Письмо от 31 января 1905 г., - открытка с видом бухты Нози-бея и величавого силуэта гор Мадагаскара. Приписка гласит: "Вид хорош, но не глядели-бы мои глаза на него; мною начинает, кажется, овладевать тоска по родине"…

Из письма A. М. к его брату от 5 февраля 1905 г.:

"Не беспокойся, к алкоголю меня совершенно не тянет, и подражать окружающим я не собираюсь… На днях был здесь наш техник N. Меня обижает, что он не верит в нападение неприятельских миноносцев на нашу "Камчатку" в Немецком море. Рыбачьи суда я видел и ранее, и на следующую ночь; но совсем не то, что все мы видели в ночь с 8 на 9 октября".

Для лучшего разъяснения этого последнего вопроса во 2-м издании книги, мне была доставлена засвидетельствованная копия с письма, которое 2 ноября 1904 года г. из Дакара своим родным было отправлено мичманом A. В. Аристовым, погибшим в бою на транспорте "Камчатка". Своим серьезным служебным отношением к делу этот мичман настолько выделялся среди остального офицерского персонала транспорта, что командир даже и ночью вполне спокойно оставлял его одного на вахте, поручая только в случае серьезной надобности его разбудить. Таким доверием командира, кстати сказать, не пользовался на этом транспорте ни один из гг. лейтенантов!.. В письме этого мичмана содержатся между прочим следующие строки:

"В тумане ночью в Немецком море мы потеряли из вида эскадру и шли одни. В эту ночь около нас все время вертелись подозрительные суда. Ход у них был очень большой, так как они нас обгоняли свободно. Ясно были нам видны очертания миноносца. Один из них забежал вперед и затем пошел нам навстречу, желая по видимому, пройти как можно ближе к нам. По нему мы открыли огонь, а сами свернули в сторону, чтобы иметь его за кормой. Тогда он оказался от нас в очень близком расстоянии и был хорошо освещен прожекторами. Ясно было видно, как несколько наших снарядов разорвались на этом миноносце. По нему все время стреляли. Он круто повернул и ушел назад. Это было уже ночью; а перед этим сейчас же после захода солнца какой-то пароход несколько раз прошел мимо нас, видимо осматривая. После этого, скрываясь за горизонтом, он делал какие-то вспышки своими фонарями. Потом вот появились эти миноносцы; их подходило к нам два. Очертания второго были менее ясны; но никто из нас не сомневался, что и второй был миноносец. Он летел на нас полным ходом, когда мы в него стреляли; но потом однако не выдержал я повернул обратно".

Из письма A. М. от 18 февраля 1905 г.:

"Началась очистка подводных частей судов от ракушек и водорослей. На эту работу посылают водолазов с нашего транспорта с одним из механиков. Через 3 дня на 4-й нам приходится по очереди заниматься этой скучной работой; водолазы же охотно идут на нее, т. к. за каждый спуск, хотя бы меньше часа, они получают рубль золотом; а за спуск меньше 2 часов, хотя бы 1 ч. 5 м., им платят по 2 рубля золотом… На днях был на "Орле"; посмотрел, как живут на броненосцах и не позавидовал. Всюду грязь, теснота, жарища. Одно только утешение — это броня да башня. Везде, где только можно, понапихан уголь в мешках. В сравнении с броненосцем у нас палуба все равно, что Невский проспект; у нас есть где и погулять, и поездить на велосипеде. Только полубак у нас завален всякими трубами, балками, валами, шестернями, которые привозят к нам для исправления. Здесь же стоят у нас и горны, т. к. на стоянке большинство мастеровых выселились на палубу; тут они куют, паяют и т. д. Наши мастерские буквально завалены работой".

