V. Личный персонал нашей Балтийско-Цусимской эскадры

"Морского дела они не знают.

Они к нему не готовились".[180]

"Мы моряки, где вам до нас!"…

ЛИЧНЫЙ ПЕРСОНАЛ НАШЕЙ ЭСКАДРЫ оставлял желать очень и очень многого, и в общем он был далеко не на высоте своего положения. На этой стороне дела я считаю нужным остановиться здесь несколько подробнее, т. к. специалисты из морских сфер, по весьма понятным причинам и писали, и пишут об этом слишком мало; да и многое для них в этой области примелькалось, они его просто не видят; а многое и замалчивают, чтобы не навлечь на себя служебные кары, чтобы не тревожить начальство… А тревожиться есть о чем.

Материалом для составления этой главы послужили: 1) имеющиеся в нашей литературе фактические данные, 2) сведения, любезно предоставленные в мое распоряжение уцелевшими участниками Балт. — Цусимской эскадры, и, наконец, 3) письма погибших в бою, какие только удалось собрать. Большая часть материала для этой главы могла быть получена лишь ко 2-му изданию книги.

По справедливому мнению капитана Кладо, одной из главнейших причин уничтожения нашего флота надо считать то угнетенное состояние, в котором он находился последние 20 лет под влиянием господствовавшего в нем бездушного формализма и ценза, поддерживавших невежество как бы с целью, не дававших простору живой деятельности, убивавших энергию отдельных работников[181].

По мнению самих наших моряков, центр тяжести морского вопроса для России лежит теперь еще более в личном, нежели в материальном составе нашего флота. "Безразлично, будет ли он пополняться новыми судами того или другого типа, или же нет, его существование не достигнет никакой цели и расходование на него народных денег ничем не будет оправдываться, если только его личный состав и в дальнейшем не будет удовлетворять определенным требованиям в смысле знаний и нравственности". ("Морск. Сборн.", 1906, № 4, стр. 7).

"Все наши беды в этой войне произошли[182] главным образом от того, что дисциплина чинов поддерживалась не сознанием необходимости ее для блага государства, а страхом наказания. Исполнение долга понималось лишь настолько, чтобы быть уверенным в оправдании своих поступков перед судом. Если можно было прицепиться к чему-либо и сделать уклонение, то это и делали. Если бы такие военные чины сознавали, что они не только потерпят на службе, но и подвергнутся остракизму всего государства, то не было бы у нас легко проигранных сражений, не было бы столь позорных сдач, какие мы неоднократно видели в эту войну; да и все уклонявшиеся от боя ради спасения людей или сохранения боевого материала серьезнее обдумывали бы свои решения — отступать или нет со своей частью, припрятывать или нет свой корабль в нейтральных портах?".

Строить хорошие, доброкачественные броненосные корабли мы, без сомнения, еще научимся; приобретать готовые хорошие типы их, не переплачивая "комиссионных", также возможно. Все это, при добром желании, может быть налажено сравнительно быстро. Но обновление личного персонала, разумная, планомерная подготовка свежих сил для работы, — именно для работы, а не для чего-нибудь другого, дадутся не легко и не скоро. Эта задача потребует для своего решения большого периода времени, большой затраты энергии, сознательного отношения к ней всего личного персонала, работающего во флоте и в морском ведомстве вообще; и она может быть правильно поставлена только при дружной совместной работе морских сфер и береговых, под контролем гласности и общественного мнения.

Многого оставляло желать снаряжение, вооружение и постройка наших судов, вошедших в состав Балт. — Цусимской эскадры. He на высоте своего призвания оказался и личный состав на них. Теперь в этом чистосердечно сознаются в морской среде. "В личном составе, в его неподготовленности — главная причина наших неудач на войне. ("Морск. Сб.", 1906 № 3, стр. 120)… He было законченного образования для офицеров, не только общего, но даже и специального (стр. 120); не было сознания и побуждений у них к серьезной работе, не было любви к делу; выезжали на цензе, на выслуге установленных сроков плавания, всего сильнее выезжали на протекции, на угодливости начальству, на вечной неполноте комплекта, благодаря чему "плохих не бывает"… А при таких офицерах нельзя удивляться ни распущенности команд, ни плохой их подготовке (стр. 122).

К тому же для укомплектования команды на суда было дано без разбора слишком много запасных, даже иногда из разряда штрафованных[183]; эти отвыкшие от судовой работы матросы не были втянуты в нее разумными приемами и благожелательным к ним отношением.

В отряд Небогатова, с которым вообще мало церемонились и штаб, и Рожественский, последняя партия матросов прибыла всего за несколько часов до ухода отряда в поход. О подборе офицерского состава и командиров также не спросили командующего отрядами.

В ноябре 1906 г. в процессе Небогатова эти матросы выступали в качестве свидетелей. Корреспондент "Нов. Bp", бывший моряк, свое впечатление от них передает в следующих словах: "Конечно, мы не могли победить Японцев, имея таких матросов, какие вызывались давать показания. Совсем обломы. Ни тени молодцеватости, ни малейшей военной тренировки. И язык, и акцент мужицкие. А ведь эти люди все же послужили и поплавали, прошли огонь, воду и медные трубы. С этими крестьянскими детьми судьи разговаривают на "вы", что, видимо, для многих так непривычно. И невзирая на это, сразу было видно, что эти матросы, как таковые, никуда не годились…" (Н. В., 1906, № 11029).

He было у вас подготовлено также полного комплекта технической команды (машинной и орудийной), обученной, дисциплинированной; и не было дано возможности этой команде непрерывно получать полезные знания и руководство на работах от своего непосредственного начальства; последнее не понимало необходимости этого учения и не обнаружило ни малейшего желания исполнить это на деле. По этому поводу один из товарищей сообщал мне, напр., что на одном из транспортов машинная команда, неумелая, нетрезвая, предоставленная самой себе, израсходовала на переходе от Кронштадта до Либавы почти весь свой запас машинной смазки, выданный ей с расчетом на переход до берегов Африки; заметив, что смазки остается мало, ее начали экономить, вследствие чего на пути в Данию большая часть подшипников "горела".

Привожу слова другого товарища по вопросу о команде — "Главным недостатком команды являлась ее серость, некультурность, дикость, более всего заметная у строевой команды. Особой нетерпимости к своим ближайшим начальникам специалисты-матросы не обнаруживали, когда последние обращались с ними заботливо; но нетерпимость всегда чувствовалась при обращении их не к своему прямому начальству. Здесь сказывалось влияние берега, влияние наступившего тогда и висевшего в воздухе социалистического движения. Некоторые офицеры не прилагали со своей стороны никаких стараний, чтобы улучшить эти отношения, а иные даже явно ухудшали их, благодаря чему взаимное отчуждение и недоверие между офицерством и командою царствовали на таких кораблях".

По словам нашего товарища A.М. Плешкова[184], машинная команда, а также все так называемые унтер-офицеры, комендоры, квартирмейстеры (машинные и кочегарные), были значительно интеллигентнее всей остальной строевой массы. Замечалась только чересчур узкая специализация. Напр., квартирмейстер с правой бортовой машины приходил в немалое затруднение, когда его переводили на левую бортовую машину и т. п. Все эти "специалисты" — фавориты начальства: жалованье для них порядочное (квартирмейстерам, напр., 50 p.); им допускают частые отлучки на берег; на них смотрят сквозь пальцы, когда они притесняют свою меньшую братию, низведенную ими в разряд весьма жалких существ, живых машин… Это благоволение начальства объясняется полной беспомощностью последнего: без этих разного наименования специалистов-матросов оно остается всегда как бы без рук, а иногда и без головы…

Надо пожалеть в особенности о том, что не озаботились подобрать наилучших комендоров, не использовали для этого ни персонал черноморского флота, ни обоих артиллерийских отрядов[185]: На эскадру взяли много запасных, даже не имевших желания идти; а другие рвались работать, способны были принести пользу делу, подавали просьбы о зачислении на Б.-Ц. эскадру и получали отказ. Подобранный персонал надо было бы обучать, да… не было снарядов[186].

Комплект опытных судовых механиков для Б.-Ц. эскадры оказался перед войною далеко не полным. Мало подготовили своих, принадлежавших к морской касте. He оказалось подготовленного запаса и "береговых" инженеров. Но последние и рание мало допускались к этой службе… Кастовая нетерпимость[187]…

Механиков для флота мы не только не готовили серьезно, но и не понимали часто действительной ценности и значения их, обусловливающих собою боевую готовность или неготовность корабля. He понимали этого и многие командиры кораблей, не понимали и высшие чиновники ведомства. Перед самой отправкой Балтийско-Цусимской эскадры в поход один из адмиралов позволил себе заявить[188], что "механики считаются париями во флоте"… В разговоре это было откровенно высказано отцу одного из наших товарищей, погибших в сражении под Цусимой, когда тот приехал в Кронштадт проститься со своим сыном, уходившим в поход. Там, где существовал такой взгляд, не могло быть и боевого флота.

Насколько несправедлив и неоснователен был такой взгляд, доказывает исход всей кампании. "Наши инженер-механики, благодаря их самоотверженному отношению к делу и нечеловеческим усилиям, достигли того, что, казалось, не по силам было бы даже и наилучшим в мире инженер-механикам[189]; а именно, они дали возможность совершить этот, выходящий из ряда вон, подвиг, этот громадный переход без возможности чиниться и грузить уголь в портах; при этом в походе ни одно судно не отстало, а в бою ни один корабль не выходил из строя из-за таких повреждений в механизмах, вину за которые можно было бы возложить на механиков". Ha них смотрели свысока, их считали "париями", во на деле они оправдали себя и свою работу лучше, чем кто-либо во флоте и в морском ведомстве…

По вопросу об инженер-механиках для 2-го издания этой книги наши товарищи прислали мне следующие строки:

"Положение инженер-механиков является одной из вопиющих ненормальностей в русском военном флоте. Этим и объясняется тот факт, что береговые инженер-механики по истечении двух обязательных лет службы все без исключения уходят в запас; тоже самое делает и большинство из лучших, способных инженер-механиков Кронштадтского училища, а остаются на местах только люди, мало развитые, неспособные, и к другой работе негодные".

"По дисциплинарному уставу все строевые офицеры "имеют" права, а инженер-механики только "пользуются" ими; например, на власть ротного командира "имеет право" в большинстве случаев даже мичман, а старший инженер-механик, часто подполковник, a то и полковник, только "пользуется" ею. Молодой мичман, увидавший настоящее море в первый раз, попадая на шлюпку считается "старше" иного настоящего "морского волка", если только последний носит погоны инженер-механика. В кают-компании всякий старший из присутствующих там офицеров "старше" всякого инженер-механика и может сделать ему замечание; это право себе присвоили даже прапорщики, потому что они "строевые офицеры". Считая своей священнейшей обязанностью вмешиваться во всю жизнь "низов", "верхи" ревниво оберегают свой "верх" от возможности даже случайного какого-нибудь указания "снизу", считая это в большинстве случаев за личное оскорбление. После выбытия из строя всех строевых офицеров, согласно морскому уставу, командование судном переходит к унтер-офицерам по старшинству; предполагается, следовательно, что инженер-механик менее знающ и заслуживает меньшего доверия, чем простой матрос. Инженер-механик по уставу не может быть выбран также и в "суд посредников", хотя суд разбирает иногда столкновения на личной почве и между инженер-механиками. В любую минуту каждый старший офицер считает себя вправе взять машинную команду, сколько ему заблагорассудится, для чистки палубы и т. п. занятий, но сам он редко когда дает несколько человек в машину, да и то когда сам видит, что это неизбежно; это и вызывает запугивание "верхов" всякими ужасами, до возможности "взрыва машины" включительно. Тот параграф морского устава, по которому во время вооружения и разоружения судна никто, кроме старшего механика, не имеет права распоряжаться машинной командой, старательно игнорируется "верхами". Надзор за корпусом судна и ремонт его в случае надобности лежит на строевых офицерах, сплошь и рядом невежественных в этом отношении, а работу приходится вести инженер-механикам. Так называемый "минный офицер", в роли которого бывает очень часто мичман, ничего не знающий в электричестве, по уставу является, однако, начальником "минного механика" из инженеров. Все необходимые покупки на берегу для ремонта судовых механизмов по уставу делает ревизор, а ни в коем случае не инженер-механик. Неудобства для дела, проистекающие отсюда, понятны всякому. Распоряжаться машинными запасами и продавать экономию свободно могут сами ревизоры, а отвечает за разумный расход этих запасов только старший механик. Все сношения с портом, касающиеся машинного дела, идут от имени командира судна, без подписи старшего механика, но непременно за подписью ревизора; поэтому старший механик зачастую может и не знать, как переделают писари его рапорт командиру. Тут обширное поле и для курьезов и для развития вожделений!.. Созданные составителями устава, среди которых не было ни одного инженер-механика, все эти условия существования механиков тщательно поддерживаются большинством командиров. Эти условия создали во флоте взгляд на инженер-механиков, как на грязных работников, которые где-то там, "внизу", делают свое грязное дело, которые недостойны стать на одну доску с ними, с "настоящими моряками", от которых "только и зависит успех или неуспех плавания"… Малейшие оплошности и случайные ошибки механиков наказываются со всей строгостью, a строевым офицерам и безграмотность, и небрежность по службе преспокойно сходят с рук"…

"У инженер-механиков — тяжелый, ответственный, требующий постоянного напряжения мысли труд; они не получают отдыха по суткам и более, даже и после прихода корабля в порт, так как для них сейчас же начинается работа по чистке котлов, по ремонту, переборке механизмов; но на этот громадный, требующий специальных званий и непрерывного внимания труд установился у нас во флоте тупой взгляд, как на труд, недостойный "порядочных людей", так как этим трудом могут заниматься "какие-нибудь кухаркины дети", которые в силу своего происхождения стоят несравненно ниже "настоящих моряков"…

"В распределении жалованья также нельзя не отметить явной несправедливости. Напр., вахтенный инженер-механик, постоянно ответственный, имея, кроме вахты, еще и постоянное дело, получает столько же, сколько и молоденький мичман 18–19 лет, по уставу "не отвечающий" перед законом за свои ошибки, но непременно получающий еще и добавочное вознаграждение за какие-нибудь легчайшие обязанности, напр., за обязанности ротного командира. При громадной разнице затраченного труда для достижения того и другого положения, инженер-механика и мичмана, неестественность и несправедливость одинаковой оплаты их труда усугубляется еще и тем, что у всякого офицера впереди крупное содержание сначала командира, потом адмирала, a у инженер-механика — только скромная пенсия в размере нескольких десятков рублей в месяц".

"Ничуть не лучше положение и главного инженер-механика порта, который лишен всякой самостоятельности и в своих действиях вполне подчинен командиру порта, а в случае отсутствия последнего — его помощникам".

