IV. Наша Балтийско-Цусимская эскадра

"При последнем перед боем обучении эскадры маневрированию, происходившем 13 мая 1905 г., пришлось вспомнить старую истину[92], что "эскадра" создается в мирное время долгими годами практического плавания (плавания, а не стоянки в резерве); a составленная наспех из разнотипных кораблей, даже совместному плаванию начавших учиться только по пути к театру военных действий, это — не эскадра, а случайное сборище судов"…

НАША БАЛТИЙСКО-ЦУСИМСКАЯ ЭСКАДРА. По числу главных боевых единиц своего состава и по числу больших орудий эскадра Рожественского не только не уступала эскадре Того, но даже и превосходила ее. Но дело — не в одном числе кораблей и числе орудий, а и в качествах их, а главное — в умении наилучшим образом использовать эти качества; а вот этого именно уменья у нас совсем и не оказалось.

Боевые качества всего состава нашей эскадры оставляли желать очень многого; и посылать ее с такими качествами в современный эскадренный бой — значило заранее обрекать ее на верную гибель. К сожалению, все это выяснилось уже слишком поздно, вследствие не существовавшей у нас свободы печати. Здесь идет речь, конечно, не о том старье, которое было послано нами "в бой" и на которое в эскадренном бою Японцы не особенно рьяно тратили даже и снаряды: старая и слабая артиллерия таких судов не могла нанести им серьезного вреда; они открыто считались с ними в главном бою скорее как с бутафорщиной[93]. Речь идет здесь об этих "великолепных", "с иголочки", броненосцах и крейсерах, результат воздействия которых на неприятеля оказался весьма слабым, а сами они или вовсе погибли в бою, или сочли за лучшее своевременно пойти наутек…

Адмирал Того, восемь лет не спуская флага, командовал постоянной эскадрой. Пять вице-адмиралов и семь контр-адмиралов, которые участвовали со стороны Японцев в Цусимском сражении в качестве, начальников отрядов и младших флагманов, а также и командиры судов, — все это были товарищи и ученики Того, воспитавшиеся под его руководством… А с нашей стороны и в этом смысле была полная неподготовленность. Никаких постоянных эскадр под Цусимой у вас не было. Весь состав пришедшей туда эскадры образовался за две недели до боя; сводных учений всей эскадры было очень мало, и самые серьезные из них, измучившие команду донельзя, были накануне самого боя. Младшие флагманы нашей эскадры были только слепыми орудиями в руках адмирала и совершенно не были посвящены в его планы.

Балтийско-Цусимская эскадра (Кронштадт).

Благодаря нашей хронической неподготовленности, — и "сверху" и "снизу", Балтийско-Цусимская эскадра была составлена и отправлена в поход в три приема: сначала нами была послана главная часть эскадры под командой Рожественского (2 окт. 1904 г.); вслед за ним вдогонку был выслан отряд Добротворского; и, наконец, под давлением совершенно некомпетентного в таком деле общественного мнения, опиравшегося только на сделанные авторитетным тоном заявления капитана Кладо[94], помещенные в "Нов. Времени", был отправлен хвост эскадры под командой Небогатова (1 февр. 1905 г.).

Отправка этого третьего отряда не могла, конечно, оказать серьезного влияния на исход боя; и его, действительно, не оказалось. В состав отряда Небогатова могло уже войти по преимуществу только старье из состава броненосцев береговой обороны, построенных в период 1889–1895 г., с малым водоизмещением (от 4100 до 9600 tn), с артиллерией или слабой, или устарелой[95], с броней, ушедшей в воду ниже ватерлинии, от 2 до 3 фут., с изношенными и несовершенными машинами, которые могли развивать не более 12 узлов хода. Комплектование личного состава для этого отряда совершалось чисто канцелярским способом; под могучим напором протекции, влияний, давлений и т. д., было особенно широко допущено у этого персонала отсутствие предварительной подготовки к исполнению принимаемых им на себя обязанностей. В состав команды этого отряда было зачислено особенно много запасных, штрафных, алкоголиков, но не потому, что не было лучших… Отряд был выпущен из Либавы в далеко незаконченном виде, и многие работы доканчивались уже в пути… Любопытно, однако, что, как ни смеялись и ни издевались на эскадре Рожественского над этим отрядом Небогатова, в меру своих сил, отряд сделал больше, чем от него все ожидали: переход от Либавы до Суэца он сделал быстрее всех (Добротворский постыдно плелся и путался в пути — 58 дней, Фелькерзам — 44 дня[96], Небогатов — 39 дней); до соединения с эскадрой Рожественского он дошел в надлежащем виде и заслужил похвалу адмирала; в дороге научился плавать без огней и в таком виде прошел проливы у Гибралтара и Сингапура; без огней же он шел и ночь с 14 на 15 мая 1905 г. в Цусимском проливе, а потому он вовсе и не пострадал от повторных (до 50) минных атак японскими миноносцами в то время, как суда, оставшиеся от эскадры, которую ранее вел сам Рожественский, неистово светили эту ночь всеми своими прожекторами и за это жестоко поплатились; в бой пошел этот отряд, как и другие, по приказу адмирала, с громадной перегрузкой углем, но без дерева, которое заранее было сброшено с кораблей по личной инициативе Небогатова, а потому его отряд в бою и не горел так нелепо, как другие; в бою этот отряд вел себя прилично и, по свидетельству адмирала Того, "Николай" вывел из строя крейсер "Касаги", флагманское судно контр-адмирала Дэва, сделав ему серьезную пробоину, с которой крейсер тотчас же и скрылся в бухте Абурайя; но покинутый нашими крейсерами в ночь с 14 по 15 мая, этот отряд, к сожалению, не ушел ночью обратно, чтобы укрыться хотя бы в Шанхае, а сам пришел 15 мая в ловушку, еще более крепкую, чем та, которую Того накануне этого дня расставил для всей эскадры Рожественского. Не сделав оценки сил неприятеля даже и после дневного боя, и не проявив уже никакой инициативы после того, как был получен приказ потерявшего голову адмирала, Небогатов, очевидно, делал ошибку, большую, непоправимую: сам дался в руки своему вчерашнему противнику-борцу…

Боевое ядро нашей эскадры в сражении 14 мая должны были составлять три отряда; 1-й из них — под командой Рожественского, 2-й — Фелькерзама[97], а 3-й — Небогатова.

В состав первого отряда входили 4 однотипных броненосца ("улучшенного" типа "Цесаревич", как величали их до войны; или же — типа "Бородино", как принято говорить теперь), а именно; "Бородино" (спущен в 1901 г.), "Александр ІІІ-й" (1901 г.), "Суворов" (1902 г.), "Орел" (1902 г.). Скорость хода у них от 16 до 18 узлов; броня по борту защищала весь корпус судна; артиллерия новая, почти однородная на всех четырех кораблях относительно орудий крупного калибра; водоизмещение около 13.500 tn; запас угля 1100–1260 tn. но грузили их и до 2500 tn.

Машины на броненосце "Бородино" оказались ненадежными еще перед отправлением в поход; этот корабль не мог развить такого же хода, как и остальные суда его типа[98]. В походе это выразилось несколькими последовательными авариями[99].

В составе второго отряда был скомбинирован всякий "разнобой". Ha эскадре этот отряд звали также "разношерстной публикой", или с явно ироническим оттенком — "компанией". Ее составляли:

1) "Ослябя", спуска 1898 г., плохо бронированный[100], строился в казенном адмиралтействе более семи лет… Водоизмещение около 13.000 tn, скорость хода до 19 узлов, запас угля 2000 tn; 4 орудия 10-дюймовых, 11 скорострельных 6-дюймовых. Внове это был недурной броненосный крейсер, но у нас его "произвели" в эскадренные броненосцы. Машины у него были плохие, изношенные[101], к тому же и очень плохой сборки. Бронировка слабая и не полная.

2) Эскадренный броненосец 2-го класса "Сисой Великий", спуска 1894 г., плохо бронированный; водоизмещение около 10400 tn; действительная скорость — не более 12–13 узлов; артиллерия новая, но немногочисленная; машины "отвратительные"; из-за машин в походе о нем думали, не бросить ли его лучше где-нибудь в нейтральном порту Индийского океана.

3) Эскадренный броненосец 2-го класса "Наварин", спуска 1891 г., плохо бронированный; водоизмещение около 9500 tn, скорость 12–13 узлов; артиллерия старая; низкобортный, по виду сильно напоминающий собою монитор; с очень плохими котлами…

4) Броненосный крейсер "Адмирал Нахимов", спуска 1885 г.; "произведен" в эскадренные броненосцы в 1904 г.; артиллерия старая, бронирование слабое, ход 13–14 узлов.