По поводу этого последнего выражения ко 2-му изданию книги наши товарищи доставили мне еще следующие дополнительные данные:

"Исправить какую-нибудь деталь самим или послать ее на "Камчатку", — ответ на этот вопрос зависел вовсе не от сложности работы, а просто от желания или нежелания данного старшего инженер-механика возиться с этом делом. Общего руководящего начала не было, т. к. флагманский инженер-механик следил за этим только официально, бумажно; я потому с одних кораблей присылали ему совершенно простые, легкие работы, а другие суда, наоборот, старались все сделать у себя, своими средствами, даже и сложные работы, а к помощи "Камчатки" не обращались. Да там и запасов было мало. На Мадагаскаре не хватило, напр., чугуна; и адмирал приказал судам доставить весь лом и даже колосники; а на отдельных судах были в это время небольшие запасы юзовского чугуна. Ощущался недостаток и в меди прутовой, и в сортовом железе, и во многих других материалах. Все это закупили в Нози-бее. Цена олова там была в это время около пяти франков за килограмм, но совет ревизоров установил цену в двенадцать франков… И в этом же роде соответственно на все другое. Инженер-технолог, который заведовал мастерскими на "Камчатке" собрал богатый материал по вопросу о ремонте судовых механизмов на пути к Цусиме; но и весь этот материал, и сам автор, к сожалению, погибли в бою".

В письме A. М. от 22 февраля 1905 г. из Нози-бея содержатся между прочим следующие строки:

"…Наш рефрижератор, поставленный перед самым уходом из России, совершенно никуда не годится. На переходе из Либавы до экватора выбросили из-за этого, должно быть, на целую тысячу всякой провизии, солонины, консервов… На днях был на "Авроре". Кормили хорошо, было даже мороженое… Но теснота у них невообразимая. Приняли около 700 tn лишнего угля; завалили им и кают-кампанию, и всю жилую палубу, и даже верхнюю палубу… Лезут туда через мешки с углем. Осматривал пробоины от снарядов, которые с нашей эскадры влепили в нее под Гуллем. Снаряд, убивший Аврорского батьку, описал необыкновенно сложный путь; пробив борт в батькиной каюте, пролетев над его койкой и оторвав самому батьке руку, снаряд пробил перегородку каюты; затем он прошел наискось через две стенки машинного люка, "непроницаемую" перегородку и ударился о стену в командном помещении, где и упал, "не разорвавшись".

В том же письме читаем следующее:

"Вчера (т. е. 11 февраля 1905 г.) у нас на "Камчатке" и на некоторых других судах был "сам барин". Объезжать суда Рожественский вздумал в 1-й раз… Против обыкновения адмирал "были милостивы, изволили шутить с командой и мастеровыми". "Приставанье" шло на "вы"… В это время мы стояли во фронте под таким дождем, что через несколько минут промокли, как утопленники. По этому случаю нас распустили сейчас, а "сам" отправился в мастерские на "Камчатке". Их предупредили, и там водворился адский шум: о что ни попало колотили ручниками, кувалдами. Впечатление получалось такое, что здесь работают, работают и работают… Оглушенный адмирал мог задавать только летучие вопросы, вроде того, напр.: — Какая здесь сейчас температура?" — Ему ответили: "45 градусов" и т. д.

"Какие же разнообразные и противоречивые слухи распускались на эскадре после визита адмирала на корабли! Одни говорили, что адмирал своим посещением хочет ободрить весь состав эскадры перед ее уходом на Д. Восток[338]. Другие утверждали, что он покидает эскадру и хочет хоть в последнее время оставить по себе хорошее впечатление; третьи упорно рассказывали, что адмирал поссорился с "угольщиками" и делает ревизию остатков угля… Нам, по крайней мере, несомненно, предстоит еще погрузка угля, т. к. во время посещения адмирал решил, что у нас еще мало места завалено углем. И, действительно, лишних против нормы у нас принято только 150 tn; собираются добавить еще 200 tn. Начнется такая качка, какую один раз уже испытали мы перед мысом Доброй Надежды, рискуя каждую минуту перекувырнуться… Гребные винты все время тогда оголялись; машина, облегченная от нагрузки, "бросалась" и грозила "разносом"; приходилось неотлучно стоять над машинистами, что бы они не зазевались".

