ИНЖЕНЕР-МЕХАНИК Павел Степанович ФЕДЮШИН

В сношениях с людьми Павел Степанович был врагом всяких насилий. Он верил, что люди и должны и могут относиться друг к другу сердечно.[342]

ФЕДЮШИН, П. С., родился 28 июня 1880 года. Он сын статского советника Степана Павловича Федюшина, который в течение 28 лет состоял преподавателем русского языка в Елецкой гимназии. Отец П. С. умер еще в 1889 г.; и кончину нашего товарища-героя оплакивают его мать Мария Николаевна, его брат и две его сестры.

В первые годы своей жизни П. С. был слабым ребенком, и его здоровье окрепло, только благодаря правильному, заботливому лечению.

Ему было 9 лет, когда умер его отец. Положение семьи, получавшей 75 р. пенсии, сделалось не легким; четверым детям надо было дать образование; старшим в семье был 13-летний сын, брат нашего товарища. Все заботы о семье выпали на долю матери. Трудом и энергией ей удалось побороть трудности, связанные с воспитанием и образованием ее старших детей. Тяжелый цикл забот для нее в этой области в 1904 г. близился уже к концу; еще немного времени, и труды матери увенчались бы полным успехом; приобретение этой семьею самостоятельного работника и помощника было уже не за горами, но начавшаяся война разрушила все расчеты[343]…

Десяти лет П. С. поступил в 1-й класс Елецкой классической гимназии. Ученье давалось ему легко. С первого же года пребывания в гимназии он обнаружил математические способности и любовь к занятиям математикой. Изучение древних языков его не увлекало. С самого детства любимыми книгами его были описания путешествий, рассказы по естественной истории, в частности — по зоологии. Начиная с 4-го класса гимназии, он начал давать уроки, — но никогда не заваливал себя ими, несмотря на множество предложений.

В 1898 г. П. С. окончил курс гимназии первым учеником, с золотой медалью. Радостное настроение его омрачается в это время смертью дяди, который очень любил П. С. и был любим в этой семье, как родной отец.

В том же 1898 г. П. С. по конкурсу поступил в И Т. У-ще.

Во внимание к его успехам и к необеспеченному материальному положению его семьи, П. С. при переходе со 2-го курса на 3-й был удостоен казенной стипендии, которой и пользовался до самого окончания курса в 1904 году, продолжая заниматься весьма успешно. В семью он писал, что учебные занятия поглощают все его время, и сожалел, что, кроме учебников, приходится читать очень немного.

Его друзья, с которыми ему приходилось жить и работать в это время, отмечают преданность его науке, честное благородное отношение к своему долгу и к людям, твердость и устойчивость суждений и почти непрерывный труд.

Один из товарищей-однокурсников П. С., знающий его ближе других, в дополнение к этому дал мне следующую характеристику П. С.

"Мы близко познакомились друг с другом в Т. У. довольно рано, еще на II курсе; П. С. привлекал нас к себе своей отзывчивостью на все хорошее, своей деликатностью, серьезным вдумчивым отношением к жизни. В Т. У. он пошел по личному желанию и занимался всеми предметами очень серьезно и с большим интересом. В сношениях с людьми П. С. был врагом всяких насилий. Он верил, что люди и должны и могут относиться друг к другу сердечно. Поэтому при первых встречах с людьми он замечал только их хорошие стороны. По отношению к своим родственникам он был очень заботлив и внимателен. Когда П. С. был в Т. У. на II курсе, весной во время экзаменов серьезно заболел его старший брат, студент университета; П. С. бросил держать свои экзамены, сосредоточил все свое внимание на оказании помощи брату и остался поэтому на II курсе на 2-й год. Такая самоотверженность имеет свою ценность, если взять во внимание, что П. С. учился тогда еще на свои средства".

Каникулярное время своей студенческой жизни П. С. проводил на практике: одно лето он работал в качестве рабочего-литейщика по чугуну на механическом заводе Московского Т-ва (в Климовке); второе лето он ездил на Брестской жел. дор. помощником машиниста; а третье лето П. С. работал на Брянском заводе. В письмах к семье относительно этой командировки он писал тогда, что материальный заработок она дала ему плохой, и что директор этого завода (из технологов) очень недружелюбно относился к студентам-практикантам из Технического Училища. Товарищи-техники, с которыми П. С. в одно время работал на Брянском заводе, отмечают его необыкновенное трудолюбие, способность быстро осваиваться в незнакомой обстановке завода, улавливать интересные для техника подробности производства, составлять эскизы деталей различных машин и т. п. "Из него вышел бы отличный, даровитый работник-инженер", добавляют товарищи, "но на возможность проявления какой-либо воинственности у него не было даже и намека"…

Перед окончанием курса в И. Т. У-ще П. С. задумал поступить во флот, чтобы там отбывать воинскую повинность. Его влекло во флот желание послужить родине своими техническими знаниями, а также привлекала и возможность осуществить мечту "о кругосветном путешествии". Во что оно обратится еще на пути до Камрана, он, конечно, тогда не предвидел.