Даже и по внешнему виду корабли этого 2-го отряда резко отличались друг от друга во всем. Взять хотя бы число труб: у высокобортного красавца "Ослябя", дававшего прекрасную цель для неприятеля, было 3 трубы, у "Сисоя" — две трубы, "Наварин" был с 4-мя трубами (по углам прямоугольника в плане), у "Нахимова" была одна труба.

Броненосцы отряда Небогатова, вооруженные не хуже (!) "Наварина" и "Нахимова" вошли в состав 3-го отряда, который в главном бою должен был идти наравне со всеми, но сильно отставал и задерживал всех (см. "Нов. Время", 1905 г., № 10.588, статья капитана де-Ливрона). В начале, боя "Николай" был на 9-м месте, через один только час ему пришлось занять уже 5-е место; а в пятом же часу дня 14 мая, сломив гордость, "Александр" шел за "Сенявиным"…[102] Так плохо в бою у нас обстояло дело.

Состав нашей эскадры, не подготовленной к работе в бою, был весьма неоднороден. Первый, второй и третий отряды адмирал заставил работать совместно: скороходы должны были войти в положение тихоходов и не убегать от них; корабли с новой дальнобойной артиллерией попадали в одну рабочую группу с "компанией", слабо бронированной и слабо вооруженной.

При таком боевом ядре наша эскадра не могла вести серьезную активную борьбу с весьма однородной японской эскадрой; поэтому наша эскадра заранее обрекалась только на пассивное сопротивление в случае нападения неприятеля; а относительно возможности подобного нападения на нас со стороны Японцев, у командующего нашим флотом неоднократно прорывались в походе уверенные возгласы, что Японцы "не посмеют" (!..) этого сделать. В надежде на это с собою в бой мы потащили и военные транспорты.

Перед тем как сделать последний переход на пути к Владивостоку, одна часть транспортов была нами оставлена у Сайгона[103]; другую за два дня до боя Рожественский отослал в Шанхай; а затем с собою в дальнейший путь эскадра повела еще шесть транспортов. Они были нагружены отчасти углем, а главным образом теми материалами и запасами, которые могли понадобиться самой эскадре только по прибытии ее во Владивосток; сухопутной доставкой их морское ведомство, деликатничая с ведомством военным, не пожелало обременять сибирскую железную дорогу, которая и без того была якобы занята непосильным обслуживанием маньчжурской армии. Благодаря этой деликатности, эскадра оказалась обремененной в высокой степени; для нее были созданы весьма значительные и совершенно излишние затруднения и помехи как в походе, так особенно и в бою.

Крейсеры "Олег", "Аврора", "Дм. Донской" и "Вл. Мономах" в бою 14 мая специально были заняты не активной помощью эскадре, a только защитой транспортов от японских крейсеров. Но это мало их защитило. Они сразу попали под перекрестный огонь, сбились в кучу, стояли носами в разные стороны и двигались без толку в разных направлениях, вызывая кругом всеобщее замешательство и мешая только свободному перемещению главных сил эскадры[104].

Да и этой защитой транспортов занимались далеко не все наши крейсера. Для разъяснения этого вопроса ко 2-му изданию книги один из наших товарищей со слов очевидцев-офицеров передал мне следующий факт: "командиры некоторых крейсеров, в особенности "Светланы", старательно прятали свои суда за другие, большей частью за транспорт "Анадырь", пока, наконец, командир последнего, выведенный из терпения такими неприглядными маневрами, "вежливо" не пригласил этих господ — не прятаться и не подвергать излишней опасности "Анадырь", на котором было между прочим до 300 тонн пироксилина"…

Из семи военных судов ("Анадырь", "Иртыш", "Камчатка", "Корея", "Русь", "Свирь" и "Урал"), взятых Рожественским с собою в бой, блестяще выполнили возложенную на них адмиралом задачу только три корабля — "Анадырь", "Корея" и "Свирь": они спасли почти всю команду с "Урала", расстрелянного Японцами. Этот крейсер, с его громадным запасом пловучести, в бою был покинут начальством и командой, когда мог еще свободно держаться на воде; и под вечер 14 мая он был окончательно расстрелян и добит уже своими русскими снарядами, чтобы не достался Японцам.

За 4 дня до боя транспорт "Иртыш" сообщил, что больше 9,5 узлов хода он дать не может[105]. "Камчатка" могла развивать 10 узлов, но вести ее за собой в бой было прямо неуместно: на ней было полтораста вольнонаемных цеховых рабочих, не имевших ровно никакого отношения к бою и приведенных сюда на смерть совершенно неосмотрительно. "Корея" не могла идти и 9-ю узлами[106].

Непонятно, зачем Рожественский согласился присоединить к своей эскадре бремя этих транспортов. Непонятно и то, зачем в главном штабе особенно настаивали на этом. Никакой необходимости в этом не было, так как в это время у нас вагоны довольно свободно отдавались под частные грузы; существовала даже торговля свидетельствами, которые давали право на отправку частных грузов в Сибирь и на Д. Восток, и которые перепродавались из рук в руки с премиями в сотни и тысячи рублей[107].

Какие несбыточные надежды возлагали в СПб. на транспорты, показывают следующие строки официальной докладной записки командующего флотом, поданной кому следует перед отправкой эскадры на Д. Восток и опубликованной затем капитаном Кладо: "После боя транспорты принимают раненых, буксируют поврежденные суда и т. п." ("Нов. Bp.", 1904, № 10319). Ho чтобы выполнить этот фантастичный параграф, надо было после ожесточенного боя иметь транспорты целыми и невредимыми, — а это зависело не от нас; надо было, кроме того, вручить эти транспорты опытному персоналу, способному проявить инициативу действий, а они оказались в руках персонала, совершенно растерявшегося в бою и вовсе не умевшего с ними даже и маневрировать[108].

В результате большую часть взятых с собою в бой транспортов Рожественский погубил, — меньшинство из них случайно спаслось, действуя в конце-концов по собственной инициативе; крейсера, даже и большие, и быстроходные, бесплодно толклись в бою, охраняя только транспорты и ничуть не помогая главной боевой силе, ни в начале боя, ни в средине его, ни в конце его…

"Пройти нашей эскадре во Владивосток с победой и овладеть морем[109] — нельзя и думать! Можно ей только проскочить!.." Так думали оптимисты, к числу которых принадлежал, конечно, и сам адмирал. "Проскочить" задумали под покровом густого тумана, идя по кратчайшему пути через Корейский пролив. Надеяться на это значило, однако, ни во что не ставить трезвую бдительность, энергию, ловкость и пронырливость нашего противника. А разве это было возможно? К тому же и все даже чисто внешние преимущества были на стороне японской эскадры: она их имела и в скорости хода, — это мы знали; она была более однородна по своему составу в отдельных отрядах, — это мы испытали на опыте в сражении 28 июня 1904 г.; она не сделала кругосветного перехода кто в 30.000 верст, кто в 14.000 в.; она не обросла ракушками и водорослями на стоянках под тропиками в течение трех с половиной месяцев, — это мы хорошо знали; японская эскадра чинилась, и персонал ее имел передышку в течение девяти месяцев; а наша эскадра в походе и на стоянках все время только ухудшалась в своих качествах, и наш персонал физически и морально был измучен; измучен и трудностями перехода, и климатическими переменами, и томительной неизвестностью, и постоянным страхом пред минными атаками, которых в походе ждали непрерывно с часу на час, — и это мы знали отлично. И тем не менее мы готовились не к бою при наиболее благоприятных для нас условиях, а только к тому, чтобы как-нибудь проскочить… Только эта задача кому-нибудь из всей эскадры как-нибудь проскочить и была с грехом пополам выполнена нашей Цусимской эскадрой.

Взявшись за решение этой задачи, мы забыли о транспорта, мы забыли, что в состав боевого ядра у нас должны были входить такие старые тихоходы и "самотопы"[110], как "Николай І-й", "Сенявин" "Апраксин", "Ушаков", "Сисой Велйкий", "Наварин" и др., которые, когда они были новыми и в исправном виде, работая хорошим углем, могли развивать на пробе скорость не более 12–14 узлов в час. Но это было давно и только на пробе[111]… С тех пор они уже успели перейти в разряд старья; оно было мало полезно и в бою, и в отряде, который задумал бы "проскочить".