"Корпуса броненосцев кончили уже очищать от наростов извне. Сегодня водолазы начнут скоблить подводную часть "Олега" и др. крейсеров. Никак не могу убедить — почистить также и нашу "Камчатку"…

Из письма от 2 апреля 1905 г. из Камрана:

"Перед уходом из Нози-бея чуть было мы сами не затопили "Камчатку". Ни наш старший механик, ни трюмный механик не знали устройства трубопроводов при холодильнике и расположения на них клапанов; они вскрыли одну из клапанных коробок; чтобы узнать, отчего холодильник отказался работать[339], и в машинное отделение под сильным давлением вдруг хлынула забортная вода. Шум поднялся адский; смятение произошло невообразимое.

Пробовали крышку клапанной коробки поставить обратно на ее место, но не удалось, так как через несколько минут вода уже покрыла машинную площадку по колено и угрожала залить топки соседней кочегарки; ее сперва задраили водонепроницаемой дверью, а затем понадобилось почему-то отдать противоположное приказание. Пустили в ход центробежные турбины, откачивающие до 500 tn воды в час, подвели пластырь в месте нахождения отливного клапана, и весь инцидент был исчерпан. Съемки с якоря мы не задержали; адмиралу же "втерли очки" и вышли благополучно сухими из воды…

"Переход эскадры от Мадагаскара до Камрана свершился довольно благополучно. Чтобы отвлечь внимание японских шпионов, в пути меняли курс несколько раз и в конце-концов, обогнув материк, прошли не узкими проливами, а самой торной дорогой, Малаккским проливом. Из Сингапура выходил нам навстречу паровой катер с французским консулом; он передал адмиралу пакет с депешами и сообщил ему, что за 3 недели перед этим там была японская эскадра; она ушла оттуда, разделившись на отряды; отряд крейсеров и миноносцев в последнее время видели в 150 милях от Сингапура близ каких-то островов, а броненосцы и другие крейсеры ушли по направлению к Яве. Выйдя из Малаккского пролива в 8 час. веч., эскадра приготовилась к отражению минной атаки, после которой ожидался и сам бой. У себя, в кочегарках, я приготовил брезенты, мешки и проч., чтобы можно было подступиться к паропроводам на тот случай, если бы какой-нибудь шальной снаряд повредил трубопровод… Однако ночь миновала благополучно, и на следующее утро в Южно-Китайском море мы сделали остановку для погрузки угля… На вторые сутки после Сингапура мы были разбужены пушечными выстрелами. Оказалось, что это "Суворов" отвечал салютом на приветствие какого-то английского крейсера, шедшего нам навстречу".

"Через полчаса встретили еще другой английский крейсер, который вел себя уже иначе. Крейсеру "Светлана" шедшему впереди, он поднял сигнал: — "Не могу разобрать флага вашего адмирала; нужно ли салютовать?"… На это ему ответили с "Суворова": — "В другой раз". И крейсер, поблагодарив за ответ, пошел своей дорогой".

В письме от 12 апреля 1905 г. из Камрана A. М. сообщал, как попросили удалиться нашу эскадру из этой бухты принадлежащей нашим союзникам, как эскадра была вынуждена долго слоняться вдоль берегов трех-узловым ходом, и как ее заставили передвинуться в соседнюю бухту Ван-Фонг, почти совершенно безлюдную.

"По ночам здесь начались холода, а днем адская, невыносимая жара и в каютах, и всюду ниже верхней палубы".

"Нашей мастерской подвалили столько работы, что не переделать ее и в месяца три. Работают и по ночам. "Камчатка", невзирая на несовершенство ее мастерских, оказала эскадре громадную пользу. Трудно и представить себе, что сделала бы наша эскадра, не имея при себе такого транспорта-мастерской. Запасами материала мы снабжены в достаточном количестве и более или менее надлежащего качества, хотя басню "Тришкин кафтан" приходится вспоминать нередко. Под конец длинного плавания мало осталось некоторых запасов, но и самое плавание подходит к концу".

"Начали ремонт котлов. Облазили их в Страстную пятницу я увидали выпучины на одной из трубок. Одну из них разорвало у нас в 1-й день Рождества, но благополучно; а на "Ослябя" при подобных же обстоятельствах сварило замертво кочегара. Во время ремонта из-за одной трубки приходится извлекать целую батарею их, весом пудов 60, и держать всю эту массу на весу. Ночью по ошибке отняли совсем не ту трубку и удвоили себе работу".