По поводу этого жгучего вопроса приведу здесь еще следующие строки из одного товарищеского письма:

"Из опыта двухлетнего пребывания во флоте я убедился в том, что береговые инженеры, в особенности "московские", т. е. наши товарищи по Императорскому Техническому Училищу, завоевали себе очень твердое и крепкое положение на судах, и что слово "московский" — высшая рекомендация и заменяет вполне очень хорошую протекцию, а иногда бывает и сильнее ее. Некоторые командиры сами просят "московских инженеров" и предпочитают их "специалистам" ведомства. За все время моей службы я ни разу не слышал ни от кого чего-либо подобного тому, что позволил себе писать г-н Саговский в "Нов. Врем." (1904 г., 3 декабря, № 10.331), и поэтому вполне понимаю и ценю Ваш достойный ответ ему, помещенный в "Бюллетенях Политехнического О-ва" (1905 г., № 2, стран. 145–150). Кроме в высшей степени лестных отзывов по адресу И. Т. У-ща и нас, его питомцев, я ничего не слышал от лиц плавающих; и могу даже привести пример, что на строящееся судно 1-го ранга командир приглашал молодого, менее 2-х лет прослужившего "неспециалиста" старшим инженер-механиком; и делалось это не из пристрастия, а из желания в лице старшего инженер-механика и его помощников иметь людей дела, людей с энергией. Кроме шести товарищей-героев, погибших в Цусимском бою, на судах эскадры Рожественского было еще одиннадцать инженеров, питомцев нашего И. Т. У-ща; и все они послужили с честью, ни о ком не приходилось слышать ничего худого. Напротив, многих ставили в пример другим. На эскадре были суда, где весь состав инженер-механиков состоял из наших товарищей по У-щу. Эти суда вернулись с Д. Востока после войны с исправными котлами, с исправными машинами и на пути нигде не ремонтировались в портах, а на "Николае І-м", напр., старший инженер-механик из "специалистов" ведомства за семь лет своей службы на броненосце довел котлы его до такого невозможного состояния, что Японцы ахнули, увидав, до чего можно довести котел, если к нему относиться кое-как"…

"Прекрасная характеристика "специалистов" ведомства была сделана однажды самим адмиралом. В сентябре 1904 г. из Либавы наш корабль ходил в море на пробу на пять дней. Мы шли все время полным ходом. В бытность адмирала с эскадрой в Либаве наш командир докладывал ему об этом факте; но тот спросил: — "Это с немецкими механиками?" — "Нет, Ваше Превосходительство, только с нашими". — "И ничего не случилось?" удивленно и недоверчиво добавил адмирал… Нужно впрочем добавить, что один "специалист" у нас был; но он так мало знал, что нам было прямо стыдно за него"…

"Только один единственный раз, пишет тот же товарищ, — я слышал довольно странный отзыв о береговых инженер-механиках: — "что нам за польза от Вас? Вы прослужите два года и уходите в запас, а нам нужны люди не на два года, а на много лет…" Это было сказано воспитателем морского корпуса, человеком, который сам никогда не плавал и вовсе не соприкасался с деятельностью инженер-механиков. А почему мы уходим, ясный ответ на этот вопрос, кроме Вашей статьи в "Бюллетенях Политехнич. О-ва" (1905 г., № 2), дают также и те сведения, которые помещены выше, в главе о личном составе нашей Бал. — Цус. эскадры, и которые свидетельствуют об отсутствии надлежащих правовых норм для инженер-механиков флота и о продолжающем существовать взгляде на них, как на "париев" флота. Соответственно этому проявляется и отношение к нам. На дипломе инженера из И. Т. У-ща напечатано, что при определении на действительную службу, на штатную должность техника, мы должны были бы утверждаться в чине X класса, а во флоте теперь нас утверждают в чине ХІІ класса (подпоручика). С жалованьем та же история. Дослужившись даже и до чина поручика, все продолжаешь получать несоразмерно низкие оклады. Поручик, не занимающий штатной должности, получает в месяц 76 руб. 66 коп. Поручик, несущий обязанности, младшего механика, получает на судне, находящемся в резерве, 135 руб. 16 коп., а на судне в плавании внутреннем — 144 руб. A если поручик несет обязанности старшего механика, в резерве он получает 207 руб. 16 коп., а во внутреннем плавании — 243 руб.

При особых условиях морской службы, при неуверенности, что и завтра будешь здесь же, при жизни на два дома в плавании, для человека с высшим образованием, обучавшегося не на казенный счет, как "кронштадтские", а на свои средства, это — оклады очень небольшие, если принять во внимание всю ту массу тяжелого специального и ответственного труда, которая выпадает на долю инженер-механиков флота, особенно в плавании. Пока мы отбываем обязательный срок службы, с этими окладами возможно еще мириться, а дальше этого по всей справедливости следовало бы повышать нормировку оплаты труда. Но тогда и оставлять можно было бы зато по выбору, только тех, кто этого, действительно заслуживает и кто может принести существенную пользу делу, оставаясь по службе во флоте. Но справедливости не ищи у нас во флоте".

"Вот мы вернулись из похода", продолжает тот же товарищ, "и ведомство выдало нам, офицерам, награды. Наш корабль по воле Рожественского не попал в бой, и нашим строевым офицерам отличиться было нечем; а между тем "верх" и "низ" получил у нас на корабле одинаковые награды. За что получили награду мы, инженер-механики, это я понимаю: мы сделали 37.500 миль, ни разу не выходили в эскадре из строя, не имели ни одной крупной поломки, не дали никакой работы мастерским на "Камчатке", ни разу не ответили командиру "нельзя", или "надо подождать, нужно то-то и то-то исправить"; в нужное время всегда все у нас было готово, все в порядке; ни одного несчастного случая у нас не было; делали мы для судна, для его корпуса и вообще для "верха", крупные работы и довольно сложные; сами на ходу мы делали медные отливки (всего отлили до 40 пуд.); на ходу мы ставили и меняли заплаты на котлах, из них некоторые очень большие (до 30 заклепок); после вахты зачастую приходилось нам исправлять что-нибудь, налаживать; ночью нас нередко будили из-за чего-нибудь; а во время погрузки угля, нам, механикам, приходилось принимать участие как в этой работе, так нередко еще и в работах при котлах, в их ремонте, в чистке. И вот за весь этот непрерывный, ответственный и требующий специальных знаний труд по возвращении с войны нас, "париев" флота, наградили одинаково с теми строевыми офицерами, все дело которых ежедневно заключалось в том, чтобы достать вино к столу, осмотреть, помылась ли команда, вызвать ее на молитву и т. п… Я лично, — добавляет товарищ, — предпочел бы лучше ничего не получить, чем получить награду, одинаковую с этими "чемоданами"… Эту несправедливость сделал морской штаб, хотя всем вам известно, что наш командир делал в штаб более справедливые представления. Этим самым морской штаб еще раз доказал, что он совсем не знает "низа" корабля, не понимает его настоящей роли, и что в этом учреждении вообще мало интересуются работой и еще меньше о ней думают…"

* * *

Для характеристики общей системы отношений к "людям" во флоте один из наших товарищей свои наблюдения в этой области передал в целом ряде писем, написанных при переходе эскадры от Мадагаскара к Аннаму. Вот некоторые выдержки из этих писем, сделанные для 2-го издания книги:

"При переходе эскадры из Нози-бея мне удалось видеть во всей красе съемку эскадры с якоря. Все происходило, как на смотру, — чинно, эффектно, с показной дисциплиной… В первый же день перехода случилось однако несчастье с людьми: с какого-то добровольца, — как потом оказалось с "Киева", упал матрос за борт. Чтобы его спасти, бросали ему буйки, ночью горящие; но никто на других судах ничего об этом не знал".[190]

"Обратили внимание на эти вспыхивающие огоньки у нас только тогда, когда они остались далеко позади нас. И тогда это открытие произвело целый переполох. Одни думали, что это — японский миноносец, другие, — что это подводная лодка… В эту ночь я спал на заднем мостике, и меня разбудил крик старшего артиллериста, который приказывал зарядить 47-миллиметровые пушки и стрелять из них, если огонек покажется поближе… Только много-много позднее к нам подошел миноносец и объяснил, что это за огоньки. Тогда мы облегченно вздохнули, радуясь, что мы в них не стреляли; но все ужасно возмутились, что ничего не было предпринято для спасения человека, кроме бросания ему каких-то буйков. В случае такого несчастья полагается ракета, задний ход и спуск шлюпок со всех близ находящихся судов. Но тут ничего подобного не было сделано… Боялись свирепых выходок… адмирала; боялись таким финалом испортить ему праздничное настроение, переживаемое после прекрасно проведенного им дневного парада"…

Итак, на ходу судна в воду упал человек, которого с первых же дней его службы во флоте учили, что "матрос — звание высокое — почетное: он есть слуга Государев и Родины (Отечества); защитник их от врагов внешних и внутренних…[191]" А когда надо было спасать этого "защитника", то тут забыли обо всем. У всех на уме было одно и то же: как бы не испортить парад; как бы не разгневать адмирала… Только случайность спасла его от расстрела с других судов.

"Система поощрений на эскадре, — пишет в другом месте тот же товарищ, — применяется весьма редко; царит больше система разносов, насмешек, выговоров, делаемых большей частью нарочно в самой обидной, самой унизительной форме… Бесцеремонное, унизительное отношение ко всякому чину, ниже меня стоящему, проходит красной нитью через все взаимные отношения у нас во флоте. Адмирал грубо "костит" командира за такие мелкие неисправности в подведомственной ему части, которые сразу бросаются ему в глаза, и совсем не видит, не хочет видеть серьезных, коренных неисправностей, наносящих действительный вред делу. Командир не менее грубо разносит за всякую мелочь старшего офицера и других ему подчиненных офицеров, совсем не обращая внимания ни на что, — ни на время и место, ни на окружающую обстановку и присутствующих здесь лиц и т. д. Офицеры с жестоким спокойствием и выправкой охотно занимаются мордобитием матросов и считают это средство единственным, способным поддержать дисциплину; но ее однако нет и следа у перебитой команды; поражаешься, наоборот, распущенности, царящей здесь. Здесь нет ничего общего с той настоящей дисциплиной, какая была у нас в батальоне, где я служил, — до прихода запасных; там мордобитие практиковалось в общем весьма редко, но дисциплина была. А тут пощечины раздаются очень звонко и очень часто. Совсем не редко здесь можно наблюдать и членовредительство, как-то: разрыв барабанной перепонки, сворачивание носа на сторону, вышибание зубов, повреждения глаз, головных покровов и т. д. А самым возмутительным является то именно, что никто не стесняется не только зверски бить команду, но и смаковать это избиение, рассказывать об этом варварстве с похвальбою. Однажды ранним утром я спустился, — пишет товарищ, — в кают-компанию и застал там старшего офицера за чаем. Я спросил себе кофе, и у нас завязался разговор. Мой собеседник жаловался все на скверный климат. "И жарко, а вместе с тем так легко простужаешься! У меня вот разыгрался ревматизм в правой кисти. Сначала я думал, что это от мордобития. Приходится тоже частенько бить этих мерзавцев! Но вот уже неделя, как я не занимался этим физическим трудом, а боль все не проходит!.." Слышать это дикое, циничное сравнение мордобития с физическим трудом в данном случае было особенно тяжело и странно, т. к. в общем это был все-таки еще довольно умный, начитанный и много видевший на своем веку офицер… Но такова уж эта привилегированная среда и ее зверские нравы и обычаи, унаследованные ею от времен крепостного права…"

В начале 1907 г. появилась брошюра под названием "Безумцы и бесплодные жертвы", написанная А. Затертым, бывшим матросом с броненосца "Орел". Автор посвящает свой труд товарищам-матросам, погибшим в Цусимском бою, и рисует тяжелую, безотрадную картину отношений офицерства к команде, царивших на эскадре вообще и на броненосце "Орел" в частности. По рассказу свидетеля-очевидца в этих отношениях было все, кроме того, чему следовало бы на самом деле быть. Царили там не только мордобитие, но и глумление над командой, постоянное издевательство над ней; допускалось и поощрялось не только жестокое, ничем не вызываемое истязательство, но даже и "пытки, напоминавшие времена крепостничества" (стран. 11). В брошюре со всеми подробностями и с полными именами действующих лиц, работающих во флоте и в настоящее время, во множестве описаны такие сцены, которые читающего их возмущают своей дикостью, нелепостью, жестокостью и варварством… Что потом понадобилось знать в день искупления под Цусимой, тому не учили; а большинство всех так называемых "учений" для команды, и без того изнуренной в походе неправильно организованными судовыми работами, очень часто обращалось только в мучение команды, в издевательство над ней.

На броненосце "Орел", напр., "до самого боя не было сделано настоящего расписания для участников в общей работе (стр. 12); поэтому при различных тревогах матросы не знали куда бежать, что делать, за что браться; офицеры же в таких случаях только безобразно орали, да награждали подчиненных подзатыльниками; но сами они, безрезультатно суетясь, не умели толково распорядиться"… На питании команды некоторые гг. офицеры позволяли себе наводить такую "экономию", что "команде иногда приходилось питаться чуть ли не падалью" (стр. 6 и 13); не только они "экономили", но и "обвешивали иногда при выдаче провизии" (стр. 6), "недодавали жалованья" (стр. 6), "зажиливали разные заработанные деньги" (стр. 6), урывали 15 коп. из 20 (стр. 7), полагающихся в заграничном плавании каждому матросу на покупку книг и т. д. И это были не исключения, не единичные случаи; это была своего рода система: о "безгрешных доходах" этих гг. говорили в открытую; при удачном подборе помощников эти доходы превосходили казенное жалованье офицера иногда раз в двадцать (стр. 8); ругань и драчливость составляли два "основных предмета", которые предстояло на корабле усвоить зеленой молодежи, чтобы заслужить к себе благоволение начальства. "Из семисот человек, плававших на крейсере остались ни разу не колоченными 5–6 матросов", говорит г. Затертый на стран. 9 своего труда. При господстве таких порядков "некоторые командиры, выбирая себе фельдфебелей, обращали главное внимание совсем не на умственные способности их и не на честность их; последняя, пожалуй, только бы мешала делу; ценились же больше всего здоровенный рост, "буфера" (кулаки) и уменье с одного удара валить человека с ног" (стр. 10–11)… В кондуктора, получающие в заграничном плавании до 1500 р. жалованья, командиры проводили своих безграмотных любимцев, иногда отвечая за них на экзамене (стр. 20) и всегда ценя в них "угодливость перед начальством, а по отношению к команде — ворчливость, крикливость, а главное… драчливость (стр. 20–21). Здесь кстати заметить, что из кондукторов с броненосца "Орел" никто не был ранен в Цусимском бою: они расползлись во время боя по совершенно безопасным уголкам корабля; и только тогда уже, когда произошла сдача кораблей 15 мая, они вышли наверх (стр. 48)… И вот таким-то кондукторам вверялось… "воспитание" молодых новобранцев, подготовка их к геройским подвигам… И делалось все это не из-за недостатка в людях, а потому, что так было нужно: такие фельдфебели и кондукторы отлично обеспечивали начальству спокойное, беспечальное и беспечное житие… Результатом всех этих ненормальных отношений и явился в походе целый ряд возмущений команды против гг. офицеров. Такие возмущения были на "Орле", "Наварине", "Нахимове", "Тереке" и др. He избежали их даже и флагманские корабли "Суворов" и "Ослябя" (стр. 5). Лиц, интересующихся взятыми из жизни примерами бесцельно жестокого обращения, примерами ничем не оправдываемого унижения и оскорбления команды своим ближайшим начальством, на которое бесплодно и некому было бы жаловаться, отсылаю к брошюре г-на Затертого. Она содержит в себе весьма много такого фактического, интимного материала из этой области, который следует прочесть прямо в подлиннике. Это — бессильный крик дохнувшей свежего воздуха, измученной жертвы с переболевшей у нее душою…

В дополнение к этому один из наших товарищей вопрос о беспризорности команды, об отсутствии сердечного отношения к ней и ее нуждам, о неуважении в матросе его человеческой личности осветил такими данными: "Это глубоко печально, но это факт: во флоте господствует взгляд на команду, как на случайное, чисто механическое соединение автоматов. Никому не приходит в голову — смотреть на них, как на семью живых людей, которым нужен, очень даже нужен, хороший, неглупый, сердечно относящийся к ним отец; эти оторванные от семьи родной молодые матросы к нему могли бы придти тогда за разрешением своих собственных, не служебных вопросов; они могли бы найти себе ответ у него на свои радости, горести, домашние невзгоды; словом, они видели бы тогда в своем начальстве не сухого формалиста, а сердечного, отзывчивого отца".