Да не только "проскочить" во время боя не могла наша эскадра, ей не под силу было развить порядочный ход даже и на мирных переходах в открытом океане: она не могла этого сделать из-за постоянных поломок то в машине, то в руле, и не только у изношенного и пораздерганного старья, — вроде "Сенявина" или "Сисоя", а и у новых броненосцев, как "Бородино", "Орел".

Вокруг Африки до Мадагаскара, еще не обросшая ракушками эскадра, шла в среднем со скоростью 10 узлов в час; а от Мадагаскара пошли уже со скоростью восьми узлов, а местами она опускалась и до 5 узлов[112]; на этом последнем переходе эскадра должна была останавливаться 112 раз из-за поломок в машинах [113].

Трудно было незаметно "проскочить" нашей эскадре не только из-за ее тихоходов и транспортов, но также и благодаря плохому дымному топливу, которым, "соблюдая экономию", как напишется об этом в реляциях, снабдили нашу эскадру: Японцы покупали лучший бездымный кардифский уголь по 13 шиллингов за тонну, a мы ухитрялись приобретать плохой валлийский уголь по 138 шиллингов за тонну[114]; да и условия для судов-угольщиков были составлены так неудачно, что этим судам гораздо выгоднее было на пути следования их на Д. Восток как бы попадаться Японцам и считаться захваченными ими; тогда они получали для себя от нас более выгодную премию…

Подходя к Мадагаскару, транспорт "Камчатка" получил однажды около 150 тонн никуда не годного угля, не мог поддерживать более паров и начал заметно отставать от эскадры. Командир транспорта сигналами просил разрешения выкинуть этот негодный уголь за борт[115], чтобы скорее добраться в угольных ямах опять до хорошего угля. Адмирал же в падении паров усмотрел злой умысел; угля выкинуть он не разрешил, а "позволил выкинуть за борт только злоумышленника"…

Некоторые угольщики доставили нашей эскадре на Мадагаскаре такие сорта угля, с которыми нередко происходило самовозгорание… Хорошо еще, что этот[116] "проклятый уголь немецкой доставки" попал также и на флагманский корабль, где тушение его паром происходило перед глазами начальства; и поэтому для "злоумышленников" ничего жестокого не было придумано и не было провозглашено адмиралом. Приходилось только тратить этого горелого и тушеного паром угля процентов на 20–30 более против нормы.

На основании данных, полученных мною от наших товарищей, благополучно вернувшихся из-под Цусимы, нужно впрочем оговориться, что "механическая часть в нашем флоте стояла все-таки выше всего остального; 12-узловым ходом на коротких переходах доползали и ходили даже и такие "калоши", как "Наварин" и "Сисой", для которых, по отзывам механиков, такой ход считался только пробным".

Но одно дело для корабля развивать скорость в его свободном прямолинейном движении, и совершенно другое дело — развитие скорости корабля при боевых маневрах его, когда все движения корабля делаются до известной степени несвободными и подчиненными общему движению отряда. Боевая скорость главного ядра нашей эскадры в бою под Цусимой колебалась и доходила до 9-10 узлов, а для японской эскадры она была от 15 до 16 узлов, т. е, приблизительно в полтора раза больше.

He имея преимуществ в скорости хода судов перед Японцами, мы должны были довольствоваться в бою теми только позициями, которые нам давали, на которые нас ставили Японцы, подставляя нас часто и под ветер, обдававший прицелы брызгами, и под лучи солнца, пробивавшиеся иногда через мглу и тоже мешавшие правильности прицела. Из-за этого недостатка (тихоходности), усугублявшегося взятыми с собою в бой транспортами, наша эскадра утратила значительную долю свободы и гибкости в своих перемещениях, в парировании ударов; и каждый наш шаг, который выказывал в бою стремление проявить некоторую инициативу действий с нашей стороны, очень скоро и предупредительно оказывался парализованным быстрыми перемещениями неприятеля, опять уже успевшего выбрать себе более удобную позицию для нападения на нас.

Были впрочем примеры и того, что мы начинали развивать ход кораблей, но так неудачно, что результаты получались от этого самые плачевные. Так было, напр., после захода солнца 14 мая, когда "Николай I-й" — флагманский корабль Небогатова, уходил вперед на север со скоростью 12-ти узлов, а его спутники: "Нахимов", "Сисой", "В. Мономах" и "Наварин", получившие в дневном бою повреждения, совсем не могли за ним поспеть, отстали и были потоплены Японцами посредством минных атак. Отстал потом от "Николая" и броненосец "Орел", на котором оказались перебитыми в бою все прожекторы и который долго не мог ориентироваться, потеряв "Николая" из вида. "Куда идти, никто не знал; достали карты, никто в них разобраться не мог (см. стр. 52–53 брошюры А. Затертого "Безумцы и бесплодные жертвы"); предложили старшему офицеру, тот сознался начистоту, что ничего в них не смыслит; другие офицеры или прикидывались при этом нездоровыми, или попросту отмахивались; командир и оба штурманских офицера были серьезно ранены… Шли наобум. Могли забрести в японский порт… "Орел" догнал и нашел "Николая" в ночь с 14 на 15 мая, только благодаря счастливой случайности… Был перед этим момент, когда "Орел" принял "Изумруд" за неприятельский крейсер и начал в него палить. Тот счастливо отделался только потому, что мы не умели стрелять…

* * *

КОНСТРУКЦИЯ НАШИХ НОВЫХ БРОНЕНОСЦЕВ, стоящих каждый по 11 1/2 миллионов рублей, на деле оказалась однако такой, что под Цусимой среди бела дня они гибли один за другим не от мин, а прежде всего и больше всего от превосходной японской артиллерии.

В этом бою у нас было 4 совершенно новых, 3–4 года тому назад построенных в России, броненосца "улучшенного" типа "Цесаревич", как об этом сообщалось в литературе. Но, построенный за границей, краса нашего флота, "Цесаревич" подвергшийся коварной минной атаке 27 января 1904 г., вынес на себе в сражении 28 июля 1904 г. всю тяжесть артиллерийского боя, был весь избит снарядами, подвергся затем новым минным атакам и все-таки не потонул, а сам дошел до Киаочао со скоростью 4–5 узлов. А броненосцы, построенные по его образцу нашим морским ведомством и "улучшенные" им, один за другим горели и тонули 14 мая 1905 г. после первого же часа сосредоточенного артиллерийского боя.

Последние годы перед войной, мы, не спеша, заканчивали постройку этих наших новых броненосцев, заранее любовались ими и утешали себя мыслью, что[117] "если принять во внимание защиту броненосца и силу его артиллерии, то наш тип "Бородино" по своей силе превосходит все японские броненосцы, исключая разве один только броненосец "Миказа"…

А на деле, в современном эскадренном бою, у них не оказалось ни "защиты", ни "силы".

"Все наши броненосцы продолжали управляться и стрелять до самого последнего момента и пошли ко дну с неповрежденными у них механизмами и еще годной к бою артиллерией; пошли ко дну из-за того только (!..), что не могли больше держаться на воде[118], т. е. потеряли свою плавучесть". Случилось это, вследствие нашей неумелой постройки их[119] или, как это мягко и туманно выражают в официальных донесениях и рапортах, вследствие их "перегрузки". Но эта перегрузка делалась таким грузом, который появлялся не внезапно, а считался на корабле безусловно нужным для его жизненных отправлений и всю величину которого можно и должно было бы предусмотреть при постройке, если уж не первого броненосца, то по крайней мере всех остальных, с ним однотипных, начиная со второго. Благодаря этой "перегрузке", судно садилось бортами много глубже, чем это было предположено в проекте, настолько глубже, что весь броневой пояс судна уходил иногда в воду; и судно делалось поэтому сильно уязвимым в самом начале боя, когда происходит только еще расстрел корабля издали, и когда заливание волн через громадные пробоины (10–20 квадр. фут. площадью) выше броневой палубы ведет непременно к дальнейшей перегрузке судна, но уже большей частью однобокой; а эта последняя может иногда вызвать уже и перевертывание корпуса судна килем кверху.

Так называемая "перегрузка" судна является следствием ошибки в определении веса судна при составлении его проекта. Разница между проектным весом и действительным у различных судов нашей Балт. — Цусимской эскадры была, по данным капитана Кладо, от 8 до 20 %.