Опухшие трубки оказались из плохого материала. Сильно нагруженной запасами и углем "Камчатке", чтобы не отставать, приходилось всегда иметь под парами все шесть котлов. Неисправность в одном из них давала себя знать сейчас же. Осмотр котлов становился при таких условиях тоже весьма затруднительным. Поэтому обращено особое внимание на фильтровку воды; ее делали в два фильтра, машинный и кочегарный. Такая "роскошь" не везде встречалась у нас даже и на самых новых броненосцах. Извести и соды также не жалели. При осмотре внутренней поверхности кипятильных трубок она всегда оказывалась чистой.

"Для церковной службы в 1-й день Пасхи соорудили шатер, задрапировали все флажной материей разных цветов и по бокам поставили две срубленные на берегу роскошные пальмы. Утром к 8 час. ждали священника с "Дмитрия Донского". Ho вдруг в 7 1/2, час. утра к борту подошел угольщик, и был объявлен приказ адмирала начать грузить уголь. До сих пор не соблюдались у нас ни воскресенья, ни другие праздники, но мысль о пренебрежении праздником Пасхи даже и "в силу военного времени" всем вам показалась чудовищной. Командир лично отправился в адмиралу и упросил его отложить погрузку угля до 6 час. веч. Была отслужена заутреня и обедня; священник перехристосовался со всеми 400 человеками, и началось разговение; были приготовлены: из консервированного молока сносная пасха, кулич, облитый чем то красным, очень соленая ветчина, крашеные яйца и какие то паштеты. Большинство в кают-компании при этом удобном случае "набодалось"… После отдыха, в 2 часа дня, началась раздача подарков команде и мастеровым по билетам, которые они вынимали на счастье. Для подарков был взят оставшийся в судовой лавочке не проданный товар: белье, обувь, ножи, трубки, нитки и т. п. Раздача заняла около 3 час. времени и породила массу курьезов среди мастеровых и команды, которые ухитрились к этому времени тоже где то и как то нализаться… Эти подарки, оказывается, стоили в общей сложности около 1000 руб.; и расход был покрыт из так называемых "экономических" средств. В 5 час. подошел к нам опять угольщик и начались приготовления к погрузке; а с 6 час. началась и сама угольная оргия. На этот раз грузили довольно быстро, — по 28 tn в час, и приняли всего 500 tn. После погрузки нам было разрешено войти в глубь бухты, так как адмиралу было доложено, что в мастерских "Камчатки" невозможно работать во ночам при задраенных иллюминаторах и запрещении иметь какие-либо огни. Хотя мы и стоим теперь на новом месте, но приходится удивляться, зачем нас сюда перевели, т. к. каждую ночь все-таки приказывают закрывать огни… Переходя на новое место, мы чуть не прободали госпитальное судно "Орел", благодаря командиру, бывшему навеселе и желавшему хвастнуть своей ловкостью перед сестрами милосердия".

Самое последнее письмо от Александра Михайловича было от 29 апреля. В нем он сообщал о поимке в бухте Ван-Фонг японского шпиона, которой с китайской лайбы заносил себе в записную книжку расположение судов эскадры на рейде и названия их.

Чтобы узнать, при каких обстоятельствах A. М. погиб на "Камчатке" в бою, его родные просили морской штаб сообщить им адреса команды, работавшей на этом транспорте и оставшейся в живых. Из штаба был получен ответ с указанием 31 адреса кочегаров, машинистов и др. матросов; по этим адресам были разосланы письма с конвертом и маркой на ответ и с просьбой написать то, что каждый из них знает о гибели A. М. Обратно получено 22 ответа, из них 8 — от машинной команды. Определенного ответа из этих писем на интересовавший семью вопрос извлечь оказалось невозможным: очевидно, не все эти лица видели A. М. перед самой его кончиной; но никому не хотелось сознаться в том, что он этого не видал, или не знает; оттого и показания вышли довольно противоречивыми. Но эти письма подробно обрисовывают печальную картину напрасной гибели транспорта и его беспомощность в бою. В них обрисовывается также и характер отношений A. М. к своим подчиненным".