* * *

Перейдем теперь к другому вопросу. Была, ли в нашем боевом флоте трезвость?.. Мы говорим в боевом флоте, флоте во время войны, не в мирное время, когда он имеет право жить на свободе. Общепризнанно, что мы с тренировкой в трезвости во флоте знакомы не были… Некоторые прискорбные факты подверглись даже всемирной огласке. Весной 1905 г., незадолго до Цусимского разгрома нашей эскадры, император Вильгельм произносил в Страсбурге, в кругу военных, речь. В поучение против излишней роскоши, против распущенности нравов, погони офицеров за развлечениями и проч… император привел рассказ своего сына, только что вернувшегося с Д. Востока, о том, как русские офицеры по прибытии в Киаочао первым делом поспешили скупить там все шампанское…

Особенно предавались алкоголизму на стоянке у Мадагаскара. Ha "Суворове" один офицер, под влиянием выпитого, опрокинулся за борт[192]… "Много шампанского выпивали и на флагманском корабле, да и на других судах Б.-Ц. эскадры"… Из-за этого шампанского вышла один раз скверная история. Несколько ящиков этого вина были привезены на "Суворов". Один из них матросы умудрились скрыть в топку резервного котла. Их накрыли…[193] Пришлось бы матросам сильно пострадать, если бы дали делу законный ход; но его замяли.

Торжественный "завтрак" на одном из броненосцев, во время стоянки у Мадагаскара, "в день поминовения воинов, на поле брани живот свой положивших", затянулся почти на сутки; собрались к 11 ч. утра 19 февраля, а разошлись утром 20 февраля…[194]

Алкоголизм был сильно развит на всей эскадре.[195] Но особенно посчастливилось в этом отношении транспорту "Иртыш", предназначавшемуся для сопровождения эскадры до самого Владивостока и очутившемуся 14 мая в бою. На этом судне командир, старший лейтенант и старший офицер были пьяны почти постоянно и в сильной степени…[196] В результате получались там дикие сцены, масса всякого рода недовольства, и на транспорте царило подавленное, мрачное настроение.

По приходе эскадры к Мадагаскару пришлось отобрать значительную часть алкоголиков, особенно сильно мешавших общей работе, и отослать их обратно, на родину. Посадили их на безнадежный транспорт "Малайя", который пришлось тоже вернуть на родину из-за его разбитых донельзя машин; присоединили к ним всех исключенных со службы, штрафованных, сумасшедших и "некоторых" больных…[197]

Для 2-го издания этой книги один из наших товарищей прислал мне заявление, что по уходе эскадры с Мадагаскара изменилось в этой области очень немногое. На следующей же продолжительной стоянке эскадры в водах Аннама был выписан из Сайгона пароход со специальным грузом, — …на нем больше всего было вина, и в особенности шампанского"… С нашими товарищами, как с "береговыми", относившимися к команде более гуманно и внимательно, чем "настоящие моряки", матросы были совершенно откровенны и передавали им удивительные по своей неприглядности данные о диких, "пьяных идеалах" этой среды и своеобразных взглядах в ней на это дело, неизменно добавляя всегда: "Вот когда матрос глотнет немножко лишнего, его непременно накажут; а если вдрызг пьяного офицера по трапу тащат, так ему ничего, можно"… В утешение товарищ добавляет, что были все-таки в эскадре отдельные корабли с трезвым и дельным составом, где выдержка в трезвости являлась совсем не потому, что они находились под наблюдением свирепого адмирала.

В упомянутой выше брошюре А. Затертого (на стр. 4) о морских офицерах читаем следующее: "Все свое свободное время они убивали на кутежи, или на знакомство с женщинами подозрительного свойства, которые помогали им транжирить большие деньги, нажитые часто бесчестным и грязным путем… Плавая за границей, они приобретали не знания и опытность, а главным образом… известного сорта болезни и коллекции дорогих вин…"

"Крокодиловой слезой" обильно сдабривали себя некоторые офицеры даже и перед самым боем; а один из них не удовольствовался и этим; отправляясь по боевой тревоге на свой пост, он захватил с собой еще и фляжку[198], которую "на соблазн другим повесил у всех на виду…"

В № 10.883 "Нов. Bp" от 2 июля 1906 г. бывший моряк поместил статью под заглавием "Разбитое поколение". В этой статье в числе весьма важных причин, способствовавших гибели нашего флота, автор отмечает еще и распутство личного персонала, на котором сосредоточено все внимание и в практических плаваниях, и в резерве[199]. Свою статью, подкрепленную ссылками и на мнения авторитетных адмиралов, автор закончил следующими словами:

"Еще за четверть века до Цусимского боя поколение наших моряков было обессилено развратом, обезволено, разгромлено в своих нервах, истощено в совести своей… Я не говорю уже об их материальном разорении, об их других пороках[200], сопутствующих разврату, вроде пьянства и проч. Соберите все это в один итог, и тогда будет понятно, отчего мы проиграли войну"…

* * *

До 1902 г. во главе эскадры на Д. Востоке стоял еще вице-адмирал Н. И. Скрыдлов. Как человек энергичный, самостоятельный, он не переносил вмешательства в его непосредственную деятельность со стороны наместника края, адмирала Алексеева, о чем, не стесняясь, ему и заявлял. Адмирал Алексеев в свою очередь не переносил самостоятельных подчиненных; в СПб. он заявил, что не въедет в П.-Артур до тех пор, покуда оттуда не выедет Скрыдлов. Так и было на самом деле: 4-го октября, 1902 г. торжественно въехал в П.-Артур Алексеев, а накануне отбыл оттуда "в Россию" Скрыдлов… Его преемником был назначен контр-адмирал Старк, до этого бывший командиром порта в Артуре. Как человек тихий, скромный и совершенно не самостоятельный, он был находкой для властолюбивого Алексеева, но совершенно не годился для выполнения той роли, какая выпала ему на долю перед войной и в начале войны ("Mope", 1906 г. №№ 13 и 14, стран. 458).

На свои сухопутные и морские затеи на Дальнем Востоке Россия тратила ежегодно многие миллионы рублей и не имела там, под боком у неприятеля, ни настоящего штаба для эскадры, ни опытного, деятельного начальника для нее: существовавшее там подобие штаба сами моряки откровенно называли между собою "Kindergarten" ("Морск. Сборн.", 1906, № 4, стр. 48); а ответственным на бумаге начальником эскадры за полтора года до войны был назначен Старк, который в должности младшего флагмана и в адмиральском чине совсем не плавал, сам все время жил на берегу к держал только иногда свой флаг на одном из судов ІI-го ранга (там же, стр. 47).

Да и вообще "П.-Артур не представлял никаких других ресурсов для молодежи, кроме пьянства и картежной игры; там не было ни семейной жизни, ни интересных плаваний по разнообразным портам, ни интересного специально военно-морского труда": толклись на месте, повторяя зады, повторяя одни и те же ученья самого элементарного характера; "перед сменой начальства эскадра засыпала, забывала пройденное"; потом опять начинали с азов, дальше которых так и не пошли (см. "Морск. Сборн.", 1907, № 3, статью лейт. гр. Капниста).

Организация, обучение, и нравственное воспитание боевого флота при таких условиях не замедлили принести, конечно, и соответственные результаты, возможные только в государстве, когда в нем отсутствует гласность и независимое общественное мнение, когда в нем царит атмосфера полного общественного застоя.

До каких крайних пределов открытого безобразия и разнузданности доходили в этот период гг. морские офицеры в П.-Артуре, об этом откровенно было недавно написано в журнале "Море" за 1906 г. (см. №№ 13–14, стран. 459–460); порча вещей и битье посуды моряками в ресторанах, скандалы, производимые ими "на втором взводе" где-нибудь на улице, в цирке, в театре, даже во время действия, скандалы, сопровождаемые скулодроблением и т. п., в то время не считались уже ни во что; рассказаны между прочим похождения двух безобразников-офицеров, один раз ворвавшихся в баню в запертой нумер, а другой раз прекративших свободное движение пешеходов и экипажей в узкой улице. В баню они ворвались, чтобы послать себе за пивом мывшегося в отдельном нумере пожилого господина, послать на улицу недомытого и прямо в костюме прародителя; а движение на улице они прекратили днем, пожелав поперек улицы лечь спать, ногами вместе, головами врозь. Пешеходов, выражавших им свое неудовольствие, эти гг. "приводили в христианство", а наехавшего на них извозчика они избили, и экипаж его был ими изломан…

Один из этих скандалистов был председателем портовой приемной комиссии… Дела в этой комиссии шли так недурно, что во время осады было начато следствие о делопроизводителе этой комиссии. Будучи ничтожной сошкой, коллежским регистратором, этот делопроизводитель за полтора-два года своей деятельности умел собрать капиталец поболее 50.000 руб. Это впрочем никого не удивляло… Был там другой коллежский регистратор и еще почище. Тот принимал с пароходов уголь для эскадры, получал жалованья до 100 руб. в месяц и за три года своей службы перед войною "нажил" свыше 200.000 руб. ("Море", 1906, №№ 13–14, стран. 460). В роли "благодетеля" выступал главный поставщик флота Гинзбург, то же самое лицо, которое делало все поставки и во время войны. У этого многолетнего, опытного поставщика ведомства ни с кем никогда не было крупных недоразумений и неприятностей; и при заключении контрактов, и при последующей доставке материалов во флот на десятки миллионов, соображая чин и ранг, он умел быть "полезным и приятным" всем тем, от кого зависела какая-нибудь возможность наделать ему неприятностей. Никому как будто и в голову не приходило, что поставщик будет делать это не из своего кармана; его дело было потом только представить счет, а в успехе дележа никто не сомневался… Об успешной деятельности этих "регистраторов" знал весь Артур, но никто этому не удивлялся, не склонен был видеть в этом что-либо "особенное"… Знали об этом и Старк и Алексеев. A теперь даже и пишут об этих регистраторах; о них — можно… Заботились только о том, чтобы дело велось поосторожнее… "Я не хочу, чтобы у меня было новое севастопольское угольное дело", говорило начальство; "не забывайте, что у меня всегда и все благополучно", прибавляло оно. И никто этого не забывал…

"Список чинов нашего флота перед войной был переполнен адмиралами и капитанами 1-го ранга, а водить эскадры и корабли все-таки было некому[201], т. к. мало-мальски способных лиц у нас было принято определять к береговым должностям. Для флота эти береговые должности мало полезны, но они для избранников весьма выгодны в материальном отношении, спокойны и почетны".

Необходимость плавания в течение всего года у нас не сознавалась. А такое плавание столь же необходимо и для адмиралов, как и для остального персонала. Перед войной наши адмиралы считали, что учиться им нечему, что они уже все знают, что им остается только учить других. А на практике это обучение нередко выливалось ими в невежественное самодурство[202], или в разгильдяйство, в зависимости от личных качеств адмирала. В лучшем случае все сводилось к строгостям чисто внешнего порядка. Тип адмирала Н. И. Бутакова, который в плавании, не переставая, учился, так и не повторился у нас в течение 30 лет.

Перед самой войной назначение командиров на суда, благодушно стоявшие на Дальнем Востоке, стало делаться канцелярским путем, просто по списку; и будущие гг. командиры приезжали туда для выполнения ценза, как на гастроли ("Морск. Сборн.", 1906, № 4, стр. 47). Поездки эти были обставлены вполне "прилично": "подъемных" адмиралам полагалось 1500 p., спальное место — в І-м классе, "суточных" — от 10 до 20 руб., глядя по роли, "бесплатный провоз багажа в 20 пудов. Для штаб- и обер-офицеров — те же льготы, только масштаб немного скромнее, кончая суточными в 5 руб. Некоторых из этих гастролеров перед войной признали нужным сменить; а другие потом уже, во время войны, уехали сами из П.-Артура "по болезни", которая, однако, ничуть не мешала им затем числиться командирами судов, бездействующих в Балтийском море; началась война, а на многих миноносцах в П.-Артуре совсем не было еще командиров, их потом уже "по великому сибирскому пути" прислали из России, но они, разумеется, совсем не знали ни миноносцев, ни людей, им вверяемых, ни берегов…

He мудрено, что при таких порядках потом, когда это понадобилось, у нас не оказалось достаточного числа хороших строевых командиров, таких, у которых были бы и знания, и опытность в деле, и любовь к работе, — таких, которые умели бы опираться в часы работы не на призрачное обаяние своего чина и ранга, не на одну только жестокую, бездушную, служебную дисциплину, a и на глубокое знание своих помощников, на уважение в подчиненном — его человеческой личности, его таланта, знаний, разумной инициативы и горячего искреннего желания работать… He было серьезного отношения к делу и желания работать "вверху", нельзя было ожидать другого отношения к делу и во всех рангах ниже.

Из хитроумной области перемещений офицерского состава с одного судна на другое ко 2-му изданию книги нам был сообщен целый букет примеров, имевших место до войны и после войны, с полными именами. Приведем здесь 2–3 характерных случая:

"Старший штурман портового судна "M"… перед войной был назначен старшим офицером на вспомогательный крейсер где главным его занятием были погрузка и выгрузка угля; а после войны его сделали командиром нового эскадренного миноносца "М"…; он сам откровенно сознавался, что после окончания курса в корпусе он ни разу не имел случая видеть минного аппарата"…

"Командир транспорта "Х…" был отправлен в поход командиром вспомогательного крейсера "А…"; по окончании же войны его назначили командиром только-что выстроенного крейсера 1-го ранга в 16.500 tn. водоизмещения".

"Старший офицер, бывший на войне на вспомогательном крейсере "К.." способный, самоотверженный, сравнительно молодой еще человек, после войны был назначен штурманом в отряд адмирала Б., где весь его опыт, богатый и разносторонний, обречен на забвение"…

Энциклопедистом быть невозможно, а штаб все время занимается подобными перемещениями и решительно не дает возможности специализироваться на одной отрасли труда.

Во флоте только сейчас начинают думать о том, что хорошо было бы главный офицерский состав судов (командир, старший офицер и специалисты) без надобности и крайней необходимости не перемещать с одного судна на другое, чтобы "с одной стороны положить начало созданию кораблей-организмов, на которых личный состав мог бы со своим кораблем как бы спаяться и получить от него специальную окраску, а с другой — положить конец гастролированию гг. офицеров, вся цель пребывания которых на судне сводится к получению морского довольствия"… ("Морск. Сборн.", 1906, № 5, стр. 76). Только сейчас начинают говорить о том, что командиру судна надо бы предоставить право избрания себе своих помощников (т. е. старшего офицера, старшего штурмана, механика, артиллериста, минёра) и право списывания с судна нерадивых работников.

"У нас не могло быть опытности, не могло быть (!) боевой постановки дела; но мы, кроме этого, ничему и не учились из опыта предшествовавших войн; даже опыты этой войны пропадали для многих даром: Цусимский бой как раз подтверждает это; боевой опыт нашей первой тихоокеанской эскадры пропал для нас почти даром[203], так как чины эскадры Рожественского, до своего поражения, к этому опыту относились только с пренебрежением".