Японские броненосцы "Миказа" и "Асахи" с водоизмещением 15000-15200 тонн имели длину 400 фут., ширину 75 ф. 6 д., наибольшее углубление 27 ф. 6 д. Наш "Суворов" при длине 393 ф., ширине 76 ф. и углублении 26 ф. должен был бы иметь водоизмещение только 13500 тонн, а оно было доведено тоже до 15000 тонн[120]. Эта разность 15000 — 13500, т. е. 1500 тонн или 93000 пуд. (!) и есть "перегрузка" его. Благодаря ей, он сел глубже предположенного в расчете; вся броня оказалась в воде, и корабль оказался бронированным только на словах.

Благодаря подобной же перегрузке, даже при небольшой волне 6-дюймовые орудия на броненосце "Орел" черпали воду; все амбразуры 3-дюймовых орудий приходилось закрывать наглухо, чтобы через них не вливалась вода, иначе команде пришлось бы во время работы стоять в воде: а между тем эти 3-дюймовые пушки являются наиболее действительным средством для отражения миноносцев.

На каждом из "улучшенных" броненосцев было поставлено нами по двадцать 3-дюймовых пушек ("Морск. Сборн.", 1905, № 9), но из них работать в бою, оказывается, можно было только четырьмя, находящимися на верхней палубе… Из двадцати — только четырьмя!

По свидетельству капитана Кладо, как раз накануне ухода 2-й тихоокеанской эскадры из Либавы, с особым курьером из министерства к адмиралу Рожественскому была прислана бумага, в которой указывалось ему, что вследствие перегрузки остойчивость вверяемых ему броненосцев оказалась (!) гораздо меньше, чем бы ей следовало быть, а потому предписывалось то-то и то-то… до самых подробных мелочей. Легко было составить на бумаге такое предписание, но не легко было отправляться с ним в путь, скрывая его от команды; не легко было исполнять его под боевым огнем и при сильной качке во время боя… У перегруженных судов "улучшенного нами типа" броневой пояс уходил в воду, примерно, на два фута ниже ватерлинии, т. е. этот броневой пояс обращался в бою так. обр. только в лишний груз на корабле… A у "Бородино" погружение оказалось на 2,4 фута.

Но к этой, так сказать, повседневной "перегрузке" броненосцев перед самым Цусимским боем была прибавлена еще "адмиральская сверх-перегрузка" в виде добавочных запасов угля, которых хватило бы на переход не на 900 миль, сколько именно и оставалось до Владивостока при проходе Корейским проливом, а на 3000 миль. Благодаря этому, напр., на "Апраксине" утром 15 мая оставался запас угля все еще на 20 % больше против нормы, какая ему полагалась[121]. Исполняя волю командующего флотом, на "Николае" погрузили угля столько, что он занял собой все площадки в кочегарнях, рундуки, жилые помещения, батареи, каюты офицеров и верхнюю палубу…

Благодаря такой значительной осадке броненосцев, надводные минные аппараты тоже уходили в воду, и пользоваться ими было при этом невозможно даже в штиль при 9-узловом ходе[122]. Таких минных аппаратов было у нас на эскадре 70 штук; все они были обречены на бездействие; и для чьего удовольствия были поставлены неизвестно…

Перегрузка наших судов отчасти происходила еще не только от того, что на них без толку было понаставлено чересчур много "убийственных" по своим названиям приборов, вовсе не использованных в бою, но еще и потому, что эскадра должна была везти с собой массу всевозможных предметов и запасов, легко воспламеняющихся; в походе, конечно, удобно и хорошо было иметь их под рукою, но в бою ничего, кроме вреда, они с собой не принесли и дали только пищу для возникновения на корабле пожаров, которые вызывали смятение, сумятицу и лишние жертвы. Японцы же, будучи почти у себя дома, заранее сбросили со своих судов весь легко воспламеняющийся комфорт, но взяли с собой достаточный запас и хорошего угля, и боевых снарядов.

Нашей эскадре надо было сделать то же самое, но Рожественский слишком понадеялся на видимую мощность своей эскадры, понадеялся на то, что Японцы "не посмеют" напасть на нее, и решил оставить на ней все дерево, всю легко воспламеняющуюся обстановку корабельного жилья. Это была одна из крупных ошибок Рожественского, за которую и его эскадра, и вся Россия жестоко поплатились: в бою наш флот прежде всего был сожжен Японцами[123]… Значительная часть рабочих сил нашей эскадры была отвлечена от дела непрерывным тушением пожаров, которые производили на команду еще и неблагоприятное моральное воздействие…

Доля вины в перевертывании броненосцев в бою могла падать отчасти также на трюмных и старших механиков. Возникает вопрос, "хорошо ли они следили за распределением тяжести угля на броненосцах, полными ли они держали междудонные пространства, и наконец (это уже не дело механиков) задраены ли были в нужное время полупортики у 3-дюймовых орудий. Этот вопрос ставит один из наших товарищей, близко знающих это дело. Он отмечает затем, что в своей "исповеди"[124] Небогатов приписывал перевертывание броненосцев также и влиянию пожаров. Этому товарищу известно далее, что "броненосец "Орел" имел в бою на верхней и батарейной палубах до 80 тонн заплеснутой туда воды (понятно, со свободным уровнем), и остался цел, а "Бородино" и "Александр ІІІ-й" перевернулись". К этому он добавляет, что "в Кронштадте на пробах броненосцы типа "Бородино" при положении руля на борт кренились на 7–8°. Прибавим сюда возможность неправильного распределения тяжести угля, возможность стояния воды в междудонном пространстве со свободной поверхностью; прибавим сюда еще крен, вызванный пробоиной, медленное заполнение водою отсека, парализующего это бедствие, а в худшем случае — негерметичность переборок или даже и неправильное, второпях сделанное, заполнение водой не того отсека, который следовало бы заполнить; просуммируем несчастное, случайное совпадение всех этих фатальных "возможностей", получается крен в 15–16°, и перевертывание готово"…

При разборе дела Небогатова на суде в ноябре 1906 г. лейтенант Шамшев рассказывал, что в бою 14 мая 1905 г. броненосец, "Орел" два раза ложился на бок подобно однотипному с ним "Бородино" и перевернулся бы непременно также, как и он, если бы у трюмных механиков и у команды его не было опыта в борьбе с водой: затопление, которому перед отходом из России "Орел" подвергся на рейде в Кронштадте научило их, как бороться с большим креном (см. "Новое Время", 1906 г. № 11.032).

Сильным ветром на прямом ходу в океане "Суворов" наклоняло на бок градуса на три; так с этим наклоном он иногда и шел в пути. Из новых броненосцев на зыби и на ветру в походе лучше всех держался[125] "Бородино".

"Суворов" в бою 14 мая затонул правым боком вверх. "Ослябя", "Александр ІІІ-й" и "Бородино", все опрокинулись перед тем, как затонуть. Перед битвой каждый из новых броненосцев имел перегрузку до 1800 тонн (около 115.000 пуд.). Одни шлюпки на этих броненосцах весили около 100 тонн и помещались на высоте 40 фут. над ватерлинией. Это уменьшало высоту метацентра, примерно, на 4 дюйма. Дальнейшее уменьшение этой критической высоты происходило во время боя непрерывно, вследствие расхода угля (до 200 тонн) и расхода снарядов (до 180 тонн), т. к. этот груз брали со дна броненосца. Дальнейшее уменьшение этой высоты делала вода, вливающаяся через пробоины над ватерлинией, а также и вода из пожарных рукавов, которую качали для тушения пожаров, и которая через пробоины в палубе лилась вниз и собирались на батарейной палубе. Какое влияние на крен судна имеет вода, выбрасываемая пожарными рукавами, показывает следующий пример: "Когда "Орел" 14 мая вечером прекратил огонь, он имел крен в 10°; но когда выкачали воду, набежавшую на батарейную палубу, крен уменьшился до 6 градусов"[126].

Броненосец "Ослябя" от второго же 12-дюймового снаряда, попавшего в него близ ватерлинии ("Морск. Сборн", 1905, № 9, стр. 221), и пробившего его броню, в бою 14 мая первым опрокинулся и… навсегда скрыл под водой постыдные результаты многолетней постройки его нашим морским ведомством.

Гибель наших броненосцев под Цусимой являлась вначале как бы неожиданной и загадочной. Наша первая эскадра, застигнутая перед войной в П.-Артуре и принужденная к бою 28 июля 1904 г., не потеряла в этом жестоком бою от артиллерии ни одного корабля. Суда этой эскадры были тех же типов, что и в Цусимской нашей эскадре, но… только большинство заграничной постройки. Условия для работы в бою 28 июля были крайне тяжелы ("Рус. Слово", 1905, № 142):

Броненосец "Полтава", имея уже в корме пробоины, продолжал бой и вернулся в П.-Артур, несмотря на затопленные у него отсеки.