В марте 1904 г. П. С. писал своей матери следующие строки:

"Положение дел на войне весьма серьезно. В настоящее время нельзя и думать о собственном спокойствии. Надо идти на войну… Мне жаль тебя и сестер, но берут на службу моих товарищей, у которых уже есть дети… Я отправил прошение в морской штаб о принятии меня во флот".

По окончании курса в И. Т. У. со званием инженер-механика П. С. приехал домой к родным только на три дня; и 1 июня 1904 г. его уже провожали в СПб., на службу во флот.

Пока разрешались различные формальности о зачислении во флот, П. С., приехав в СПб., осмотрел Эрмитаж, музеи, учебные учреждения и т. п.

Начальником морского штаба П. С. был назначен на броненосец "Князь Суворов", где и началась его служба с 9.VI.04.

Из Кронштадта от 21 и 27. VI. 04 П. С. писал между прочим следующее:

"Потребовалось две недели, чтобы вполне ознакомиться и усвоить себе расположение всех частей на броненосце. Первые дни я был, как в лесу; хочу пройти в одно помещение, попадаю в другое. В настоящее время мы стоим все еще в гавани; после 15 июля уйдем на большой рейд. Из новых судов готов пока только броненосец "Александр ІІІ-й", который стоит уже на внешнем рейде… Через месяц я буду произведен в инженер-механики флота и определен на действительную службу; мое звание будет соответствовать чину мичмана или поручика; жалованье буду получать 118 р. (вместо 48 p., как теперь), а в заграничном плавании 187 р. Там увижу много интересного; побываю в тех местах, о которых до сих пор приходилось так много читать… Жизнь на корабле здесь довольно приятна, если не обращать внимания на постоянный стук, который не прекращается и днем и ночью; с достройкой спешат, поэтому работа идет непрерывно. У меня своя каюта; к моим услугам — вестовой; стол великолепный: завтрак из 2-х блюд, обед из 4-х. Окружающие меня офицеры народ симпатичный. На "Суворове" сейчас семь инженер-механиков".

Из письма от 4.VII.04: "Командир пристроил меня к приемке угля. После погрузки 5000 пуд. из блондина я превратился в брюнета. На днях предстоит погрузить 40.000 пуд., и тогда я превращусь, по всей вероятности, в негра. На моей обязанности лежит только наблюдение, изыскание способов скорейшей погрузки. Потом мне поручено составить схему парового отопления, и оно впоследствии должно перейти в мое заведование. Кроме того, я буду заведовать паровыми катерами; их у нас четыре, два — минных и два пассажирских. Все они, как игрушки, будут расставлены на верхней палубе… Я очень доволен, что поступил во флот. Другие инженеры здешние много плавали и рассказывают массу всего интересного о Японии, Артуре, китайских портах. И все это я увижу!"…

Из письма от 20.VII.04: "Работать приходится очень много. Поручили мне погрузки угля еще и на транспорте "Корея"; присутствую лично на погрузке, т. к. боюсь за людей, много опасности для них. Пока все обходилось благополучно… Познакомился с вахтами на "Суворове", выходили в море для пробы машины и орудий; во время хода в машинном отделении вверху температура доходила до 55°Р.; пробыть на вахте 4 часа подряд — не легкое дело… На пробе узнали, что такое залп из 12-дюймового орудия. Одного мичмана уже оглушило. Заряд для такого выстрела стоит около 500 р. Интересная вещица тоже пулемет, делающий 400 выстрелов в минуту. У нас много всякого вооружения и между прочим 4 минных аппарата. Каждая мина стоит 3.500 р. Весь наш броненосец обошелся 13 1/2 миллионов рублей. Кроме того мы повезем с собой разных боевых припасов на миллионы; и все это еще малая доля тех расходов, которые связаны с войной"…

Из письма от 7.VIII.04: "С 1 августа Рожественский живет на нашем броненосце. Это очень суровый и свирепый господин. Что ни день, то новый арест для кого-нибудь из офицеров и за самые ничтожные пустяки. Его зовут здесь… (не хорошо). Человек он очень нервный; когда говорит, сильно волнуется; 1-го августа он говорил речь матросам так нервно, и вместе с тем так увлекательно, что у всех на лице была полная готовность умереть, если понадобится, за Царя и родину"…

Из Ревеля в письме от 21 сентября 1904 г. своей матери П. С. написал следующие строки: "Мне очень грустно, что ты так волнуешься за меня; я доволен своей участью; и я чувствовал бы себя гораздо бодрее, если бы знал, что твое огорчение по поводу моего отъезда не так сильно"…

Броненосец "Князь Суворов", Кронштадт, 1904 г.