К подбору личного состава строевых офицеров, к знакомству их с кораблем и командой, идущими на войну, высшее начальство относилось вообще довольно своеобразно; офицеры постоянно менялись, одни приходили, другие уходили. Меняли и командиров, меняли и офицеров-специалистов перед самым уходом эскадры на Д. Восток; и все это ничуть не вызывалось самим делом или потребностями корабля, а производилось чисто канцелярским путем, на основании "особых соображений"…

Для иллюстрации этого положения ко 2-му изданию книги мною были получены следующие данные:

"На миноносце плавал мичман, близко знакомый с женой одного из министров. Перед уходом эскадры на Д. Восток мичман более года был на этом миноносце, совершил на нем заграничное плавание и был полезен на миноносце. Но в разговоре с женой министра мичман, описывая трудности плавания на миноносце, как-то неосторожно сгустил краски; это произвело на нервную женщину большое впечатление, и судьба мичмана была бесповоротно решена, вопреки его желанию и вопреки настояниям ближайшего к нему начальства. Из главного морского штаба к командиру миноносца был направлен запрос, — "не встречается ли препятствий к переводу мичмана такого-то, по просьбе министра такого-то (не сказано — жены министра), на одно из боевых судов эскадры". По просьбе самого мичмана командир миноносца ответил на этот запрос в таком духе, что миноносец тоже боевое судно, что он находится в боевом составе судов эскадры, и что мичман весьма полезен на миноносце. Невзирая на получение такого ответа на официальный запрос, который был сделан неизвестно для чего, мичман был переведен на один из таких крейсеров, с постройкой которых запоздали и который после ухода эскадры Рожественского все еще оставался в Финском заливе; a на миноносец был назначен совсем молодой мичман, только что выпущенный из морского корпуса"…

Жаль, что на уходившей на войну эскадре, те же самые перетасовки делались и с механиками. "Был случай[204], что минным механиком назначили технолога, только-что произведенного, который хорошенько еще и мины-то ни разу в глаза не видел. Были случаи, что на броненосцы присылали новых старших механиков за две недели до выхода эскадры на войну, а их помощники были на кораблях перед этим кто месяц, кто полтора. Это обстоятельство между прочим обратило на себя внимание Государя Императора на смотре эскадры в Ревеле, когда Он узнал об этом из вопросов, обращенных Им к гг. механикам на некоторых броненосцах. Государь высказал командирам по этому поводу свое удивление. — Вообще механиков на кораблях меняли, если можно так выразиться, как перчатки. Одно лицо, напр., в 3 месяца переменило 4 должности перед самым походом: было и минным механиком, и кочегарным, и трюмным, и, наконец, сразу устроилось помощником старшего механика на одном из броненосцев-гигантов; на другом корабле в 2 1/2 месяца было "списано" с корабля один за другим 4 механика по соображениям, ничего общего не имеющим с механическим делом, а пошли в поход лица, совершенно незнакомые ни с кораблем, ни с его механизмами"…

Без всякого сомнения, это невыгодно отражалось и на деле. "Пошли в поход, с минуты на минуту ожидая нападения Японцев, или же их приспешников; пошли на незнакомом корабле, с незнакомой командой, надежность которой считалась невысокой. Первое время все чувствовали себя неважно. Приходилось наскоро знакомиться со всем, а жизнь корабля все шла вперед, приносила с собою все новые и новые требования. Сколько неприятностей, горячки и тяжелых минут неизвестности пережили мы, молодые механики, пока взяли всю механическую часть корабля в свои руки… Трудно было что-либо делать, не зная ни людей, ни машин, ни трубопровод. — Да вот, из-за незнания корабля сколько мучились мы, напр., с пресной водой, которая "пропадала", несмотря на то, что работало два испарителя. Изучить всю сеть трубопроводов до выхода в море не удалось, все подсовывали другие экстренные работы; а тут в октябре 1904 г. в Балтийском и Немецком море волей-неволей пришлось лазить под котлами по пояс в холодной воде, осматривать и практически изучать питательный трубопровод; получить указания "свыше" нечего было и думать; доверить осмотр кочегарному или трюмному унтер-офицеру было нельзя, — мы не знали еще степени их надежности, а дело было серьезное, не терпящее отлагательства и требующее безусловно верного решения"…

* * *

Об отношениях офицерства к служебной работе и служебному долгу предоставим теперь говорить им самим (см. "Морск. Сборн.", 1906 г., № 4, стр. 71):

"Воспитанник, окончивший Инженерное училище или Морской корпус, производился в офицеры и во всю свою дальнейшую службу мог больше не учиться, а только аккуратным быть по службе и практически изучать свое дело поскольку это непосредственно касается его; — и ему движение по службе и награды были обеспечены[205], a через 35 лет он уходил в отставку с мундиром и пенсиями по положению"… И со льготами для своих сыновей, — прибавлю к этому, — быть пристроенными впоследствии к такому же хлебному месту, красивому мундиру, привилегированному положению и нередко паразитному существованию за счет народных средств…

Чтобы получить штат работоспособных офицеров, заботящихся о своей научно-технической подготовке, у нас не было проведено даже и мысли о том, что во флот следует допускать всех способных молодых людей, которые имеют действительное влечение к морской службе, независимо от их "происхождения в морском ведомстве"; у нас царил, наоборот, "обычай — в училищах ведомства давать преимущества детям флотских офицеров и делать им разные прибавки в баллах в ущерб[206] детям не флотских семей" ("Морск. Сборн.", 1906, 4, стр. 72), обычай, который значительную часть живого деятельного ядра нашего флота привел в конце концов к апатии, вырождению, упадку, к насаждению в его среде извращенных понятий о долге, чести и лежащих на нем высоких обязанностях перед родиной.

Годами и десятилетиями создавалась атмосфера, в которой чувство долга и добросовестное исполнение обязанностей, не показное, a по существу дела, нередко отходили в сторону и свободно уступали свое место лени, карьеризму, фиктивной работе, бесцельной, неосмысленной, не двигающей дела вперед, а только демонстрируемой иногда пред очами начальства, столь же вялого и безучастного, как и они сами, озабоченного больше всего сохранением своего положения, озабоченного прибавками к окладу ("за особые заслуги"), чинами, повышениями, сложным и запутанным проведением в жизнь простых работ, формальными придирками и стеснениями, торжеством мертвой буквы над здравым смыслом, попранием разумной человеческой личности, таланта, знания, рвения к разумной работе, не предусмотренной отжившим свое время уставом, обычаями и традициями…

Есть и еще одна сторона дела. Капитан де-Ливрон за две недели до Цусимского боя о "порядках" в нашем морском ведомстве сообщал следующие подробности (см. "Слово", от 28 апреля 1905 г.):

"Нечто страшное, ничем необъяснимое, творится в вопросе об укомплектовании наших судов личным составом… Назначение офицеров на суда происходит или по протекции, или в наказание… Если офицер испытывает действительное призвание к морской службе, пылает горячей страстью принести свои силы на алтарь отечества и просится на Восток, ему отказывают, мотивируя отказ тем, что на судах наших — столько офицеров, что назначение еще одного… потопит эскадру, а в то же время, по протекции бабушки, ее внук, захудалый, избалованный, пьянчужка-мичман, удирающий от долгов, зачисляется на лучшие суда эскадры"…

Один из наших товарищей добавляет к этому:

"В походе не редкость было поэтому слышать в товарищеской беседе между офицерами такой разговор: — "Б", несомненно, милый и прекрасный человек: но, согласитесь, разве ему место во флоте? Что он для флота, и что флот для него?" — А таковых оказалось не мало во флоте с тех пор, как наша высшая бюрократия стремится передать под сень Андреевского флага своих детей, изнеженных, бессильных, не привыкших ни к какой работе и не интересующихся никакой работой; а вешалками для красивых мундиров они могли быть прекрасными… Внешний лоск, манеры, актерское уменье держать себя — вот альфа и омега той показной паразитной жизни, которую вели многие из них; а служебная работа — это было для них только ненавистное ярмо…[207]

Другой из наших товарищей напоминает, что нельзя обойти здесь молчанием также и вопроса о прапорщиках запаса. "В начале войны много дельной, толковой молодежи с коммерческого флота просилось в военный для отправки на войну; но им гордо отвечали в штабе, что в их услугах там не нуждаются. Прошло некоторое время, обнаружился недостаток в офицерах; но у тех, кто добровольно предлагал свою жизнь и знания, порыв уже прошел. Пришлось набирать прямо с улицы людей без знания, без любви к делу, без элементарного образования даже, только для заполнения вакансий, для комплекта… И водворялось знакомое всем на Руси бумажное благополучие! Так. обр., например, безграмотный механик-машинист с маленькой мельницы был взят на корабль прапорщиком по механической части. В другом случае простой телеграфист был поставлен на вспомогательный крейсер специалистом-техником по беспроволочному телеграфированию. И подобных примеров было много. Общий нравственный уровень этих гг. был не высок, а большое сравнительно жалование и офицерские погоны вскружили им головы; поэтому они относились к команде много хуже, чем все остальные офицеры, а в глазах команды не пользовались никаким авторитетом. Все вышесказанное относится особенно к судам вспомогательным, где процент прапорщиков запаса был значительный".

Здесь уместно будет набросать также несколько общих соображений об естественных причинах упадка всей качественной стороны личного состава нашего флота за последнее время, в период перехода от парусов к паровым двигателям на кораблях. Более детальная разработка этих соображений могла быть подготовлена только для 2-го издания книги и была выполнена при любезном содействии наших товарищей, работавших во флоте.

Выйдя из корпуса, прежний моряк во флоте, на судне, волей-неволей перерабатывался в смелого и решительного человека: там он быстро приучался к ответственности, к строгому взвешиванию своего малейшего поступка, своего распоряжения. В то время даже и вахтенный офицер должен был работать и трудиться; и служба его была нелегкая, к тому же ответственная; но самостоятельности он не был лишен, как теперь. Постоянная борьба со стихией, руководимая человеком и затем исполняемая людьми же, воспитывала и закаляла людей; плавать "чемоданом" тогда было нельзя… Все такие люди, негодные к службе, волей-неволей должны были оставлять службу во флоте. Среди тяжелой обстановки, среди непрерывного труда, напряжения и постоянной опасности им там не было места; ненужный балласт выбрасывали за борт… He то стало теперь. При постоянном численном недостатке в офицерах, вахтенными начальниками пришлось назначать молоденьких мичманов, недавно только еще сидевших на школьной скамье. Командиры не могли доверять такому персоналу. Их лишили самостоятельности. Когда надо входить в порт, выходить из него, когда надо разойтись в море с другим кораблем, особенно же ночью, командир обязательно вызывается на мостик. И за всю свою вахту, в отдельном плавании в особенности, такой вахтенный начальник в сущности не имеет никакого дела. Да и в остальное время у него нет решительно никакой работы, т. к. всерьез нельзя же в самом деле назвать работой все то, что он делает на корабле: он будит команду, приказывает ей соблюсти элементарную чистоту вокруг себя и на палубе, приказывает ей дать чай, обед, ужин, вызывает ее на молитву и т. п. Тем не менее, когда он стоит на мостике и с важностью следит за горизонтом, по ошибке его можно принять за настоящего вахтенного начальника. Но вот чуть показалось что-нибудь на горизонте, и… сейчас же нужна помощь командира. Самостоятельности никакой, за весьма редкими исключениями. А в большинстве случаев это — только аппарат; он следит, чтобы исправно выполняли свои обязанности рулевые и сигнальщики, но сам он однако же очень часто хуже их знает эти специальности. Тут и в помине даже нет той "школы", в которой вырабатывались настоящие моряки.

Разные артиллерийские учения, отражения минных атак и т. п. все это было у нас в сущности одна кукольная комедия. Научиться правильно наводить и стрелять я никогда не буду в состоянии, если я буду только присутствовать при том, как наводит и стреляет мой сосед. Снарядов жалеть на это нельзя, и каждый сам должен уметь стрелять; а иначе всегда будут получаться те самые результаты практической стрельбы, какие оказались у Рожественского в Нози-бее… Ho у нас и все так.

По этому поводу нельзя не вспомнить другого не менее дикого обычая — посылать в десант людей, никогда не державших ружья в руках; между тем это — факт, и в каждой десантной роте у нас можно найти таких… А что касается до экономии в снарядах, то, оставаясь последовательным в этом отношении, ведь, можно было бы идти и еще дальше. Жалея уголь и машинную смазку можно было бы начать "учить" инженер-механиков флота управлять машинами и котлами, не разводя паров и стоя на якоре… "Ученье" шло бы образцово; но далеко ли ушла бы наша эскадра с такими "учеными" гг. механиками?..

Штурманскому делу у нас тоже не учатся серьезно, хотя этого требует устав. До сих пор мы не знаем даже своих вод. В Финском заливе в мирное время на полном ходу мы похоронили броненосец "Гангут", и на коротком переходе из С-Пб. в Транзунд воздвигли целый ряд других "могилок", где бесславно и бесцельно похоронены нами остатки военных судов самых разнообразных типов… Но уроки прошлого ничему не учат нас, и в августе 1907 г. в шхерах на полном ходу мы посадили на камни Императорскую яхту "Штандарт", заставив пережить эту катастрофу и всю Царственную Семью. Co всем снаряжением постройка этой яхты в свое время обошлась до 14 миллионов рублей; а снять ее с камней и привести в исправный вид обойдется не менее 2–2 1/2 миллионов рублей… Это — все "жертвы" нашего незнания и нежелания работать.

До сих пор гг. командиры не имеют права ходить без лоцманов по финским шхерам, а все лоцманы — финны…, и что может разыграться на этой зыбкой почве во время войны или во время серьезной ссоры с Финляндией, не трудно себе представить. He научат нас уму-разуму никакие Цусимские катастрофы, если даже у себя дома, под самым С.-Пб., мы будем во всем нуждаться в посторонней помощи и надеяться больше всего на чтимого покровителя моряков, Николу-Угодника…

"За что ни возьмешься, на что ни посмотришь у нас во флоте", — читаем в одном из писем ко мне, — "везде наталкиваешься у персонала на нежелание что-либо серьезно изучать; нет знания, но нет и желания приобрести его; отсутствие знания маскируется спесью, изощренностью "втирать очки" начальству… И все это видит и отлично понимает команда. О каком же доверии ее к таким "работникам" здесь может быть речь? А если нет доверия к руководителю, не будет и успеха в работе. Это ясно. Рассуждение о долге, об обязанностях всегда умели проповедовать у нас, во флоте; но не этими рассуждениями воспитывается молодежь, а примерами, ежедневными поучениями, рассказами старших. А эти рассказы всегда таковы, что у большинства молодежи они могут только убить желание и работать, и учиться, и относиться честно к исполнению своего долга. Примеры, которые видит молодежь, напоминают ей о необходимости больше всего заботиться о "форме", учат ее "втирать очки" и в этом видеть залог успеха по службе. Пример командира, за свою самостоятельность жестоко поплатившегося своим карманом, достаточно поучителен для молодежи. Пример адмирала, делающего смотр кораблю, не менее поучителен. Всестороннего смотра большей частью не производится; для этого, ведь, надо было бы понимать дело, знать его вдоль и поперек, отбросить свою лень и самому начать работать. Оценки продуктивности работы офицерского состава за плаванье тоже обыкновенно не делается; в чужой работе легко разбираться тому, кто сам работает. Несравненно легче производить беглый, формальный осмотр, обращая все внимание на казовые концы, на чистоту, а исправности всего остального великодушно доверяя. Бывало так, что смотр сходил отлично, и множество серьезных неисправностей "благополучно" было скрыто от взоров начальства[208]. У каждого из них есть свой излюбленный "конек", который и привлекает к себе его внимание по преимуществу. Кому надо знать об этих "коньках", те знают и выезжают на этом. Адмирал Бирилев, снаряжавший Балт. — Цусимскую эскадру, имел, напр., большую слабость к обязательному наблюдению за чистотой машинных трюмов. Об этом все знали и очень быстро к этому приноровились. Перед походом на "Николае І-м", напр., ставились вновь орудия и ждали, что Бирилев приедет осмотреть их, но… не забыли и машинных трюмов. Приехал Бирилев, удостоил трюмы внимательного осмотра со свечкой, остался доволен трюмами и… уехал. После этого командир порта в свои посещения тоже очень интересовался трюмами и ничем больше… Вот та обстановка, среди которой молодежь училась "служить": вот та отрицательная работа, которая ежедневно привлекала к себе ее внимание; о ней без устали говорят, ею хвастаются… А дело от этого не подвигается вперед".

"Когда это будет нужно, мы умрем"… Эту фразу в кают-компании нередко приходилось нам слышать. Но, ведь, героизм — не в смерти, иногда совершенно бесполезной для дела и бесцельной; героизм — в работе, в той черной, будничной, мелкой, грязной и неблагодарной работе, от которой в конце концов зависит успех дела. Но эти люди, которых нам приходилось наблюдать на корабле "вверху", на такой героизм были не способны; и никто не учил и не учит их у нас тому, что главное — в этой постоянной работе изо дня в день; бой же — это только экзамен, проверка целесообразности всей предшествовавшей работы. Японцы десять лет были героями, учились, работали, не покладая рук, и во всем проверяли себя задолго до боя. Поэтому они и выдержали экзамен, выдержали блистательно; а мы захотели одним днем показного "геройства" заменить отсутствие долгих лет тяжелой, подготовительной работы. Наша русская машинная команда также выдержала этот экзамен, выдержала отлично: долгие месяцы тяжелой, кропотливой, грязной, подготовительной работы даром не пропали; и в день боя ни одно судно не вышло из строя из-за неисправности механизмов".