"Ретвизан" накануне боя 28 июля получил подводную пробоину. В двух затопленных у него отделениях находилось до 500 тонн (более 30.000 пуд.) воды; но это не помешало ему принять в бою 28 июля самое живое участие наравне со всеми; а когда был сильно поврежден "Цесаревич", и надо было дать время ему оправиться, "Ретвизан" благополучно защищал его собою и был тогда единственной мишенью для всего японского флота.

To были настоящие броненосцы, a у "Ослябя" носовая часть оказалась незабронированной вовсе. Первый же крупный снаряд, попавший в нее, затопил 1-й и 2-й отсеки, носовой погреб 6-дюймовых снарядов и динамо-машины… Броненосец осел уже носом, и для его выпрямления мы сами искусственно начали затоплять патронные погреба правой стороны. Затем достаточно было одного снаряда, разрушившего переборку в 3-й носовой отсек, и гибель броненосца была уже неизбежна. Когда результаты первой носовой пробоины так чувствительно дали себя знать, среди машинной команды на "Ослябя" началась паника… Офицерам с трудом удалось удержать людей на своих местах, заняв все выходы оттуда с оружием в руках… Ho мера эта, в конце концов, увеличила только число жертв на броненосце, т. к. второй роковой удар не заставил себя долго ждать; и тогда ни машинная команда, ни офицеры, удерживавшие ее на месте, не успели уже выбраться наружу.

В какой мере гибель наших броненосцев типа "Бородино" зависела от нас самих, т. е. от неумелой постройки их и неосмысленной перегрузки их в пути, — особенно перед боем, на этот вопрос совершенно определенно отвечает докладная записка корабельного инженера P. А. Матросова, поданная им куда следует в середине сентября 1906 г. и содержащая в себе все данные для теоретического разъяснения этого явления, которое мы демонстрировали в Корейском проливе на удивление всего мира… Оказалось, что решительно ничего загадочного в этом явлении не было; а было только непозволительное незнание адмиралом самых элементарных, но тем не менее непреложных, законов механики, и была вполне естественная, неизбежная расплата за невнимание к ним…

Экземпляр этой интересной записки инженера Матросова мы получили только три месяца спустя после выхода в свет первого издания этой книги. Не останавливаясь на изложении всех технических подробностей, расчетов и вычислений, сделанных в этой записке, мы передадим здесь из нее только самую суть дела, которая вполне доступна пониманию и неспециалистов.

Плавучесть судна зависит от внешних обводов его корпуса и от нагрузки.

Внешние обводы судна, раз корпус его готов, не могут быть изменены без капитальной ломки всего сооружения.

Нагрузка же судна нередко изменяется сравнительно с первоначальным проектом, напр., вследствие различных новых требований и "усовершенствований", которые желают провести в техническом устройстве корабля после его закладки.

"Подобной участи, — пишет инженер Матросов, т. е. изменению первоначальной нагрузки, броненосцы типа "Бородино" подвергались несколько раз".

По первоначальному проекту 1899 г. "Бородино", при полном запасе топлива, должно было иметь водоизмещение в 13.940 тонн, и его так называемая метацентрическая высота, эта основная мера остойчивости судна, ожидалась около 4 футов".

"Но во время постройки, по особым требованиям, последовал ряд изменений первоначального проекта".

"В 1903 г. с броненосцем "Император Александр III", однотипным с "Бородино", были произведены испытания и было определено, что при полном запасе топлива водоизмещение судна будет равно 14.500 тонн, а его метацентрическая высота будет 3,88 фут."

"Эта высота являлась несколько большей по сравнению с такими же у броненосцев в иностранных флотах, т. е. остойчивость наших броненосцев обеспечивалась вполне удовлетворительно", если бы только дальнейшее использование их было вполне разумным.

"Но сборы нашей эскадры на Д. Восток в 1904 г., происходившие при совершенно необычных условиях похода без промежуточных баз, вызвали новую нагрузку броненосцев".

"Находившиеся в полном распоряжении адмирала Рожественского, броненосцы нагружались им всевозможными запасами вне всяких норм"…

Эта необычная нагрузка серьезно обеспокоила Морской Технический Комитет, и с его стороны "перед г-м управляющим Морским Министерством были возбуждены неоднократные ходатайства — об определении положения центра тяжести броненосцев с их новой нагрузкой путем непосредственного опыта[127]. Эти просьбы Комитета не были удовлетворены, и адмирал Рожественский ни разу не удостоил их даже ответом".

"Только благодаря особой настойчивости, которую проявил покойный главный инспектор кораблестроения генерал-лейтенант Кутейников, было получено от Рожественского разрешение произвести в Ревеле испытания башенных установок при крене судна в 8 градусов. При этих опытах случайно удалось получить данные и о положении центра тяжести судна. Водоизмещение броненосцев типа "Бородино" с полным запасом угля было равно 15.275 тонн, а метацентрическая высота была уже только 2,5 фута".

"Морской Технический Комитет, находя эту величину высоты слишком малой, 28 сентября 1904 г. сделал доклад (№ 1047) г-ну управляющему Морским Министерством и со своей стороны рекомендовал принять для этих броненосцев ряд мер предосторожности. Между прочим рекомендовалось не только не принимать новых запасов, но выгрузить на транспорты возможно большую часть и тех запасов, которые уже были погружены на броненосцы, хотя и не составляли их нормальной нагрузки; затем рекомендовалось также не держать в трюме жидких грузов, способных переливаться".

Разумность и необходимость проведения в жизнь этих мер предосторожности, вызываемых самою природой вещей и ясным пониманием технической стороны этого вопроса, была как будто слабо понята лицами, стоявшими во главе морского ведомства; и все дело с их стороны ограничилось "инструкцией", посланной Рожественскому, который в этом вопросе руководился, по-видимому одним только принципом, — "я так хочу", и как будто старался даже подчеркнуть, что законы механики писаны не для него…

"По получении этой инструкции, 18 декабря 1904 г. Рожественский донес с Мадагаскара, что, невзирая на предостережения Морского Технического Комитета, он принял на броненосцы запас угля в 2200 тонн (вместо 787 тонн нормального запаса), засыпав углем батареи трех-дюймовых орудий, помещения минных аппаратов и верхнюю палубу кают"…

Если бы на минуту предположить что такое донесение возможно было когда-либо в Англии, и что оно на самом деле было бы сделано, подобный адмирал ни в каком случае не был бы оставлен во главе эскадры, как лицо, несомненно утратившее полную ясность понимания непреложности законов природы и без надобности подвергающее явной опасности вверенных ему людей, имущество и корабли… Наши же спокойные, равнодушные бюрократы, получив это донесение, стали только выжидать, "что будет дальше"…

А дальше было что: мадагаскарскую нагрузку броненосцев Рожественский и не думал считать предельной, хотя в это время среднее углубление "Бородино" было уже 30 фут. 4 дюйма. Сделав свое исследование, инженер Матросов находит, что при этих условиях в бою достаточно было броненосцу "Бородино" получить крен в 7–8 градусов, чтобы природа вещей властно и неумолимо напомнила о себе Рожественскому и дала ему понять, что броненосец может быть перевернут не только неприятелем…

Тем не менее Рожественский не удовлетворился и этим. "Перед самым боем он приказал принять на броненосцы запасы машинных материалов на 75 ходовых дней, а провизии — на четыре месяца. По его же приказу броненосцы держали под конец до 500 тонн пресной воды вместо 120 тонн нормального запаса. Вопреки инструкции, эта вода была помещена во все междудонные пространства, для того специально не приспособленные, и могла там свободно переливаться. Вместе с тем Рожественский решительно отклонял ходатайства некоторых командиров о частичной разгрузке броненосцев".

Получить крен в 7–8 градусов броненосцу совсем не трудно, например, от положенного на борт руля. Спрашивается, почему же скорбные результаты исследований корабельного инженера Матросова не подтвердились еще в походе.

Причина очень простая. Инженер Матросов сделал свои вычисления, взяв те самые условия работы броненосцев, которые имели место в бою, т. е. "предполагая непроницаемость судна только до батарейной палубы, так как в бою порта трех-дюймовых орудий были открыты, и небронированный борт был разрушен".