Из похода П. С. родным писал немного и всегда очень осторожно. В письмах же к товарищам он был откровеннее, и с горечью писал им об окружающих его лицах на "Суворове". Его, как человека с благородной душой и честными взглядами, очень многое коробило и возмущало в окружавшей его среде…

В первом письме из похода П. С. описывает последние дни пребывания эскадры в Ревеле, посещение ее Государем и Государыней и эффектное зрелище, которое было им показано, — взрыв сразу десяти мин заграждения вдали от броненосца. Государыня посетила только два корабля — "Суворов" и "А. ІІІ-й".

В письме от 27 октября 1904 г. читаем следующее:

"Вот уже пятые сутки, как мы вышли из Танжера. Пятые сутки кругом вода, берега не видно. Один только раз ласкали наш взор показавшиеся вдали на горизонте силуэты гор на Канарских островах. Погода нам благоприятствует; океан спокоен. Сидя в каюте нашего гиганта-броненосца, можно позабыть, пожалуй, что находишься на море. Я до сих пор еще не знаю, что такое морская качка. Настроение хорошее. Приятно сознавать, что приносишь пользу, хотя и незначительную, может быть. Приходится, однако, сожалеть, что не пускают на берег. Хотелось бы побродить по чужим городам, ближе посмотреть жизнь, нравы. Но… пока довольствуемся осмотром городов в бинокль. Прошли тропик Рака; идем в Дакар. Сейчас здесь зима, но все-таки температура воды в океане 20°; все — в кителях".

Из Габуна от 13 ноября 1904 г.: "На берегу — роскошнейшая фауна, с корабля виден чудный девственный тропический лес… Но пускать нас на берег боятся: за месяц перед нашим приходом туземцы съели здесь четверых европейцев… Последний переход из Дакара в Габун был очень тяжел для машинной команды и для нас; в машинных помещениях наверху доходило до 61° Р. Выйдешь на палубу, и там нет ни малейшей прохлады и облегчения… Перед Габуном сплоховали наши штурманы; прежде чем попасть сюда, эскадра блуждала, и экватор нам пришлось переходить три раза, т. е. с севера на юг, затем обратно, и еще раз с севера на юг"…

Из Нози-бей от 7 и 31 января 1905 г.: "Растительность здесь роскошная. Хотелось бы вечно иметь ее перед глазами. Громадные, роскошные кокосовые пальмы, мангу… По воскресеньям гуляем на берегу. Местечко — рай земной… С туземцами разговаривают на "французском" языке; и я и туземцы изрядно его коверкаем, но друг друга понимаем… Европейцев здесь всего полтораста человек, а нас на эскадре около 15.000 ч. Здесь теперь собралась почти уже вся эскадра, кроме запоздавших крейсеров "Олега", "Изумруда", "Риона", "Днепра", двух миноносцев и транспорта "Иртыш". На миноносцах мне часто приходится быть в охранной цепи; и оттуда издали вся эскадра, кажется целым городом… В Нози-бей есть несколько европейских магазинов, торгующих удивительно разнообразными товарами: в одном и том же магазине желающий может себе приобрести и бутылку шампанского и… китель; тут же продаются инструменты для слесарей, плотников. Наши матросы говорят с неграми по-русски, и те хорошо начали привыкать к нашему языку; многие из них вполне правильно выговаривают русские числительные имена и скоро заговорят по-русски… На якоре служба механикам легче, хотя дел у них не меньше, чем в походе. После каждого перехода нужно бывает осмотреть машины, сделать, где надо, исправления… Я все-таки очень доволен, что пошел во флот. Моя служба здесь будет продолжением моего технического образования. В Техническом У-ще нас долго учат, как надо проектировать машины; меньше времени тратится на обучение, как надо строить машины, и совсем почти не учили нас, как надо ухаживать за машиной построенной. Это — пробел, который здесь и приходится все время пополнять… В заграничном плавании я получаю 182 рубля. Если бы содержание на судне стоило не так дорого, я был бы богат. Около ста рублей вычитается в кают-кампанию. Но немногое, что остается, я кладу в сберегательную кассу. На случай, если со мной что-нибудь приключится, составил завещание; все мои взносы должны быть выданы тогда моей сестре, А… В кают-кампании здесь только и разговору, что о плаваниях, о цензе, о выслуге кампаний, об орденах. Да, и не мудрено. Вся их жизнь сводится к тому. Выплавал ценз и жди терпеливо, когда получат производство старшие, когда можно будет занять их место. Есть тут у нас один мичман-кретин, так тот все вычисляет, насколько он продвинулся вперед, благодаря войне. Многие очень напоминают Скалозуба… Прибытие корреспонденции — событие на эскадре. Больше всего приходит писем на имя молодоженов. Получаются у нас здесь сведения и о беспорядках в России. Мичманы с глубокомысленном видом говорят: — "Это — студенты! Тут война, а они бунтуют!.." Никак не могут сообразить, что война у нас оттого и затянулась, что не внимали раньше студентам; а теперь вынуждены прислушиваться к более настойчивым требованиям не студентов, а всего народа. Уже существует в России и свобода печати. Наконец-то начнут раскрывать все злоупотребления, Дай-то Бог! Пора, пора!.."