Упорядочивая все эти стороны дела, в будущем следует обратить внимание также и на материальную необеспеченность наших моряков низшего ранга, нормы которой у нас совсем другие, чем в Японии. Там в среднем один моряк (включая и офицеров) получает жалованья 143 рубля в год, a у нас — только 104 руб.; там на содержание и продовольствие одного моряка в среднем отпускается 56 руб. в год, a у нас — 24 руб., несмотря на то, что в Японии жизнь чуть ли не вдвое дешевле, чем у нас. Но зато у нас командующий флотом получал 108.000 руб. в год[209], а там адмирал Того довольствовался скромным вознаграждением в 6000 руб. в год ("Рус. Вед.", 1905, № 144).

* * *

В дополнение ко всему вышеизложенному приведу несколько личных характеристик деятелей с нашего разбитого флота. Этот интересный материал в разное время любезно был доставлен мне участниками похода, нашими товарищами — техниками по преимуществу.

"На одном броненосце, в пути на Дальний Восток, все орудия известного калибра оказались засыпанными углем после его погрузки на судно; оставался лишь один плутонг, где пушки были свободны и возможно было учение. И вот мичман, командир одного из этих плутонгов, жалуется, что из троих мичманов (командиров этих плутонгов), которые должны были бы упражняться в наводке положенное время со своими людьми на этих орудиях незасыпанного плутонга, лишь он один занимается, а два других мичмана и их люди вовсе не ходят на занятия"…

"Тот же самый мичман, когда старший артиллерийский офицер приказал комендорам его плутонга иметь всегда под руками зубило и ручник, прибегает однажды, жалуется и сердится, как это старший артиллерийский офицер, не известив его, приказал людям иметь такие вещи, объяснить назначение которых в плутонге он не мог и очутился перед людьми в "идиотском" положении"…

"Другой мичман, командир башен, во время плавания эскадры прибегает с расстроенным видом к старшему артиллерийскому офицеру и объявляет: — "Надо перестать производить "башенное" учение (т. е. артиллерийское учение в башнях), потому что портятся башенные установки; сначала, в Либаве еще, они плохо работали; потом стали работать лучше; а теперь опять начали портиться; сегодня башня у меня совсем стояла и сдвинуть ее не могли; если будем часто ее вертеть, в бою она никуда не будет годна: я искал-искал… и, наконец, мы нашли: выскочила шпонка от валика, и шестеренка не действует"… И вот такому-то персоналу вверялось управление башенными установками.

"А при погрузке угля, как много зависит разумный и быстрый ход работы от мичманов и младших механиков. Вот бежит по палубе безусый перепачканный мичман. — "Куда вы?" — "На правом борту не хватает людей таскать мешки", и нигде ни одного человека не дают; так вот бегу к старшему артиллерийскому офицеру, попрошу у него четверых комендоров". Чрез некоторое время возвращается сияющий. — "Ну, что, достали?" — "Да, двоих достал; ну да ничего, они дружно взялись"… Вот у таких всегда, и на работе, и в бою, берутся дружно. А чаще приходилось видеть другую картину. Стоит особа, имеющая молодое, красивое, выхоленное, надменное лицо, с зубочисткой во рту; особа явно занята собой; или толчется на месте, или прохаживается мерным шагом (а кругом покрикивает: — "Ходи бегом, во флоте служишь"… или ведет разговор с "Ванькой", как с каким-то доисторическим человеком. И "Ваньки" на наших кораблях, действительно, "бегом ходят", как это им полагается"…

"Адмирал, строгий, наводящий ужас, но втайне все еще многими обожаемый, издает приказ, чтобы мичманам на ходу вместо верхней вахты стоять вахту в машинах. Командир приказывает по кораблю, старший офицер пишет расписание, с мостика поверяют присутствие мичмана на вахте… — "Вызовите к рупору мичмана П." — "Г-н П. - в кочегарке; сейчас их позовут". Это отвечает опытный машинист, а тем временем вахтенный бежит наверх: П. - относительно этого условливается с механиком и преспокойно сидит свои четыре часа вахты в каюте, чтобы не попадаться на глаза старшему офицеру. И вахту в машинах многие мичманы таким образом не стоят; на таких людей ничто не действует, даже и предстоящая встреча с неприятелем; беззаботность и нежелание работать полные[210]; невзирая на техническую неподготовленность, — равнодушие ко всему деловому, что само не лезет в глаза, и только чисто формальное отношение к обязанностям"…

"Доходило иногда до того, что старший офицер за чаем заявлял мичману: — "Василий Петрович, сейчас я проходил по батарейной палубе по правому борту, — ваше заведование; 25 лет я плаваю, но такой грязи и беспорядка никогда еще не видел"..

"Справедливость требует сказать, что были мичманы и с серьезными положительными качествами. "Мы видели с их стороны 14 мая и храбрость, и благородство, и сердечность, истинное понимание ими своего дела, желание исполнить его до конца, а иногда и пятна их собственной крови на белом кителе; вместо обидно-жестокого третирования[211] матроса в трудную для него минуту, которое мы знали и видели ежедневно ранее, там проявлялись иногда и нежность, и трогательное самоотвержение для того же самого, всю жизнь безжалостно третированного "Ваньки". Но 14 мая 1905 г. эти проявления казались нам уже запоздалыми"… А будь другие традиции, другие взгляды кругом, такие отношения существовали бы и ранее 14 мая.

"Начиная с Мадагаскара на эскадре каждую ночь ожидали минной атаки неприятеля; вечером обязательно играли сигналы отражения минной атаки, по которым на корабле кругом должны задраиваться иллюминаторы. Под тропиками в каютах и без того была жара в 30–35 градусов Реомюра, и с задраенными иллюминаторами спать не было никакой физической возможности. Поэтому офицеры с тоской ожидали всегда приближения ночи; а когда она наконец наступала, притыкались спать где попало, — не только в кают-компании, но и на спардеке, на мостиках, рядом с матросами. Некоторые же младшие офицеры чуть ли не до Корейского пролива спали в каютах, потихоньку отдраивая иллюминаторы. На таких не действовали ни постоянные приказы командира, ни принцип, ни обходы старших и постоянные их просьбы, ни действительная опасность"…

"И вот такой-то мичман, не знающий хорошенько своих орудий, сколько-нибудь серьезно никогда не занимавшийся артиллерийской стрельбой, мало упражнявшийся даже в наводке орудий, стоит в злополучный день 14 мая 1905 г., не получая из рубки ровно никаких указаний, и только кричит иногда комендорам: — "Это — не японский крейсер, это наш "Ослябя", не стреляйте"… Он же чуть не первый подставляет свое тело под фугасные снаряды неприятеля и падает убитым или раненым; а команда и вовсе лишается начальника"…

"Но мичмана это молодежь, многое им можно и должно простить. Главное-то у них все-таки есть, — молодая энергия и готовность работать; только не научили их многих работать; не сумели в них самих возбудить интерес к работе, не сумели заставить их понять высокий смысл ее, не показали на своем примере, как надо работать"…

"Перейдем теперь к лейтенантам. На таком пробном камне, как долгое плавание, они довольно резко делились у нас на недельных, которых берут на корабль "в перегрузку", и на дельных, настоящих моряков. К счастью, лейтенантов первого типа было все-таки не большинство; об их работе мало слышно на корабле, там они незаметны; но когда надо где-нибудь с апломбом присутствовать своей собственной персоной, напр., в кают-компании в обеденное время, там они безусловно стараются первенствовать. В их присутствии товарищи задают нередко загадки: — "Что будет с такой-то частью (минной, артиллерийской), если уйдет М-н?… Все хохочут. Или говорят невозмутимо серьезным тоном: — "Ну, вот будет бой; кто же у нас в рубке будет стоять; ведь у нас один только П-в дельный"… Новый отчаянный взрыв хохота. К ним, как к гусю вода, ничего не прилипает; они спокойно проплавают свой ценз "с одной полоской и тремя звездочками", не смущаясь тем, что в это время они тормозят и губят дело; потом у них будут "две полоски", а потом и "орлы на плечах"; в каждой такой стадии, не желая работать, в свое время они внесут в дело свою долю вреда, ничем не смущаясь и спокойно опираясь на установленную традициями выслугу лет. Бедный, бедный русский флот!"…

"Зато сердце отдыхает, когда вспоминаешь дельных лейтенантов, столпов корабля, настоящих боевых моряков, которые держат весь корабль в своих руках и в конце концов придают ему его истинную физиономию. Эти составляют расписания, интересуются погрузкой угля, принимают меры для ее улучшения, а так-же и облегчения для команды; приглашают на совет и старшего механика, но ведут с ним не "боевые разговоры" о распределении работ между верхней и нижней командой; советуются насчет боевой готовности корабля, лучшего прикрытия людей от неприятельского огня; ведут разговоры о будущем бое, о строе эскадры, о тех или других преимуществах неприятеля над нами, или обратно; устраивают разумные развлечения для команды, сообщают ей интересующие нас всех сведения и т. д."

"Но даже и здесь, у этих лучших, храбрых и преданных морскому делу офицеров, оказывались общие всем нашим морякам недостатки; среди последних чаще всего бросаются в глаза плохая специальная техническая подготовка, отсутствие у них самых примитивных кузнечно-слесарных знаний и неумение самому разобраться в самых простых вещах этого рода. Они заведуют людьми, часто заведуют очень хорошо, обучая и воспитывая команду и своим примером внедряя в нее добросовестное отношение к делу. Но ведь, кроме того, у них на руках масса механизмов; взять хотя бы 12-дюймовые орудия и башенные установки; они стоят любых механизмов, которые вверяются попечению судовых механиков, имеющих для этого специально-техническую подготовку. В практическом неумении обращаться со всеми этими механизмами, в отсутствии правильного технического взгляда на сущность их устройства, действия и ремонта лежит одна из главных слабостей чуть не у всего офицерского состава. И это тем более ощутительно, что наши портовые средства известны; на их помощь и содействие трудно рассчитывать; a у нашей Балт. — Цусимской эскадры, кроме "Камчатки", всегда по горло заваленной работой, ничего другого в этом роде не было".

Наш погибший в бою товарищ с одного линейного корабля рассказывал, что их "старший артиллерийский офицер, прилаживая практические стволы к 12-дюймовым орудиям, после долгой возни и осмотра приказал комендорам (не в шутку, а совершенно серьезно!) снять наждачной бумагой такое количество металла, которое на токарном станке надо снимать не меньше часа или полутора, и которое таким инструментом, как наждачная бумага, комендоры могли бы снять, вероятно, лет в пять"…

"У одного крупного орудия в пути на Д. Восток испортился компрессор (клапан пропускал); надо было его разобрать; все "начальство" при орудии очутилось в большом затруднении; и не будь долгой стоянки у Мадагаскара, броненосец мог бы попасть в бой, не имея в работе 12-дюймового орудия его носовой башни; а работа (разборка и притирка клапана), по отзыву механиков, была вовсе не из трудных".

"Можно было бы привести и еще много-много таких примеров и, опираясь на них, шибко разбранить и этих несомненно лучших офицеров нашего флота. Это — их слабая сторона, но ее вовсе не трудно было бы исправить еще в корпусе".

И это непременно надо будет сделать для будущего поколения деятелей; а настоящее поколение их можно было бы упражнять на практическом разрешении таких задач, искусственно поставленных умелой рукою, как это делаем мы, "береговые", в наших инженерных лабораториях, когда хотим ознакомить наших студентов с различными типами "береговых" машин, их сборкой, установкой, ремонтом, испытаниями экономичности их действия и т. п.

Еще обиднее было видеть незнание строевыми офицерами семафора. Знать его "считается" обязательным даже и для механиков, но они его, конечно (!), не знают; а если и знают, то разве только любители. Это незнание пришлось наблюдать даже у младших штурманов, заведующих сигнальщиками. А ведь как Рожественский в своих приказах напирал на это, как бранил и стыдил всех нас за равнодушие к сигнальному делу. По поводу долгого неразбирания сигналов во время маневрирования, не он ли указывал нам в приказе, что если и в бою мы также будем не понимать сразу сигналов, то "полетят от нас клочья немытой шерсти"… И в бою под Цусимой они, действительно, полетели"…

"Вот один из примеров для иллюстрации того, как у нас на кораблях было поставлено сигнальное дело. За два дня до рокового боя, недалеко от Шанхая, оказалось, что отряд броненосцев идет неверным курсом. Впереди шел "Суворов", за ним "Александр III-й", "Бородино", "Орел", а в хвосте "Ослябя". Часов в 7–8 вечера "Ослябя" просит броненосец "Орел" и все впереди него идущие броненосцы передать "Суворову", что эскадра идет неверным курсом и может наскочить на банку. Семафор принимают и передают по назначению, но в извращенном, оказывается, виде; и на "Суворове" его уже совсем не понимают. Обратный запрос семафорами пришел на "Ослябя" только через 5–6 часов. К счастью, благодаря высокой воде, броненосцы прошли по этому месту благополучно".

"А гг. командиры кораблей… О многих из них с полной искренностью и без преувеличений можно сказать, что изо всего экипажа, кончая последним матросом, командир, глава корабля, менее всего был на своем месте… Да оно и понятно, если гг. лейтенанты из числа "гастролеров" по выслуге лет наравне с другими попадают в командиры и старшие офицеры".

"Был и такой случай в бою, что командир судна І-го ранга, почти "выплывший ценз" на контр-адмирала, плачущим тоном говорил молодому лейтенанту, недавно произведенному в этот чин: — "Вы плавали больше моего и лучше знаете, так распорядитесь, пожалуйста". Известный своей "храбростью", трудолюбием, добросовестностью, но и… бестолковостью в то же время, этот командир во время боя сидел в рубке, рискуя, конечно, в первую голову быть убитым или раневым, и спокойно созерцал… счетчик числа оборотов вала, не входя решительно ни в какие распоряжения по кораблю, который вел бой и сам страдал от неприятельского огня"…

Далее в этом письме приводится такой пример.

"Энергичный, умный командир, на парусных судах хватавший звезды с неба, попадает на современный броненосец, на этого левиафана. Создавший себе славу, как "парусник", он сразу натыкается здесь на все новое, незнакомое, теряется и часто не находится; из образцового командира парусного корабля он становится ниже среднего на современном. Да; и его рыцарское благородство, и его честность, и его джентльменское отношение к подчиненным — офицерам и нижним чинам, и его безграничная храбрость, доказанная уже после смертельной раны, все это остается в удел ему. Но тем не менее сам корабль с его трюмами, его машины, электрические шпили, башни с гигантскими орудиями, их установки, бесчисленные переборки, горловины, палубы, — все это для него чуждо. Он не знает своего корабля, на каждом шагу он — новичок в деле; он боится ближе подойти к нему и вникнуть в него, рискуя все время выказать свое незнание или отдать свое распоряжение невпопад. Преданный своему делу человек, в своем служебном деле опоздавший лет на 30, делает все, что в его силах, делает многое; но он жалок, он — не голова корабля, и ему не должно быть места на современном левиафане"…

А вот и еще один яркий пример из того же письма.

"На одном броненосце, где командиром был благородный и преданный своему делу человек, но ровно ничего не понимавший в механическом деле и в электричестве, случилась раз такая история. В 12-дюймовой башне испортилась электрическая часть для вращения башни, вышла неполадка с реостатами. На ученье башню вращал вручную мичман N, командир башни. После ученья командир броненосца спрашивает его: — "Вы вертели вручную?" — "Да". — "Ну, а при ручной передаче как работали реостаты?" — "Прекрасно", отвечает N, нисколько не смутившись. Настолько же был на высоте современной техники корабля этот, выслуживший ценз старший наш руководитель и в других специальных частях".