"В походе же небронированный борт был цел, а порта были наглухо закрыты и проконапачены". Вот почему в походе адмиральская сверхперегрузка сходила нам с рук, а в бою она же повела броненосцы, оставшиеся в строю, к катастрофе. "Неизбежность такой именно катастрофы доказывалась и предсказывалось погибшим на "Бородино" корабельным инженером Шангиным в его походных рапортах в штаб адмирала", но последний еще раз доказал только то, что самый глухой человек есть именно тот, который ничего не хочет слушать… "На сигнал "Сисоя", что он не может больше принять угля, не рискуя перевернуться, упрямый и неумолимый в подобных случаях Рожественский отвечал сигналом, что "лучше перевернуться с углём, чем без угля?"… В другой раз, когда, на приказ Рожественскаго — принять 300 тонн угля, с броненосца "Бородино" ему ответили, что согласно инструкции на броненосец принято 298 тонн и больше быть принято не может; адмирал сигнализировал: "принять 400 тонн"… Желая как бы подчеркнуть свое самовластие и свое пренебрежительное отношение к "инструкции" из СПБ., адмирал распорядился после этого, чтобы по 400 тонн угля было принято на все броненосцы[128] типа "Бородино".

Увлечение Рожественского возможностью перегрузить суда и через это властно исказить и ослабить присущие им боевые качества распространялось не только на броненосцы, но и на крейсера. В письме одного из наших товарищей читаем по этому поводу следующее:

"Когда "Олег", после долгих-долгих усилий — заставить его машину работать как следует, начал наконец давать почти полный ход, наш отряд присоединился к эскадре Рожественского… Здесь мы сразу вступили в область… увлечений адмирала погрузкой угля. На "Олег" раньше грузили не больше 800 тонн угля, а тут по приказу Рожественского погрузили на него до 1300 тонн; но ему и этого показалось мало; будут доводить запас угля до 2000 тонн. Водоизмещение "Олега" вместо 6750 тонн будет доведено почти де 8000 тонн; о 23-х узлах хода тогда не может быть более и речи; ход спустится до 18–19 узлов; и эскадра приобретет в лице этого нового крейсера не "глаза и уши", как трубят у вас газеты, а несомненно… другую часть тела, более тяжеловесную"…

Ознакомившись с докладной запиской корабельного инженера P. А. Матросова, нельзя не признать, что, доверив нашу Балтийско-Цусимскую эскадру одному лицу, не имевшему ни серьезной технической подготовки, ни правильного понимания вопроса о наивыгоднейшем использовании тех боевых единиц, которыми располагала эскадра, наше морское ведомство свершило весьма крупную основную ошибку в самом начале; а затем оно не озаботилось исправить эту ошибку даже и после "боевых" экспериментов его у Доггербанки (бл. Гулля), стоивших России много более миллиона рублей, даже и после "знаменитых" донесений его с Мадагаскара, когда личность флотоводца для самого ведомства обрисовалась уже вполне ясно…

Во время боя 14 мая море было очень бурное, поэтому на низкобортных наших броненосцах — "Наварин", "Апраксип", "Сенявин", "Ушаков", — не могли действовать даже и башенные орудия, т. к. их жерла заливались волнами (см. "Рус. Ведом.", 1905, № 131). Небольшие броненосцы "Николай І-й" и "Сисой" могли работать своими башенными орудиями; но их орудийные платформы, вследствие сильной качки, не могли иметь устойчивости; и меткости стрельбы ждать от них было нельзя. Таким образом, злополучная погода как бы заранее вывела из боевого строя шесть наших старых броненосцев, и адмирал Рожественский более надежно мог располагать только 5-ю высокобортными броненосцами — "Александр ІІІ-й", "Бородино", "Орел", "Ослябя", "Суворов".

Что касается оборудования механической части наших новых броненосцев, то, по отзывам наших товарищей, работавших на этих броненосцах, можно отметить следующее:

"Паровые машины на "Суворове", "Александре ІІІ-м" и "Орле", исполненные Балтийским заводом, были хороши". Об одной из них даже был дан отзыв, что она работала превосходно и в походе, и в бою. На пробе, вследствие недостатка давления в котлах, одна из них впрочем могла развить работу только в 14.900 индикаторных сил вместо требуемых 15.800…

"Сплоховали машины, построенные Франко-русским заводом для "Бородино". На пробе броненосец дал только 16 узлов хода вместо контрактных 18; для переборки машин совсем не было времени, и… машины были приняты. В походе с ними было немало возни: они портились и порознь, и обе вместе, задерживая ход всей эскадры".

"Котлы системы Бельвиля на этих 4 броненосцах были вполне удовлетворительны. Но и тут не обошлось без курьеза. Кронштадтский порт снабдил корабли такими "казенного образца" банниками для чистки кипятильных трубок, что они совсем не лезли в трубки. По счастью, достигнутое уходом хорошее состояние котлов не требовало частой помощи банника; a то кочегары в случае нужды перефасонивали эту казенщину зубилом и ручником, или же искали настоящих банников, заготовленных Балтийским заводом, и берегли их затем на экстренный случай, как зеницу ока".

"На некоторых броненосцах попадались неудачные донки Блэка для котлов на 600 фут. рабочего давления пара, а на других донки того же завода работали вполне исправно".

На "Орле" оказались никуда не годные медные трубы, соединяющие котлы с главной магистралью. "Из 20 труб шесть взорвались во время похода. Одна из них взорвалась около 5 часов 14 мая во время Цусимского боя. Эти трубы, расположенные наверху кочегарен, около вентиляторов, рвались однако еще довольно счастливо: никто не был сильно обварен; минут через 40 давление спускалось до 35–40 фунтов, тогда кое-как пробирались к клапанам и закрывали их. В бою из-за этого пришлось пережить тяжелые минуты… Если автоматические клапаны прикипали, взрыв такой трубы мог быть роковым, так как мог повлечь за собой остановку главных машин. Эти трубы оказались из пережженной меди. Если не было новых труб для замены испорченных, их паяли на транспорте "Камчатка" и обматывали стальной проволокой".

"С электрическими передачами к рулю была в плавании большая возня; их считали ненадежными, и на них не рассчитывали. Передача электромоторами к шестерням и далее к румпелю негодна была с самого начала; плохой конструкции был привод, показывающий сколько положено руля; его исправляли, а через час работы он опять ломался"…

Когда в Кронштадте затонул "Орел", на нем оказалась испорченной установка паро-динамо; ее взяли с недоконченного броненосца[129] "Слава", но там они были приспособлены для работы пара при давлении 220–200 фунтов, а на "Орле" на вспомогательной магистрали красной чертой было отмечено 180 фунтов"… Этим не смущались.

"В трюмной части броненосцев во время плавания стали появляться большие прорухи. Медные трубы (осушительные, пожарные и др.), где была соленая вода, давали постоянно свищи; и команда буквально с ног сбивалась, ставя бугеля на эти трубы. Самое же главное, из-за частых погрузок угля стала страдать непроницаемость. Горловины угольных ям ставились на резине; от частого хлопанья во время погрузок, перегрузок, от попадающего на нее угля — резина портилась[130]; достать же новой было негде, ее не хватало; и в бою это сильно сказалось: вода с верхней и батарейной палуб (от тушения пожаров и подаваемая в полупортики и пробоины) устремлялась по разбитым снарядами шахтам, через "недержащие" горловины, прямо в угольные ямы и заполняла их; при отдраивании горловин в кочегарнях для доставания угля, вода потоком устремлялась из ям на площадки перед котлами… Впечатление было такое, как-будто корабль получил пробоину в угольную яму: так сильны были эти потоки пришлой воды, смущавшие кочегаров. Присутствие здесь воды и возможность для нее при крене перекатываться по дну угольной ямы (в центральных ямах — это "пол" самого корабля) уменьшало, конечно, и остойчивость броненосца. Затем уголь "выливался" вместе с водой на площадки; попадая в топки, он загорался не сразу, сильно дымил; держать пар становилось труднее"…

Неудовлетворительна и во многом нерадива была постройка судов у нас в смысле конструктивном, но неудовлетворительна была также и приемка работ, произведенных на судах, как об этом говорят теперь многие, кому приходилось и приходится иметь дело с поставками этого рода. Показная строгость приемки была непомерна, но не по существу дела, а на почве формалистики, придирок. Впрочем это было большей частью до тех только пор, пока при первом же "деловом" разговоре, за особые труды из рук в руки передаваемая, "благодарность" не возрастала до желаемой цифры… A то бывало и так, что механизмы собирались и ставились на место в водах Балтийского моря, а специалист ведомства, приставленный для наблюдения за этой работой, за полторы тысячи верст от нее преспокойно жил себе, как на даче, на одной из больших рек внутреннего плавания…