В походе жилось Павлу Степановичу совсем плохо, но он ни слова не писал об этом никому из родных, чтобы не тревожить их. Один только раз вдруг прорвалась и у него такая загадочная для них фраза: — "Ну, и упек же я себя!.."

Один из наших товарищей в письме ко мне передает такую сцену: "В феврале 1905 г., в Нози-бей очищали броненосцам их подводные части при помощи водолазов. Дошла очередь и до нашего корабля. К нему со всей броненосной эскадры пришли шлюпки с водолазами; с "Суворовскими" пришел Федюшин. В Училище у нас было с ним только шапочное знакомство, а здесь мы с первого же слова перешли на "ты". Я позвал его в мою каюту, которую занимал вдвоем с инж. — мех. N. — "Вот счастливец! Какая у тебя каюта!" сказал мне Федюшин. — "Ну, какая же у меня обстановка", говорю ему. — "Зато спать можно. A у нас ведь штаб; флагманские заняли не только всю верхнюю палубу, а и часть кают в батарейной. Живу я во внутренней каюте вместе с мичманом М. Вентилятора нет; как раз над машинами; и днем, и ночью там такая жара, что спать решительно невозможно… И я там не сплю. Приходится дожидаться, как разойдутся в кают-кампании; ну, с 12 часов и спишь до 5–6 утра. От хронического недосыпания чувствую себя совсем плохо". — "Ну, a если у тебя ночная вахта?" — Федюшин только молча развел руками"…

Писать неправду ему было очень тяжело, а потому, начиная с половины пребывания эскадры у Мадагаскара П. С. вдруг как-то смолк…

Последнее письмо Павла Степановича из бухты Камран от 8 марта было получено уже в конце мая 1905 г., после катастрофы. В этом письме он опровергает только сообщения о вымышленном газетами бое нашей эскадры с японской близ Аннамских островов; a о себе пишет подозрительно кратко и в таких общих выражениях, как "вполне здоров, чувствую себя превосходно, настроение прекрасное"…

В бою "Суворов", на котором работал П. С., очутился в самом жалком и беспомощном положении… Через три четверти часа от начала боя он вышел уже из строя и навсегда… Без руля, без всяких средств для сигнализации и с единственной уцелевшей у него к этому времени 12-дюймовой носовой башней, флагманский броненосец очень быстро после этого начал представлять собою в дальнейшем только мишень для японских снарядов; вся его боевая мощь была уже исчерпана… Он держался на воде, делал вид, что кому-то угрожает, кому-то помогает, но сам больше всех нуждался в помощи…