Как непростительно небрежно и неумело относятся многие командиры к механизмам[212] и как они исправность и целость их приносят в жертву своему самодурству и желанию произвести внешний эффект при входе на рейд, иллюстрацией для этого может служить любимый маневр некоторых из них: корабль молодцевато вступает на рейд полным ходом, а затем один за другим отдаются приказы — "отдай якорь", "полный назад"… Нечего и говорить, как отзываются на механизмах подобные эксперименты таких "настоящих моряков".

У нас это было совершенно обыкновенное явление, что командир ничего не понимает в машинах, в электричестве, очень мало в артиллерии и минном деле; и это давало возможность всем этим специалистам, а особенно механикам, "втирать очки" командиру. To и дело висит в воздухе угроза, что машина "взорвется", если не сделать того-то и того-то; а в предотвращение этого старший офицер готов всячески облегчить машинную команду и навалить работу на строевых. Понять же и мало-мальски оценить работу механиков они совсем не могли.

Командирам часто недоставало еще многих других необходимых познаний. В Морском Сборники за 1906 г. читаем, напр… следующее:

"В русском военном флоте[213] командир, не знающий штурманского дела и не умеющий водить своего корабля, составляет обычное явление. Бывало и так, что некоторые гг. командиры даже морской карты не умели прочитать как следует[214]. И таким-то лицам вверялись многие сотни человеческих жизней и многомиллионной стоимости корабли"…

Теперь моряки сознаются сами[215], что "все способы, практикуемые ныне для того, чтобы произвести выбор офицеров на должности командиров, совершенно неудовлетворительны, вследствие чего в командиры зачастую и попадали у нас люди, непригодные к этой должности": это было будто бы между прочим одной из главных причин, почему Рожественский не был склонен обращать внимание на мнения командиров своей эскадры.

Рожественский перед уходом его эскадры из Балтийского моря устранил двоих командиров, как лиц неспособных и в военном флоте нетерпимых. Тем не менее лица эти были назначены командирами на эскадру Небогатова, и таким образом через несколько месяцев они были посланы морским штабом Рожественскому как бы вдогонку…[216]; а 15-го мая оба они сдали свои броненосцы Японцам, имея всех офицеров живыми и здоровыми…

Как во время войны, так и в мирное время, смена командиров бывала часто, причем в командиры судов выдвигали всех лиц, раз только они стояли на очереди. He все они годились для этого; об этом хорошо знали и начальники эскадр, но задерживать такие назначения они не могли. Таков был режим. Бывали на этой почве и курьезы. К эскадре присоединялся, напр., корабль. Начальник эскадры делал ему смотр и находил на нем многое ниже всякой критики, а вслед затем командир этого корабля получал производство в адмиралы… Другой начальник эскадры просил сменить молодого командира, вследствие его непригодности; но из СПб. получался ответ, что "там" этот офицер известен с прекрасной стороны и потому сменен быть не может… ("Морской Сборн.", 1906, № 10, стр. 15, статья капит. 1-го ранга Бубнова).

В 1907 г. А. Затертый, бывший матрос с броненосца "Орел", в своей брошюре "Безумцы и бесплодные жертвы" начистоту обрисовал всех своих офицеров называя их открыто по именам и размашисто марая их послужной список. По словам этого автора, среди 30 офицеров броненосца "Орел" нашлось только четверо (стр. 17), о которых можно сказать доброе слово, которые относились к матросам по человечески; остальные же все отсутствие у них знания, опыта и совести старались заслонить перед матросами своим нахальством, изобретательностью в крепкой, увесистой ругани и кулачной расправой. А каковы это были "специалисты", говорит за себя, напр., одно уже то, что старший офицер этого корабля "не умел даже поднять и спустить шлюпки, как следует и не знал всех отделений своего корабля" (стр. 14). Командир этого броненосца раньше тоже не плавал на судах новейшей конструкции и чувствовал себя на корабле, как в лесу; свою распорядительность он проявлял очень мало; "матросню" отдал на безапелляционное избиение офицеров, грозя виселицей и расстрелом (стр. 13) за каждую попытку довести до его сведения о бесчеловечных отношениях гг. офицеров к "Ваньке", которого некоторые из них всегда подзывали к себе попросту свистом, как собаку (стр. 16)…

Для полноты характеристики качественной стороны этого "начальства над Ванькой", не называя имен, приведенных в брошюре у Затертого, и опуская все находящиеся там ругательства, отмечу лишь немногие штрихи. Об одном из видных деятелей на корабле, совершенно не годном в роли специалиста, у автора сказано, что он "любил только основательно выпить, хорошо закусить и порядком всхрапнуть" (стр. 14); один из ревизоров корабля характеризован, как хапуга, "с душой Иуды, весь поглощенный жаждой наживы, отравлявший команду гадкой провизией за все время похода" (стр. 15); затем идут два отчаянных ругателя "с пеной у рта", оба — тупые, беспощадные драчуны, "с багровыми от злобы лицами и налитыми кровью глазами" (стр. 15); далее идет подробная обрисовка удивительных качеств офицера, "организовавшего на корабле шпионство (стр. 15), любившего подслушать, подходившего к толпе на цыпочках" и т. д. Во всех пересказах преобладающий скорбный мотив один и тот же: нет житья от драчунов; безнаказанно издеваются над "Ванькой"; обращаются с его "мордой", как с деталью безжизненного манекена, и не желают знать о возможности существования у "Ваньки" его человеческого достоинства. Приведу один из характерных эпизодов избиения. Мимо машиниста, ожидающего очереди получить свою чарку водки проходит офицер-дикарь и ни с того ни с сего ударяет машиниста по лицу. "За что это, ваше благородие?" — спрашивает машинист. — "Да так ни за что, просто захотелось… На, вот тебе еще, если мало". Раздается второй удар; и тут же спокойно пишется записка баталёру, в которой этот "офицер" приказывает отпустить потерпевшему две чарки водки, — за каждую оплеуху по одной"… (стр. 17).

Специальный корреспондент, бывший моряк, созерцая своих собратьев — цусимлян восседающими на скамье подсудимых при разборе дела Небогатова в ноябре 1906 г., написал в "Нов. Врем." (1906 г., № 11029) нижеследующие строки: "Каким-то комическим недоразумением кажется, что эти в большинстве случаев мало военные люди были посланы на войну. Они могли бы сказать матери-России: Прости нас! Мы, действительно, Тебе изменили. Но изменила и Ты нам. Чего Ты от нас хотела? Если хотела победы, то надо было вести иную политику, иную подготовку. Совсем иную! Нужно было на храброе дело выбирать храбрых. Нужно было из флота сделать не средство карьеры для дворянских недорослей, а средство крайне трудного изучения морского искусства, искусства побеждать. Мы же были крайне плохо выбраны, дурно обучены, не напрактикованы и совсем не втянуты в свое дело, не заражены страстью к нему. Нам, неопытным людям, были вверены многомиллионные корабли и тысячи деревенских парней, распущенных донельзя. Нас послали побеждать, старательно приготовив все к сдаче. Видит Бог, что мы предпочли бы вернуться победителями. Большинство согласилось бы погибнуть геройски; но оказалось, что нас все время приспособляли только к другому, более легкому результату, к сдаче. Да, мы виновны, если это нужно карающему закону. Но пусть Родина спросит свою совесть: кто был подготовителем, попустителем, пособником, подстрекателем, великим покровителем нашей слабости?"…

Все вышеизложенное остается дополнить наиболее характерными чертами деятельности гг. офицеров из штаба Рожественского. Эта группа представляет для нас интерес, как ядро боевой инициативы Балт. — Цусимской эскадры. Данные для суждения о деятельности этого ядра обрисовались в июне 1906 г. на суде, когда к Рожественскому и его штабу было предъявлено обвинение в сдаче без боя миноносца "Бедовый" японскому миноносцу "Сазанами", более слабому, чем наш…

Рожественский в своей речи на суде объяснил, что, при составлении предположений относительно боя 14 мая, в штабе адмирала никому не приходило в голову, что возможно совпадение двух таких роковых случайностей, какие оказались на деле: вследствие повреждения в руле и машинах флагманский корабль потерял способность управляться; с другой стороны в то же самое время флагман потерял способность командовать флотом, вследствие полученных ран и контузий.

Ничего невероятного в таком совпадении не было. А когда это совпадение случилось, весь адмиральский штаб растерялся. Эскадра в своих действиях была предоставлена самой себе и оставалась в бою в продолжение почти трех часов без всякого руководства со стороны адмирала и его штаба. Раненый адмирал тоже был предоставлен самому себе; и никто из состава штаба в продолжение двух часов не поинтересовался даже узнать подробнее, насколько серьезно ранен адмирал, не требуется ли ему медицинская помощь. Всех тогда удовлетворило, что в моменты получения ран на все вопросы адмирал сердито отвечал, что это — пустяки…[217]

Когда "Суворов" безнадежно вышел из строя и адмирал был лишен возможности командовать флотом, оставаясь на своем флагманском корабле, штаб не имел никаких совещаний о необходимости перенести флаг адмирала на другой корабль. И весь ход дальнейших событий, в которых участвует штаб, оставаясь на "Суворове" носит на себе характер какой-то случайности: чтобы взять раненого адмирала, совершенно случайно подошел к "Суворову" миноносец "Буйный", не назначенный к нему по расписанию; на миноносец передали адмирала, и туда же случайно пересел вместе с ним и его штаб, хотя флаг адмирала не переносился на миноносец; спустя два часа после выбытия адмирала из строя, при осмотре ран, полученных им, они случайно оказались более серьезными, чем предполагал это штаб, не озаботившийся тотчас же организовать их осмотр еще на "Суворове", где был и доктор, и все средства для оказания первоначальной медицинской помощи… Воистину на "Суворове" это был какой-то "штаб случайностей"… С подбитого "Буйного" во избежание аварии пришлось адмиралу и его штабу пересесть на "Бедовый". Больной адмирал отдал себя в полное распоряжение штаба. Орудия и машины были на миноносце в полной исправности, угля было довольно, команда рвалась в бой, но штаб без боя заранее решил сдать миноносец Японцам, "чтобы спасти драгоценную жизнь адмирала". На сдавшемся миноносце "даже чехлы с пушек не были сняты"…

Обвинительный акт в этом процессе осветил "поразительную картину совершенной растерянности и жалкой трусости" офицеров, сгруппировавшихся вокруг Рожественского на миноносце "Бедовый". Действия отдельных офицеров штаба в судебном процессе были обрисованы следующими штрихами:

Начальник штаба, капитан I ранга Клапье-де-Колонг, не подумал с "Суворова" перевести работоспособных офицеров штаба на какой-нибудь из других участвующих в бою кораблей, а прямо пересел на миноносец, стремившийся прорваться во Владивосток. При встрече этого миноносца с японским, он, "начальник штаба, прикрываясь именем адмирала, сдал "Бедовый" неприятелю без боя".

При решении этого вопроса начальник штаба нашел себе поддержку в полковнике Филиповском. В заседании суда Рожественский чрезвычайно торжественно заявил, что "навигационным успехом похода, удивившим весь мир, он обязан флагманскому штурману Филиповскому". Он сам пришел к адмиралу и сказал: "35 лет я кормился на народные средства, теперь настало время заплатить родине"… Он отправился в поход, прекрасно исполнял свои штурманские обязанности, но это ничуть не помешало ему быть в то же время "самым энергичным защитником мысли о сдаче миноносца без боя"…

В числе штабных офицеров на "Бедовом" были и такие обстрелянные люди, как капитан II ранга Семенов[218], который сначала был в бою с Японцами 28 июля 1904 г. на П.-Артурской эскадре, а затем попал и в бой 14 мая 1905 г.; но и он не противодействовал сдаче "Бедового" и не стоял за бой его с "Сазанами"…

Лейтенант Леонтьев, флаг-офицер с "Суворова", перед сдачей "гнал команду от орудий на "Бедовом" и собственноручно распутывал фалы при спуске Андреевского флага" и т. д. Одним словом, во всем составе штаба не нашлось ни одного лица, которое стояло бы за бой нашего миноносца с японским[219]…

Таким образом в этом судебном процессе выяснилось вполне определенно, что гг. офицеры штаба Рожественского, к сожалению, совершенно не оказались на высоте своего положения ни на "Суворове", ни на "Бедовом"…

Говорят, что дальше будет заведена баллотировка при производстве офицеров. Но и тут все дело зависит от того, как его "поставить". Ко 2-му изданию книги по этому вопросу мы получили уже некоторые данные.

"В одном из собраний в Либаве производилась открытая баллотировка. Предложено было гласно назвать фамилии тех лиц, которые недостойны повышения, причем, конечно, можно было говорить только о младших и была возможность говорить только об отсутствующих. Обратная баллотировка, отвечающая на вопрос, кто достоин повышения, и притом закрытая, без сомнения, дала бы гораздо более правильные результаты. А в других случаях не делалось никакой баллотировки, прямо писалось — "по баллотировке, согласно со старшинством"… а затем шел список производимых, выписанный из памятной книжки от такого-то нумера до такого-то. И благодаря этому, всеми признанные за хороших и способных офицеров, кончившие ценз, не производились; а выше их стоящие на несколько нумеров, всеми признанные за негодных, просидевшие из четырех лет службы около года под арестом, производились в следующий чин, невзирая на всеобщее негодование". В бумагах начинает уже мелькать слово "баллотировка", а жизнь, дрянная жизнь требует добавления к этому "согласно со старшинством", a иначе, ведь, "что скажет свет, княгиня Марья Алексевна"…

* * *

В числе причин успеха Японцев под Цусимой специалисты указывают также и на то, что в бою команда у них была со свежими силами, и что "между начальниками эскадр и отрядов у них было не только полное доверие к способностям главнокомандующего, но и основательное знакомство с его всесторонне обдуманными тактическими предначертаниями; вследствие этого они могли действовать каждый самостоятельно, свободно разрешая каждый свою задачу и не нарушая общего между собою согласия и связи" [220].

Мы же совсем не имели такой постановки дела. А между тем наш личный состав "заслуживал лучшего к себе отношения, большей заботливости и внимания к состоянию его духа[221]; никакая суровость и требовательность не были для него непосильной тяжестью и даже не убили его духа, — он это доказал на деле, но разумное доверие и доля теплой дружественности, сознательное участие в плане начальника удесятерили бы его уже и без того приподнятые силы, сделали бы эти силы более искусными и сплоченными, или, вернее, знающими; и последствия этого не могли бы не сказаться так или иначе на результате боя"…

Перед самым боем команда у нас, действительно, не только не получила передышки, но утомлена была еще больше обыкновенного и ночными вахтами, и дневными погрузками всех запасов на корабли в большем против нормы количестве; спали у орудий и где попало, не раздеваясь, с самого Мадагаскара, т. е. почти два с половиной месяца; коек людям не давали, а понаделали из них защиты…

Плавание было трудное[222]. Команда была измучена длинным переходом, борьбою организма с непривычными и неблагоприятными для него климатическими условиями; значительной частью команды эти условия переживались в первый раз в жизни; физического отдыха на стоянках было слишком мало; днем команда почти всегда привлекалась к погрузке угля, материалов, провианта; а ночь она проводила на вахте; морального, освежающего и бодрящего отдыха за все время перехода эскадры было мало у команды. На нее смотрели больше, как на "казенный" живой мускул, которому уставать не полагается, — как на живые, дисциплинированные рычаги и рукоятки к тем сложным и деликатным механизмам, которыми переполнено современное военное судно, и которые существуют и, действительно, помогают в борьбе с неприятелем только до первого удара в них вражеского снаряда.