На крейсере "Изумруд", как сообщает один из наших товарищей, оказалось следующее: один из фланцев трубопровода, посредством которого охлаждают подшипники на ходу, оказался поставленным не на болтах, a на деревянных затычках; фланец был расположен в угольной яме и засыпан углем; с этими затычками так и в поход пошли; в походе ямы начали затопляться водой; долго не обращали на это серьезного внимания и не могли найти причины затопления; а когда начали освобождать ямы от угля и добираться до злополучного фланца, вода в кочегарне поднялась до колосниковых решеток у котлов…

Во время похода эскадры обнаружилось, что сделанные из гофрированного железа переборки на нижней броневой палубе крайне слабы и не смогут удержать напора воды, когда будет пробит борт. Затем все так называемые водонепроницаемые двери и горловины считались таковыми только на бумаге, в отчетах технических агентов морского ведомства, их принимавших "со всей строгостью", а на самом деле они оказались очень даже проницаемы…

А неисправность руля… Ею страдали многие суда и в бою; a броненосец "Орел" на переходе от Либавы до Мадагаскара испытал со своим рулем две серьезные аварии, заставившие броненосец оба раза выйти из строя.

Исправление серьезных повреждений у рулей на крейсерах "Изумруд" и "Жемчуг" потребовало в бухте Нози-бей весьма нелегкой и мешкотной работы. Над ней водолазные команды (из 14 человек) провозились одиннадцать суток, работая день и ночь на большой зыби и под угрозой подвергнуться нападению акул, от которых часовые ограждали водолазов выстрелами из винтовок[131].

Серьезные повреждения руля имели место в походе также на броненосце "Бородино", на многих крейсерах, миноносцах и транспортах[132], не исключая даже и флагманского корабля.

На переходе вокруг Африки до Мадагаскара весь экипаж морально был измучен постоянными остановками из-за поломки машин у транспорта "Малайя", который неоднократно пришлось вести на буксире[133]; дойдя до Мадагаскара, решились наконец этот транспорт разгрузить и отправить назад в Россию.

На переходе от Мадагаскара до Аннама ту же печальную роль по части остановок сыграл броненосец 2-го класса "Сисой" с его растрепанными машинами[134]; думали оставить и его на пути в каком-нибудь порту, если бы только это не было так скандально…

Большие аварии неоднократно терпели также машины на броненосце "Бородино", на транспорте "Камчатка", на миноносце "Прозорливый" и на многих других судах[135]. Большая часть таких аварий происходила обыкновенно в ночное время; и остановки всей эскадры из-за этого были тягостны особенно тем, что в это время с часу на час ожидались ночные минные атаки на эскадру со стороны весьма подозрительных соплавателей; наши разведчики-крейсера почти каждую ночь открывали их в стороне от эскадры, линия строя которой в походе иногда растягивалась до 10 верст[136].

После сделанного нашей эскадрой громадного перехода, механизмы на некоторых судах имели много дефектов; паровые и разные другие трубы[137], недоброкачественно исполненные, постоянно лопались, поэтому приходилось держать на некоторых судах не полное давление пара, зарегистрированное для них на бумаге, и убавлять из-за этого скорость хода для всей эскадры.

Различные другие, так называемые, технические "мелочи" так-же немало способствовали понижению боевых качеств нашего флота.

Скорость заряжания 12-дюймовых орудий, например, у нас оказалась почти вдвое меньшей, чем у Японцев ("Морск. Сборн.", 1906, № 3, стр, 191), а это при всех прочих равных условиях для нас было равносильно как бы уменьшению у нас числа работающих в данный момент тяжелых орудий почти вдвое.

Разница в числе прислуги, с которой обходятся при заряжании орудий — наших старого образца и японских нового — такова: при наших старых необходимо было иметь 4–5 человек, при японских новых — одно лицо; и, несмотря на это, благодаря совершенству механизма, была возможна такая разница в скорости заряжания.

Затем сложные установки различных специальных приборов на разных судах тоже были различны, а главное они были вовсе незнакомы персоналу другого судна. Части этих приборов, если и были иногда одинаковы по конструкции, не могли быть взаимно заменяемы по калибрам. К каким практическим неудобствам в деле ведут такие "мелочи", отлично понимает каждый инженер.

He особенно надежна в бою была главная доморощенная часть нашей эскадры; не лучше того были и те вспомогательные боевые единицы, которые во время войны наскоро были куплены нами готовыми у гамбургской компании из ее старья. Эти, бывшие когда-то быстроходными, пассажирские океанские пароходы были приобретены морским ведомством со всей роскошью отделки их пассажирских салонов. Была полная возможность приобрести их без этого, со скидкой в стоимости; но от этого уклонились; уплата по счету была бы тогда меньше, и куртаж во всех инстанциях через это уменьшился бы… На месте перестройки этих пароходов, часть их роскоши, среди бела дня, постепенно исчезла с кораблей, часть передана была на "Иртыш" и "Анадырь", а значительную часть перенесли просто на берег на хранение. Спешно перестроенные, спешно ремонтированные и весьма слабо вооруженные, "с игрушечной артиллерией", эти суда оказали эскадре слабую помощь в походе, и никакой — в бою: их старые, не у всех экономично работавшие машины, в походе пожирали массу топлива; для дальних и обстоятельных разведок их не употребляли; держась на близком расстоянии от эскадры, они узнавали очень немногое; своими неполными, иногда тревожными донесениями, они часто поддерживали панику на эскадре, и этим мучили ее немилосердно; а в бою эти суда активно не участвовали; некоторым из них перед боем 14 мая Рожественский дал довольно фантастические поручения и отослал их подальше от эскадры. Это хорошо было сделано. Также надо было поступить и с транспортами и с кораблями, сопровождавшими эскадру под коммерческим флагом.

Крейсер "Днепр", когда стояли в водах Аннама, был выслан Рожественским навстречу подходившему к эскадре и долго ожидавшемуся Небогатову; к его отряду крейсер и должен был присоединиться; ночью "Днепр" увидал огни отряда Небогатова, шедшего ему навстречу, но подумал, что это Японцы, убоялся; не исполнив поручения, он вернулся назад[138]…

"Урал" совсем не решались пускать в крейсерские операции, т. к. его командир открыто мечтал о разоружении[139]… Мечта его не осуществилась: в бою крейсер был расстрелян и потоплен Японцами… Кроме вреда, в бою этот крейсер ничего не принес: транспорты и крейсера, их охранявшие, во время боя сбились в кучу и беспорядочно перемещались; крейсер "Жемчуг" отделился от остальных, чтобы подать помощь броненосцу "Алекеандр III-й", который горел с кормы и носа; но при выполнении этого маневра "Урал" неожиданно полез на корму "Жемчуга", свернул ему мину и кормовой аппарат, смял правый борт, погнул правый винт и остановил машину "Жемчуга" с полного хода. По счастью, мина лежала в аппарате без чеки; зарядное отделение отломилось и утонуло без взрыва; a то дело это могло бы кончиться плачевно[140]…

Перед боем "Рион" и "Днепр" были отправлены вместе с транспортами в Шанхай, как бы "для охраны" последних в пути… "Кубань" и "Терек" тоже были отосланы и не были в бою.

"Рион" и "Днепр" — это перекрещенные быстроходные пароходы Добровольного флота "Петербург" и "Смоленск". Их снаряжали в Севастополе, вывели из Черного моря под торговым флагом. В Красном море они сняли с себя личину и начали ловить и расстреливать английские суда, провозившие военную контрабанду для Японии. Это не понравилось Англичанам, и они сделали по этому поводу внушительное представление русскому правительству. В СПб. начали открещиваться от этих самозванных "пиратов". Англичане взялись изловить их и вручить им официальную бумагу, призывающую их в Кронштадт к ответу. Так все и было: в Индийском океане Англичане их изловили, передали им бумагу и попросили отправляться восвояси… "Пираты" были водворены в Кронштадте; а затем начальство сменило гнев на милость, перекрестило их и в отряде Добротворского отправило их на Д. Восток. ("Mope", 1906 г., № 19, стр. 694–695).