Когда был ранен адмирал и выведены были из строя на корабле его главные орудия, сила и значение броненосца сразу выдохлись; штабу нечего было и пытаться демонстрировать на нем "беззаветную храбрость и отвагу", выезжая на чужой спине. Дальнейшее стремление этого корабля быть ближе к месту боя решительно ничем не вызывалось, ничем не оправдывалось; боем он не руководил; нашим боевым силам он существенно не помогал, разве тем только, что был по временам той мишенью, которая привлекала на себя всю силу неприятельского огня… Достойную внимания ценность на корабле представлял в это время только личный состав его. Боевую инициативу и энергию этого состава можно было использовать и ввести в бой, пересадив его на один из самых быстроходных и сильных крейсеров; а всех раненых с "Суворова" надо было передать на другой более надежный крейсер, готовый отойти с ними в один из нейтральных портов. Но помощь к "Суворову" однако не приходила ни откуда… Он не шел к крейсерам; крейсеры же, поглощенные охраной транспортов, не шли к нему; а миноносцы "Бедовый" и "Быстрый" куда-то окончательно исчезли; по расписанию они должны были все время держаться на траверсе "Суворова" и немедленно подойти к нему, как только он выйдет из строя, чтобы снять адмирала со штабом и перевезти их на другой исправный корабль… Лишенный возможности управлять своим ходом, пылающий флагманский корабль, с которого все еще не был снят раненый адмирал, каким-то течением понесло потом к целому ряду новых испытаний, к совместному расстрелу его японским отрядом и… русским: головная часть нашего боевого отряда не узнала "Суворова", несомого со стороны Японцев… Прикомандированные к флагману миноносцы так и не появились выручать его… С доживавшего свои последние часы "Суворова", были сняты только адмирал и его штаб на случайно подошедший миноносец "Буйный", и без того обремененный большим грузом всей команды с "Ослябя", которую удалось ему подобрать в самом начале боя. Пока адмирал и его штаб оставались на давно уже потерявшем свою боевую мощь и значение броненосце, между чинами штаба там не происходило никаких деловых совещаний, вызываемых ходом событий, и не последовало никаких указаний и распоряжений для штаба со стороны адмирала. Пересесть ли адмиралу на другой боевой корабль, этот вопрос в первый раз возник только после перегрузки адмирала на миноносец "Буйный"… Но ответ на этот вопрос получить сразу было нельзя: адмирал был в это время без памяти… А время шло… "Буйный" догнал уходившие на север остатки нашей эскадры. Было отдано распоряжение о том, что командование эскадрой передается Небогатову. Был найден наконец один из беглых миноносцев — "Бедовый"… После этого его будто бы вернули назад от уходившей на север эскадры, чтобы он разыскал "Суворова" и снял оставшихся на нем людей[344]… Мудрое в мудреное поручение… "Бедовый" не узнавал "Суворова" и за несколько часов раньше, когда он все-таки еще походил сам на себя, а тут и этого не было; и надо было идти к "Суворову", вокруг которого в это время носились стаи японских миноносцев. Понятно, что "Бедовый" его… "не нашел" и вернулся обратно к главным нашим силам, уходившим на север… "Суворову" могли бы во время боя оказать помощь лишь крейсеры, но… это не входило в их задачу; он, страдающий, их не интересовал и в начале боя; ничем не помогли ему, еще сильнее страдавшему, и в середине боя; совсем не интересовал он их и в конце боя, когда вся оставшаяся у вас боевая сила эскадры двинулась на север… "Суворов" был в это время уже один среди чужих… Спасать людей с добиваемого Японцами корабля было некому… Через два часа от начала боя русские броненосцы начали принимать "Суворова" за чужой корабль, а Японцы до конца боя узнавали его; все они сознательно, непрерывно и ожесточенно нападали на него. Сначала на нем было сосредоточено внимание всей боевой мощи японской эскадры, потом стало довольно обстреливать его легкими крейсерами, и наконец к нему можно было подступить и с одними миноносцами… Но потопить его оказалось не так-то легко. Руль у него давно уже не действовал, но машины были, очевидно, в исправности. Корабль все еще делал какие-то предсмертные эволюции, все еще ускользал от вражеских мин… Машины на корабле продолжали работать, но минуты их действия были сочтены… И наконец "Суворова" не стало…

В числе других, работавших до последнего своего вздоха на этом корабле, мученическая кончина выпала также на долю и Павла Степановича…

"Он верил, что люди и должны и могут относиться друг к другу сердечно"… При столкновении с жизнью его вера в благородство человеческой души, как мы видим, не оправдалась, разбилась о некультурность окружавших его людей. Оставленный еще в начале боя без всякой помощи флагманский броненосец с погибающими на нем людьми, не снятыми с него в то время, когда это можно было сделать и надо было сделать, во что бы то ни стало, несомненно свидетельствует о некультурности нашей морской среды. Этот и подобные ему инциденты под Цусимой показали, насколько мало усвоены нами вековые традиции культуры, и сколько остается еще России поработать над собой в этом направлении.

Горе матери Павла Степановича безгранично. Потревожив ее, чтобы получить от нее сведения о ее сыне, я был невольным виновником и свидетелем таких слез ее, при воспоминании о которых мне каждый раз приходят в голову меткие слова нашего поэта-народолюбца:

"Средь лицемерных наших дел

И всякой пошлости и прозы,

Одни я в мире подсмотрел

Святые, искренние слезы, —

То слезы бедных матерей!

Им не забыть своих детей,

Погибших на кровавой ниве"…[345]