Физической работы и усталости для команды было много, а питание ее бывало и скудно, а главное до надоедливости, до отвращения однообразно: изо дня в день давали все тот же неизменный суп с солониной; а в промежутках между этой едой — чай с сухарями… Солонина была отвратительная; лучших кусков мяса, т. е. 1-го сорта, совсем не было. Заготовленные перед самым походом и взятые с собой, дорогие и сложные приборы для сохранения мяса и консервов в свежем виде оказались в деле совсем почти никуда не годными. Заготовленные консервы в пути частью были уже съедены, большей же частью береглись для какого-то фантастического будущего, когда они будут яко бы еще нужнее, и погибли в море без всякой пользы для экипажа[223]…

Команда на судах, невзирая на все вышесказанное, добросовестно делала свое дело и в походе, и в сражении, но в тех пределах, разумеется, в каких ее этому научили, в каких сумели ее использовать непосредственные ее начальники. Поэтому и поражение наше под Цусимой совсем не затрагивает чести русского народа, а ложится всей своей тяжестью исключительно на плечи нашей бюрократии, которая давала беспрепятственный ход по службе всем бездарностям и посредственностям, формально прослужившим установленное число лет во флоте, но его не любившим, не носившим в своем сердце забот о его нуждах и совершенствовании и часто не знавшим и не хотевшим знать ни судна, ни команды, которые вверялись их попечению и управлению.

В довершение всего, говорит Меньшиков в "Нов. Bp." (1905, № 10.508), у нас во флоте существовало "печальное отсутствие того, что прежде всего необходимо для победы, — это уверенность команды в своем ближайшем начальстве. Если с незапамятных времен держатся и передаются сказания о хищениях[224], о ростовщических комиссиях при заказах, об исчезновении не только паровых котлов, но и целых корпусов и т. д., если большинство чувствует и себя и своих начальников совершенно несведущими в последнем слове техники по своей специальности, то какой же на таких кораблях может быть "бодрый дух" вообще, и откуда ему взяться в военное время, на великом экзамене истории"…

* * *

КОМАНДУЮЩИЙ ФЛОТОМ[225]. Балтийско-Цусимская эскадра шла в плавание в далекие воды. Личный персонал ее не знал, где и как будет доставляться на эскадру уголь, где будут стоянки, и каким путем она пойдет. Но, имея во главе эскадры адмирала Рожестенского, одного из самых энергичных адмиралов нашего флота, с самого же начала плавания все на эскадре были уверены, что с этим начальником препятствия будут преодолеваться легко. "В бухте Грэт-Фиш-бай в 3. Африке нас выставили Португальцы, из нескольких бухт Аннама нас выставляли Французы", пишет один из наших товарищей, "эскадра уходила в море, — неизвестно куда, но мы совершенно не падали духом и не волновались, зная, что за нас думает адмирал. И он, действительно, думал и оберегал свою эскадру. Оставаясь за его спиной, в походе мы знали мало горя. Он намечал стоянки, соображал угольные погрузки, снабжение провиантом и т. д. Покидая Мадагаскар, мы должны были сделать переход всего Индийского океана. Угольные ямы на эскадренных броненосцах в это время у нас были далеко не полны; угля могло и не хватить на такой переход; где и как мы будем грузиться углем, мы не знали, но выходили спокойно, твердо веря в заботливость о нас адмирала"…

Один из наших товарищей о доверии к адмиралу на эскадре пишет следующие строки:

"Во время стоянки у берегов Аннама мне пришлось быть на транспорте "Камчатка" в кают-компании. Я там обедал. Один из старших лейтенантов, погибших потом 14 мая 1905 г., восхищаясь энергией и твердостью Рожественского, говорил нам, что адмирал будет драться до последней возможности, и что в критический момент боя он не поднимет сигнала об отступлении… Так же думало и значительное большинство офицеров эскадры. Утром 14 мая мы все были исполнены доверия к адмиралу; мы были уверены, что в бою он первый пойдет на сближение с Японцами"…

Адмирал, по-видимому, пользовался также и безграничным доверием Государя. На это указывают между прочим и Высочайшие телеграммы в Нози-бей, предоставлявшие адмиралу дальнейшую полную свободу действий, и те особые знаки милостивого к нему Монаршего внимания, которыми пользовался адмирал по возвращении своем из плена. В свою очередь и адмирал не скрывал от Государя свои все убывавшие в походе силы и энергию. До Владивостока Рожественский все-таки надеялся довести эскадру; а на возможность сохранить свои силы еще и для дальнейших действий не рассчитывал даже и он сам. В этом смысле и была послана Рожественским телеграмма Государю из Сингапура. He удалось однако выполнить даже и первого обещания…

* * *

Что же касается до ежедневных, — так сказать, будничных отношений между адмиралом и эскадрой в походе, то они оставляли желать многого. Благодаря своему железному характеру и строгой дисциплине, повиновения он достиг образцового, но любим он не был, особенно сильно его недолюбливали и команда, и офицеры за его грубое, резкое обращение и жестокость.

"Во время стоянки у Мадагаскара", пишет в своей брошюре бывший матрос А. Затертый, "Рожественский заставлял матросов обучаться гребле на шлюпках; для этого приходилось многократно объезжать вокруг всей эскадры; и матросы так уставали при этом, что по возвращении с этого учения, проходя по палубе, шатались словно пьяные. Для людей, и без того уже изнуренных постоянными тяжелыми судовыми работами, Рожественский систематически обращал это учение в мучение"…

Человек болезненно-раздражительный и вспыльчивый до крайности, Рожественский делал крайне тягостным положение своих подчиненных.

На "Суворове" все прятались, когда адмирал выходил наверх… Сигнальщики начинали дрожать от страха и терять всякое соображение, когда адмирал появлялся на мостике: каждый из них хорошо знал, что за малейшую оплошность адмирал не задумается сломать сигнальную трубку о голову виновного ("Н. В." № 10.714).

По сообщению нашего товарища, была однажды такая дикая сцена: "По спардеку "Суворова" идет Рожественский и видит, что матрос "лопатит" палубу не вдоль досок, кроющих ее, а поперек. Внезапный припадок гнева охватывает адмирала; с искаженным лицом бросается он к матросу, вырывает у него из рук лопату и начинает колотить его ею".

Нередко доставалось от него и офицерам, этим "позорным начальникам позорной команды, недостойным возвращения на родину", как характеризовал он их на второй день Пасхи во время крупного "разноса" на одном из броненосцев. Ругатель, каких мало, Р. в сношениях с отдельными офицерами и даже целыми кораблями часто злоупотреблял этим средством и достигал иногда не того результата, которого желал достигнуть.

Особенно беспощадно ругал он тех, кто надоедал ему с пустяками и хотел выслужиться перед ним; ругал и тех, кто явно не хотел работать, у кого заводились на судне всякие неисправности… Перед приходом отряда Небогатова в воды Аннама один из мелких броненосцев передал по семафору, что он принимает, должно быть, телеграмму Небогатова. Со своими, по обыкновению, неприличными "приправами", адмирал высмеял это заявление в следующих словах: — "Если Вы…….. хотите отличиться, то подымите снгнал "хочу отличиться"; адмирал подымет — "добро", и тогда отличайтесь"… При подобных же условиях на Мадагаскаре "Корея" получила благодарность адмирала за приемку телеграммы с "Олега", когда Рожественский с нетерпением поджидал отряда Добротворского. В данном же случае у адмирала было другое настроение… И это все отлично знали, что проявлять свою инициативу можно было только тогда, когда были на лицо какие-нибудь признаки, что попадешь "в точку"; а иначе лучше было молчать и не привлекать к себе внимания свирепого адмирала. Так было, напр., и на Мадагаскаре. Еще раньше "Кореи" телеграмма с "Олега" была принята другим кораблем, но командир его, по своим соображениям, не решался беспокоить адмирала… Такого рода ложь считалась ни во что.

"Но в общем команда, и строевая, и машинная, верила в Рожественского и, пожалуй, по своему его обожала. Хорошее отношение команды к нему особенно видно было во время посещения им судов: на большинстве судов матросы все до одного сами выбегали во фронт, чего обыкновенно не наблюдалось при посещении судов другими начальствующими лицами. Команде нравилось то, что он был не только требователен, но почти всегда и справедлив, что он проявлял свою требовательность не только по отношению к нижним чинам, но также и к офицерам, часто вызывая скрытое неудовольствие среди последних. Строевые офицеры, гулявшие по палубам обыкновенно в белых перчатках, недолюбливали когда приходилось снимать перчатки и приниматься за работу, a особенно возиться с погрузкой угля. Не могло нравиться им, конечно, и лишение свободы посещения берега, запрещение ночевать на берегу, наказания арестом за невнимание на вахте, за незнание семафора, за недостойное офицерства безобразное поведение и т. п."

Все это бросалось в глаза потому только, что младшее начальство, проявляя товарищеские отношения к своим подчиненным, нередко покрывало грешки молодых офицеров, чтобы не губить им карьеру. На одном из вспомогательных крейсеров, шедших в голове эскадры и обеспечивавших ей безопасность хода, был раз такой случай: "старший офицер, видя, как вахтенный начальник вышел на вахту пьяным, не сменил его, как это надо было сделать по закону, а следил только за ним; убедившись, что тот благополучно заснул в укромном уголке, оставив благополучие эскадры на произвол судьбы, старший офицер сам стал на вахту и простоял 4 часа ночью до следующей вахты; виновный офицер был подвергнут только домашнему аресту, т. е. лишению права съезда на берег, да и то "арест" начался через день после ухода эскадры с Мадагаскара; а до этого виновный преспокойно посещал берег"… Хороша дисциплина, и не дурны примеры для матросов!

При своей непрерывной раздражительности адмирал не имел возможности проявлять всегда одинаково справедливое отношение к делу[226].

Разговоры с адмиралом всегда облекались им в такую форму, что его все пугались, перед ним робели, не осмеливались ему ответить, выразить свое мнение, даже просто сказать правду, когда это требовалось настоятельно.

Для характеристики этой стороны отношений между эскадрой и адмиралом в походе, один из товарищей сообщает еще следующие строки:

"В мае 1905 г. в открытом море эскадра спешно грузит уголь баркасами. Всю команду, какую только можно, выгоняют наверх, — строевых, машинистов, кочегаров, минёров, минных машинистов, комендоров; офицеры — тоже наверху и работают старательно. В самый разгар погрузки адмирал вдруг поднимает сигнал — произвести артиллерийское учение. Для этого пришлось бы взять комендоров и часть прислуги, а через это значительно уменьшить часовую приемку угля; но это тоже недопустимо, за это влетает выговор. Комендоров числом немало; у них есть свое место, куда они грузят уголь уже целый поход, и освоились с этой работой хорошо, а главное — это добросовестная и дружная команда, "драенная". У командира происходит совет, где присутствует и старший артиллерийский офицер; решают поставить 12-дюймовые орудия в раздрай, отдраить полупортики, дать всем орудиям различные углы возвышения, а комендоров после этого сейчас же погнать опять на погрузку; пусть адмирал думает, что у нас идет артиллерийское учение, а мы себе уголь будем грузить, распределив тяжесть этой работы на всю команду… Так и сделали. Разберите, кто прав, адмирал или корабль?" — По моему мнению, не правы обе стороны; а чтобы этого не могло случиться, на совете адмирала с командирами судов должно было быть выяснено заранее, что жалеть людей надо и в походе, что совмещение тяжелой погрузки угля и артиллерийского учения не должно было иметь места; точно так же, как исполнение ни одного приказа не должно было быть обращаемо в комедию, деморализующую людей.

Гордый и болезненно самолюбивый, Рожественский обращался с нескрываемым презрением даже с командирами судов, не разбирая, заслуживали они его, или же нет. Он не признавал за ними права высказывать свое мнение даже по вопросам, которые имели к ним непосредственное отношение. Главное же, он никого не находил нужным знакомить с положением дел и, хоть сколько-нибудь, с планом действий. Это одинаково относилось и к командирам, и к младшим флагманам эскадры. Все без исключений были низведены им на степень как бы автоматов, не имеющих ни воли, ни рассудка. Такая школа не могла дать развиться личной инициативе и находчивости у начальников, подчиненных адмиралу, не могла воспитать ему помощников и заместителя. И вышло поэтому так, что, когда эскадра лишилась своего адмирала, она вдруг оказалась… без головы.

Все на эскадре так привыкли видеть в Рожественском начальника всех частей и единственного источника распоряжений, что, когда выбыли из строя он и Фелькерзам, получилось в бою полное безначалие; и никто не мог уже взять на себя инициативы всего боя. После этого наши головные броненосцы, продолжая честный бой, ходили по тем курсам, по которым заставлял их ходить более быстроходный неприятель.

Под командой Рожественского не было в сущности эскадры, а были только "отдельные корабли", без серьезной взаимной связи, без взаимного понимания и вдумчивого отношения к общим интересам[227].

* * *

Чтобы характеризовать удивительную находчивость адмирала, для 2-го издания книги со слов офицера-очевидца одним из наших товарищей мне были присланы следующие строки:

"В бытность свою командиром одного из крейсеров, Рожественский шел однажды под парусами. И вдруг совершенно внезапно налетел шквал, обратившийся в настоящий шторм. Надо было убрать некоторые паруса. Каждая секунда была дорога, а ошалевшие с перепугу матросы во время не исполнили отданной "команды"… Не теряя присутствия духа, Рожественский совершенно спокойно и хладнокровно приказал ту же "команду" исполнить офицерам. He успели офицеры сделать и трех шагов, как все матросы были уже на своих местах и с рвением исполнили свое дело… Жизнь сотен людей была спасена, равно как и самое судно.

Остановимся еще на некоторых более мелких, характерных подробностях.

Два офицера, работавшие на вспомогательных крейсерах в свое время, писали в газетах следующее[228]: "Рожественского мы никогда не видали. Он избегал даже командиров. Все сношения его с нами ограничивались приказами, в которых он самым грубым образом оскорблял нас, нередко даже и вовсе незаслуженно… Дисциплина этим только подрывалась, чувство собственного достоинства убивалось, матросам подавался пример — не уважать своих офицеров. Мы не знали близко друг друга: он — нас, мы — его. Вся связь между экипажами была чисто бумажная. Грубый тон, которым он обращался к командирам, подсказывал всем, что он их или презирает, или опасается. Нам казалось, что он ненавидит всех нас; и, вероятно, многие командиры платили ему тем же. Среди них, правда, были и ненадежные, были и запасные, которые совсем отстали от дела… Одному только адмирал и научил нас как следует, это — погрузке угля; наловчились мы делать это, даже и в открытом океане. Грузили по 40 tn (до 2500 пуд.) в час — с транспорта на баркас, с баркаса — на броненосец. Все главные соображения адмирала вертелись около угля. И этого угля перед боем погрузили мы столько, что его хватило бы обойти вокруг всей Японии: а в бою он горел вместе с деревом и бездымным порохом; перегрузка углем наших броненосцев способствовала только их перевертыванию в бою"…

За исключительно быструю погрузку угля команда корабля получала большие денежные премии, а за плохую, неудачную погрузку, начальство сплоховавшего корабля получало от адмирала свирепые разносы и выговоры, которые передавались по телеграфу, напр., даже в такой грубой форме: "Корабль такой-то, обратите внимание на вашу отвратительную погрузку; примите меры; не будьте грязным пятном на эскадре"… Но когда меры принимались, работа налаживалась, и команда случайно провинившегося ранее корабля начинала получать премии, офицеры этого корабля не встречали ни слова одобрения со стороны адмирала.