Один из машинистов с "Камчаткии сообщил", что Александр Михайлович был "весьма любим матросами за его веселый нрав, мягкий характер и за его всегдашнее огромное присутствие духа, не покидавшее его даже в самые тяжелые минуты и весьма ободрившее в бою оробевшую было команду кочегарни".

В самое последнее время одному из товарищей удалось получить следующие сведения об A. М. Плешкове и судьбе транспорта от машиниста, работавшего на "Камчатке" и вернувшегося на завод, с которого его взяли на корабль:

"А. М. был вторым младшим механиком из четверых. В бою его место — в кочегарном отделении. До 5 час. пополудни транспорт был под защитой наших судов. Но потом мы очутились окруженными шестью японскими крейсерами. Начался расстрел "Камчатки". Первый снаряд попал в мачту, второй — в каюту офицера, третий снаряд, навесный, попал между машинами, никого не ранив, четвертый снаряд пробил борт, попал в мастерскую и в цилиндр высокого давления. Обе машины встали. Минут через пять после этого на транспорте, лишенном всякой дальнейшей возможности передвижения, снаряд попал в кочегарное отделение, перешиб паровую магистраль и др. паровые трубы. Из людей, бывших в носовой кочегарке целыми вышли на палубу только двое, а из кормовой кочегарки никто не вышел, и выхода из нее уже не было". Смерть застигла Александра Михайловича, очевидно, на месте работы.

Получив затем 3 подводных пробоины, транспорт начал тонуть. Из 13 шлюпок уцелела к этому времени только одна; покидая разбитый корабль, ею могли воспользоваться только около 40 чел., остальные бросались прямо в воду; шлюпка также была осыпана градом японских снарядов. Из всего персонала в 400 человек остались в живых и попали в плен 64 человека; из них некоторые были выловлены из воды в бессознательном состоянии уже на третий день после боя. Офицеры все погибли.

Гибель несчастной "Камчатки" очень многие ставят в вину исключительно одному адмиралу. Да, несомненно, он виноват в том, что и ее без надобности он взял с собою в бой; но вина за преждевременную гибель ее отчасти падает также и на ее командира, обладавшего большой инициативой, большой храбростью, которых морской штаб однако совершенно не использовал, вручив в его заведование совсем не боевое судно. Для освещения этой стороны вопроса ко 2-му изданию книги от одного из наших уцелевших товарищей мною были получены следующие строки:

"В армии у нас дело поставлено гораздо правильнее. Там офицер, раз избравший себе род оружия, не меняет его затем и все время совершенствуется в избранной им части. Офицера, все время служившего в крепостной артиллерии, там не назначат командиром конно-артиллерийской батареи, так как он не будет подходить к этой роли; точно так же, как и смелого, решительного в своих действиях кавалериста там не назначат в обоз, где он только томился бы понапрасну. Во флоте же у нас не всегда обращают на это внимание. И вот, на грех, так и случилось, что командиром транспорта "Камчатка", существовавшей при эскадре совсем для мирных целей, неумело назначили человека в высшей степени смелого, храброго, решительного, всегда готового ринуться вперед, в самое опасное место. А результат от этого вышел вот какой: утомившись своим бездействием в тылу, исстрадавшись при виде весьма печальной картины, как некоторые наши крейсера в середине боя начали прятаться за транспорты, которые они сами должны были бы охранять, командир "Камчатки" не выдержал и пожелал дать им пример: "Камчатка" вышла вперед по направлению к беспомощно пылавшему "Суворову", где и была очень быстро расстреляна Японцами"…

Один из бывших сослуживцев A. М. по кораблю заканчивает свое письмо такими словами: — "Вечная память Александру Михайловичу, пролившему свою кровь и положившему живот свой за Отечество, которое, может быть, даже и не требовало таких напрасных жертв, как гибель "Камчатки", с ее вольнонаемными рабочими; а ведь и ее тоже повели с собой в бой неизвестно зачем… Но кому было о них подумать? Никто, ведь, не оказал "Камчатке" помощи даже и в Немецком море; некому было подумать об ее участи и здесь. Да что "Камчатка?" Об участи всей эскадры, и об этом перед боем ничего не поговорили, ничего не обсудили…