А насколько заслуженно и добросовестно пользовались некоторые суда и благоволением адмирала, и громадными денежными премиями, по этому вопросу для 2-го издания книги от нашего товарища мною были получены между прочим и такие данные:

"Заведенные адмиралом денежные премии за быстроту погрузки угля привели в конце концов к одним только злоупотреблениям, на которые досадно было смотреть и с докладом о которых, однако, никто не решался подступиться к суровому адмиралу. Постоянно бывало одно и то же: транспорт-угольщик, с которого другими судами был взят почти весь уголь, подходит бывало к вам для окончательной очистки его от оставшегося на нем угля; капитан угольщика заявляет нам, что с угольщика взято угля столько-то тонн, оправдываемых выданными ему квитанциями, а остается на угольщике по его соображениям, положим, 350 тонн; мы начинаем забирать остаток; берем — берем, и вместо 350 тонн принимали нередко до 1500 тонн… С такой степенью точности измеряли уголь принимавшие его на себя корабли, получившие "премию" адмирала! Этот факт подтверждают одинаково и "Анадырь", и "Кубань", чаще всего принимавшие на себя остатки угля, недобранные с угольщиков другими судами. И не мудрено, что этим именно финалом должна была закончиться погрузка угля со сказочными скоростями, так много льстившими самолюбию адмирала, который на бумаге уже устанавливал "всемирный рекорд" в этом деле"…

"Когда дело касалось угля, адмирал умел заставить себя спокойно выслушивать и неприятные вещи… Перед уходом эскадры с Мадагаскара состоялся совет, на котором Рожественский сказал всем командирам: — "Завтра уходим; если что еще нужно, прошу сказать, не стесняйтесь".. Бухвостов, командир броненосца "Александр ІІІ-й", чаще всех других бравшего денежные премии за быструю погрузку угля, на это ответил: — "Ваше превосходительство, я был введен в заблуждение моими офицерами; у меня… не хватает 900 тонн угля"… Выслушав это спокойно, адмирал не сказал Бухвостову ни одного слова… Ночью по приказу адмирала "Александр ІІІ-й" догрузил недостававшее у него количество угля, не получив на этот раз никакой премии"…

Умел Рожественский и выдвигать работников, когда это было в его власти. Так было, напр., с командиром одного из транспортов, который начал свою службу матросом, оказался даровитым работником и получил затем штурманский диплом. Работая в Ревеле на глазах адмирала при подъеме одного судна, он произвел на адмирала впечатление, как дельный человек; и эта случайная встреча имела большое влияние на всю последующую судьбу этого работника.

"У вас на эскадре, — пишет мне товарищ, некоторые ставили Рожественскому, как бы в вину даже и то, что он часто бывал на госпитальном судне "Орел"." Он был там на всех без исключения похоронах матросов. А если при этом Рожественский разговаривал иногда со своей племянницей, бывшей там в числе сестер милосердия, то в этом беды нет. Адмирал отлично знал, как это подействовало бы на команду, если бы он вздумал не отдать последнего долга почившему матросу".

"Проявляя свою суровость и свой деспотизм, Рожественский умел быть и снисходительным к команде", пишет один из наших товарищей-моряков. "Некоторые офицеры упрекали его даже в излишней мягкости к нижним чинам эскадры, провинившимся в важных проступках. Когда ему предлагали суровую кару для них, он отклонял ее, говоря, что команда целыми месяцами сидит безвыходно на кораблях в то самое время, когда гг. офицеры бывают на берегу и не всегда хорошо себя ведут; надо поэтому иметь к команде больше снисхождения".

По окончании войны Рожественский не раз публично защищал бывших своих сотрудников. В заседании IV-го Отдела Императорского Русского Технического О-ва 31 января 1906 г. на докладе Н.С. Колоколова о значении флота для России зашла речь и о хищениях в морском ведомстве. Говорили много, подробно, открыто. Среди избранной публики присутствовал в зале заседания и Рожественский. Ему было дано слово. Он разъяснял причины разгрома нашего флота под Цусимой и закончил свою речь следующими словами (см. "Море", 1906 г., № 13, стр. 478): "По поводу высказанного одним из ораторов мнения, что флот был погублен воровством, скажу еще только несколько слов. Очень может быть, что я делал много ошибок во всем ходе приготовлений и в самом бою; может быть, я был незнающ, ленив; может быть, и мои сотрудники не так делали дело. Но я просил бы верить, что люди, которые теперь погребены в Корейском проливе, не воровали"… Собрание покрыло слова адмирала горячими рукоплесканиями.

Об отношениях адмирала к личному персоналу заслуживают внимания еще следующие строки из одного товарищеского письма: "Все ночи напролет адмирал ходил по палубе, сам следил за всей эскадрой, сам входил во все, даже и в мелочи. Адмирал думал за нас, вел нас, один держал всю эскадру в своих руках. Контр-адмирал Энквист, который шел с тремя крейсерами вокруг мыса Доброй Надежды вместе с Рождественским, жаловался, что этот последний совершенно не считался с ним, как с адмиралом: он с ним никогда не советовался и не сообщал ему своих планов[229]. Так было в походе, так было и с подготовкой кораблей к бою: все распоряжения и тут были сосредоточены исключительно в руках адмирала; признавалась только его воля, его распоряжения; совета командиров не было созвано… Если бы даже и был такой совет, не было бы возможности предотвратить разгром нашей эскадры при встрече ее с неприятелем; но было бы возможно сделать этот разгром не столь тяжелым. И неисчерпаемого источника сетований и нареканий на адмирала также не было бы тогда".

Отзывы о Рожественском в иностранной печати были довольно разнообразны. Оставляя в стороне ряд грубых и резких нападок на адмирала после учиненного им разгрома гулльских рыбаков, я приведу здесь только те отзывы, которые наиболее благоприятны адмиралу. Прочитав эти отзывы, каждый без объяснений поймет, насколько осведомлены были о нем тогда его доброжелатели.

В начале апреля 1905 г. в берлинской официозной газете "Post" один из видных германских моряков писал следующее:

"Русский адмирал, большой знаток артиллерийского дела, долгое время бывший морским агентом в Англии, как известно, сумел воспользоваться своим пребыванием в мадагаскарских водах для основательных упражнений в боевой стрельбе. Полагают, что ему удалось свои, в начале плавания мало опытные, команды в течение четырех месяцев довести до большого совершенства…"

За пять недель до Цусимского боя английский журнал "Graphic" поместил на своих страницах следующий восторженный отзыв о нашем адмирале-флотоводце:

"Рожественский сделал то, что всеми сведущими людьми считалось невозможным. Ему нужно было доказать, что экспедиция эта не только возможна, но и необходима. Он ее и совершил. Это — великий подвиг, доселе беспримерный. Его эскадра не совершила бы того, что она ныне совершает, без дисциплины, привитой ей флотоводцем исключительной гениальности. Если Рожественский в состоянии так же хорошо сражаться, как он сумел организовать вверенную ему эскадру, ему будет по плечу вступить в борьбу с Того. Россия, несомненно, поступила мудро, отказавшись заключить мир ранее окончательного результата подготовленного ею могучего удара… Каков бы ни был результат предстоящего боя, плавание эскадры Рожественского будет занесено в скрижали морской истории, как подвиг смелости необычайной и как доказательство его военных способностей".

За три недели до Цусимского боя парижская газета "Journal" вещала всему миру следующее:

"Рожественский должен дать Японцам решительное сражение. Никогда не будет у него более выгодных условий для боя: его эскадра превосходит своей численностью эскадру Того и лучше ее по своему составу… Впрочем, если бы даже Рожественский потерпел поражение, потеряв половину или две трети своих судов, он сумеет уничтожить несколько неприятельских судов… Если это случится, погибнет господство Японцев на море, и они не будут в состоянии продолжать войну. А если Рожественский пожелает избежать столкновения с Того и пройти во Владивосток, его эскадра потом бесславно будет разбита совершенно также, как в свое время была разбита П.-Артурская эскадра. Но Рожественский этого не сделает. Он истинный военачальник… Мы во Франции знаем его. Он человек энергии и страсти, но страсти осмысленной. И мы, французские морские офицеры, считаем его выше Макарова, имея в виду именно его непобедимую энергию и горячую веру в победу"…

На суде по делу о сдаче Японцам без боя миноносца "Бедовый" Рожественский признал себя главным виновником; заранее заручившись почетной отставкой и усиленной пенсией, он бравировал даже своей виною. To же самое он повторил и при разборе дела Небогатова, когда его вызвали в качестве свидетеля. При этом последнем выступлении ему были оказаны необыкновенные почести: при его появлении суд и вся публика в зале суда поднялись с своих мест как один человек. По поводу этого бравирования бывший моряк написал в "Новом Времени" (1906 г., № 11.041) следующее:

"Главным виновником разгрома флота является, по его собственному признанию, адмирал Рожественский. Он упорно, почти в хвастливом тоне, заявляет это уже на втором разбирательстве, как бы опасаясь за свой приоритет в цусимской гибели. Слишком громкий позор дает своеобразную славу и свойственную ей гордость; со времен Герострата есть охотники прогреметь, хотя бы ценой гибели народной. На это отстаивание роли главного виновного (даже "единственного" по словам адмирала) гневная Россия могла бы ответить: — Да, ты виновен, жалкий человек, и напрасно кривляешься, напрасно кокетничаешь — вместо того, чтобы каяться и каяться без конца…

"Конечно, есть виновные в разгроме флота куда покрупнее Рожественского. Если сейчас они чувствуют себя, как у Христа за пазухой, то потомство скажет о них приговор свой. Но это не снимает вины с Рожественского ни в малейшей степени. Он снаряжал эскадру, идущую на Восток. Он, в качестве начальника морского штаба и флагмана артиллерийского отряда, обязан был знать состояние эскадры в безусловной точности, а также сравнительную ее слабость с японским флотом. Идя на великое историческое дело, нельзя было не изучить все условия до последней йоты. И одно из двух: или Рожественский хорошо знал неспособность эскадры к бою и ввел в заблуждение Верховную власть, или он плохо это знал и ввел в заблуждение прежде всего самого себя. Правда, как ни дурны были некоторые корабли, — другие были немногим хуже японских. Снабдив их современной артиллерией, подобрав хорошо обученный экипаж, даровитый и храбрый адмирал мог бы попытаться вступить в бой. Но Рожественский знал, что на эскадре нет тех разрушительных снарядов, какими владели Японцы. Он знал, что его команда не умеет стрелять, что "один комендор стрелял, другие только смотрели". Так велось обучение!..

"Рожественский знал, что он идет в последний смертный бой, идет несравненно хуже подготовленный, чем он хаживал бывало осенью из Ревеля в Кронштадт. Он не мог не знать, что при подобной подготовке флот шел на верную гибель, и хуже, чем на гибель, — на позор. Он обязан был доложить об этом Верховной власти. Он обязан был иметь мужество остановить безумный шаг. Ведь только он, Рожественский, знал, всю доподлинную правду об эскадре. Россия не знала о ней тогда и знать не могла, как о государственной тайне. Вместо того, чтобы из своего важного знания сделать единственный верный вывод, Рожественский сделал вывод неверный. Помрачение Рожественского ничем решительно не объяснимо, кроме невероятного его самомнения. Он думал, по-видимому, что все недостатки флота, отсутствие разрывных снарядов, отсутствие дальнобойной артиллерии на многих судах, глубокое невежество команды и пр. и пр. — все это возмещалось одним преимуществом: гениальностью самого Рожественского. Но так как на поверку, вместо гениальности, оказалась бездарность, то Рожественский серьезно виноват в этой ошибке. Когда речь зашла о назначении командующего эскадрой, адм. Скрыдлов ("главнокомандующий морскими силами в Тихом океане") просил назначить Чухнина; но, как теперь открыто говорят, сам Рожественский вызвался на роковой пост… Это вина безмерная, которая никогда не может быть забыта. Более умный, более даровитый и храбрый Чухнин едва ли наделал бы тех нелепых ошибок, какие наделал Рожественский. Может быть, познакомившись с эскадрой, тот отказался бы вести ее на смертную казнь; а если бы и повел, то не раньше, чем вооружил бы ее, как следует. Тот во что бы ни стало добыл бы новейших снарядов и обучил бы команду стрельбе. Чухнин не загрузил бы эскадру углем, не приготовил бы из кораблей костры для пожара, не повел бы флот в Цусимский пролив, а при встрече с неприятелем не поставил бы корабли в строй двух кильватерных колонн со стадом транспортов в середине. И Чухнин, может быть, погубил бы флот, но предварительно нанеся огромный урон японским силам. Наконец Чухнин наверное спас бы честь России и предпочел бы скорей отдать благородную душу Богу, чем поднять простыню вместо Андреевского флага. Чухнин не сдался бы, как он не сдался в севастопольской смуте. Он доказал бы, что в России не все трусы и есть у нее сыны, способные биться за родину до конца… Выдвинув свою незначительную особу на огромный, страшно ответственный пост, Рожественский совершил перед отечеством историческое преступление, виниться в котором ему нужно с большой искренностью и без всякой позы".

Характеризуя личность Рожественского после разбора дела Небогатова, известный публицист Гофштеттер написал в Москве следующие строки:

"С таким командующим катастрофа была неизбежна, — и она свершилась: четыре тысячи матросов и офицеров пошли ко дну, русский флот уничтожен, Россия обесславлена, но сам герой не потерял ровно ничего — ни своих эполет, ни своей гордой самоуверенности. Виновник величайшего поражения, какое Россия когда-либо переживала на море, говорил на суде тоном Юлия Цезаря или Наполеона после Аустерлица.

"Как? Чтобы подчиненный осмелился не исполнить приказания адмирала о сдаче? Я не разделяю этих новых теорий".

"Он весь преисполнен верою в неограниченность командирской власти, но совершенно чужд понятия о великой ответственности, связанной с нею. Адмирал Рожественский — самая мрачная фигура в новейшей истории России.

"Достойный товарищ снарядителя эскадры, адмирала Бирилева, состоявший многие годы начальником морского штаба при безответственном режиме генерал-адмирала, он не мог не знать, какую эскадру ведет он в бой, следовательно, он сознательно вел ее на гибель или, в лучшем случае, легкомысленно играл на ура вверенными ему тысячами жизней и честью России".

"Подавляя личность командиров, он никого из них не сумел воодушевить к творческой работе, ни с кем ни о чем не советовался, полагаясь исключительно на себя, ценил только свое собственное мнение. От подчиненных требовал лишь слепого послушания, доводил дисциплину до жестокости и думал, что деспотизм, который простителен только как слабость гения, может заменить самый гений. Пережитая катастрофа не разрушила его самомнения, не просветила его совести. С точки зрения психиатра он обнаруживает все признаки одержимости манией величия".

"Обремизившись на такой колоссальной ставке, он продолжает сохранять веру в свою необходимость для отечества и, заплатив за свои ошибки четырьмя тысячами чужих жизней, счастливо сохраняет свою собственную жизнь на благо и славу бедной опозоренной родины. В нашу эпоху, бедную характерами, адмирал Рожественский выделяется, как человек, несомненно, сильного характера; но — странное дело! — в то время, как сильные характеры восходящего народа карают сами себя, не дожидаясь чужого суда, карают смертью за малейшие ошибки, от которых сколько-нибудь пострадало их государство, — железных характеров заходящего народа хватает только на то, чтобы переживать содеянные ими позор и разрушение. He ясно ли, что мы стоим на покатости истории и неизбежно должны идти все ниже и ниже роковым ходом событий, приближаясь к самому дну падения?"

"Атрофия, полное обмирание чувства ответственности перед родиной — самый верный признак наступившей для нас скорбной эпохи государственного упадка. Нет этого чувства в сердце адмирала, нет его и в сердцах его помощников. Сдача Небогатова родилась на свет из недр все той же безответственности, режим которой в течение долгих лет царил в нашем морском ведомстве. Тем же настроением веселой безответственности было проникнуто и поведение старших офицеров на суде и даже поведение публики, наполнявшей судебный зал, более или менее близкой к нашим военно-морским сферам. Она явно сочувствовала адмиралу Небогатову и вместе с подсудимыми проводила торжественным вставанием уходящего после дачи показаний адмирала Рожественского. Что может быть ужаснее этой родственной овации… человеку, сгубившему под Цусимой нашу эскадру и более четырех тысяч человеческих жизней?.."