Относительно судов крейсерского отряда "Урала", "Кубани" и "Терека" — для 2-го издания книги один из наших товарищей сообщил следующие интересные подробности:

"Служить настоящими разведочными судами они не могли: жизненные части корабля у них были не защищены, вооружение на них было слабое, цель для неприятеля они давали громадную; их котлы простого пароходного типа не давали возможности в случае надобности быстро развить полный ход; да и состояние как котлов, так и трубопроводов было такое, что форсировать их работу было в высшей степени опасно. Самый полный ход их не превышал 17,5-18 узлов. К тому же верхнее дно у них никуда не годилось: местами дно было залатано брезентом, а поверх брезента было залито тонким слоем цемента. "Водонепроницаемые" переборки местами можно было продавить у них пальцем… При совокупности таких данных посылать эти суда на более чем вероятную встречу с каким бы то ни было неприятельским кораблем было более чем рискованно; и адмирал перед боем отправил их ловить контрабанду, отправил на такие рейсы, где мало было шансов встретить военные суда. Более удовлетворительны во всех отношениях были "Рион" и "Днепр"; им адмирал давал и более рискованные рейсы".

"Уралу", "Кубани" и "Тереку" за несколько дней перед боем было дано поручение — отконвоировать 4 транспорта в Сайгон, а в случае встречи с неприятелем "выкинуться на берег". Встречи не было, и конвоиры благополучно вернулись назад к эскадре".

"За неделю перед боем "Кубань" и "Терек" были посланы в крейсерство вокруг берегов Японии. Перед этим адмирал лично посетил эти суда, приглашал к командиру старшего механика, делал расспросы, давал указания, но открыто не говорил, куда и когда пойдет каждое судно. Приказы на эти суда, собственноручно написанные адмиралом, со всеми необходимыми указаниями были получены командирами заблаговременно, но вскрытие их последовало только в день отплытия (8 мая) через два часа после сигнала — "идти по назначению". Таким образом ни в России, ни на эскадре Рожественского, ни в Японии не было известно, где находятся эти суда. В крейсировании вокруг Японии эти суда должны были оставаться до тех пор, пока по расчету не останется на них угля ровно столько, чтобы дойти до Камрана. Дольше всех крейсировала "Кубань", которая узнала о результатах боя только 25 мая уже на обратном пути в Камран. Переловить эти суда Японцам не удалось, так как о местонахождении их они не могли допытаться даже и от тех из наших, кто попал в плен. Но с другой стороны и самое это крейсерство не принесло нам никаких положительных результатов. На уход этих крейсеров от эскадры Рожественского Японцы не обратили никакого внимания и своих сил из-за этого дробить, разбивать на части не стали. Будь это крейсера какой-либо другой нации, враждебной Японцам, они могли бы выудить и перерубить телеграфный кабель между Японией и Америкой. Помимо переполоха в Японии это нанесло бы тогда ей и значительные материальные потери. Средства для производства этой операции у наших крейсеров были, все приготовления к этому на "Кубани" были сделаны, только не было предписания от начальства; a по своей инициативе командир так и не решился этого сделать"…

По окончании войны те из купленных пароходов, что не пошли на дно Корейского пролива или не попали в руки Японцев, были проданы так же баснословно дешево, как баснословно дорого были куплены; и притом они попали, разумеется, не в русские руки. Между тем одновременно тем же ведомством уплачивались прямо небывалые фрахты за перевозку пленных, которых с успехом можно бы было перевозить на этих же судах и потом продать их. He менее странной была вообще история их продажи. Русский коммерческий флот далек от многочисленности, наш Добровольный флот далек от совершенства. Если купленные пароходы были плохи, — почему их покупали, а коли хороши, то почему их задаром отдали, и почему они попали исключительно в руки главного конкурента нашего же Добровольного флота? Пароходы были в руках морского ведомства, Добровольный флот (съедающий по-прежнему 600-тыс. субсидию) также у него в руках; следовательно, и ответ на эти вопросы может быть получен только из этого источника, но… он молчит. ("Рус. Вед.", 1906, № 297).

Еще более странной является история ремонта этих пароходов вслед за прибытием их после войны в Либаву. С каждого парохода, как полагается, здесь подавались "дефектные ведомости", в которых делалось полное описание того, что именно следовало бы исправить в механизмах, котлах, паропроводах, угольных ямах и т. д. Общая стоимость ремонта показывалась щедрой рукой в десятках тысяч рублей с точностью непременно до отдельных копеек. Нельзя же!.. Ремонт разрешался очень скоро; на него прямо, можно сказать, набрасывались, не ожидая решения общего вопроса о том, останется ли в военном флоте тот или другой из этих пароходов, или нет, не ожидая решения вопроса и о том, стоит ли ремонтировать некоторые из этих злосчастных судов даже и просто, как коммерческие пароходы, есть ли для этого расчет? Печальный опыт с "Доном", ремонт которого стоил больше миллиона рублей и за который в отремонтированном виде не давали и 800.000 p., по-видимому, ничему не научил морское министерство, и оно продолжало тратить обильные средства на ремонт и других прибывавших пароходов. Когда разрешены известные кредиты, о разумном использовании их в казне-матушке не всегда заботятся…

Еще обиднее и циничнее оказалась история с миллионом рублей, который, в порыве патриотического воодушевления, граф Строганов пожертвовал на приобретение быстроходного крейсера-разведчика. Из доклада в высшие сферы, открыто написанного тогда бывшим г-м управляющим морским ведомством, адмиралом Бирилевым, и обошедшего в печати все журналы, видно, что на эти средства был куплен ведомством старый, изношенный, немецкий пассажирский пароход "Lahn", который на его родине прослужил 17 лет, за негодностью[141] давно был переведен на береговую службу и представлял собой "хлам, заключающийся в ломе железа и дерева"… Его поремонтировали, покрасили, снарядили и тоже отправили в поход; но от Скагена пришлось вернуть его назад.

Перед самым началом войны у итальянских заводчиков оказались готовыми два хороших броненосных крейсера. Они нам предлагали взять их на льготных условиях[142]. Морскому ведомству, опиравшемуся на мнение Рожественского, они показались "неподходящими"… Итальянцы, по-видимому, очень желали, чтобы эти крейсера были приобретены именно Россией, а не Японией; но дело не состоялось… Эти крейсера под именем "Ниссина" и "Касуги" участвовали в войне с нами и оказались превосходными.

Как бы в насмешку над нами "Кассуга" под Артуром один громил целые отряды наших крейсеров с расстояния до 12 верст, на которое не мог стрелять ни один из наших кораблей; и это обстоятельство нередко ставило наши отряды в трагикомическое положение[143]. Тот же самый "Касуга" перед сдачей отряда Небогатова 15 мая один безнаказанно начал обстреливать "Николая І-го" с расстояния в 8,5 верст; и опять никто в этом нашем отряде не мог отвечать на такой расстрел; а весь остальной боевой состав эскадры Того, окружив Небогатова со всех сторон, в это время стоял вдали, величавый в своей грозной мощи[144]… Так вот такие корабли нам были неподходящи, a "Lahn" и др. рухлядь — очень кстати. И этот "Lahn" с его 250-ю заплатами, которые пришлось поставить на его котлах перед отправкой его в поход, цинично назвали еще "Русь".

Ко 2-му изданию книги один из наших товарищей собрал дополнительные сведения о мероприятиях, которые морское ведомство предприняло в свое время, чтобы дать этому судну "приличную" показную внешность:

"Корпус судна у "Руси" не имеет второго дна… Кочегарка на ней одна и без внутренней переборки… Машина была одна. Вновь поставленная ведомством на судне вертикальная паровая машина оказалась ниже всякой критики: на паровом цилиндре и на станине — трещины, крышка цилиндра — вся в свищах; сборка и установка машины таковы, что при пускании ее в ход верхняя крышка цилиндра давала колебания около одного вершка (!) при высоте машины в восемь футов… На судне были поставлены также новые лебедки для обратного притягивания к судну тех воздушных шаров, которые предполагали использовать для разведок. Но эти лебедки были так умело рассчитаны на прочность и так хорошо построены "специалистами" ведомства, что тормозной аппарат лебедки разлетелся при первой же пробе, и затем дальше не имелось никаких других средств остановить вращение барабана, с которого свивался проволочный трос, идущий к шару. К счастью, излом тормозного аппарата лебедки, т. е. самой ответственной его части, случился еще на пробе, a то было бы неизбежно очень крупное несчастье с людьми… Целый фолиант "рапортов", "актов", "донесений" и т. д. в один голос свидетельствуют о том, что "Русь" — никуда не годное судно. Но продать его, как "патриотическое пожертвование", не решаются и до сих пор"…

И хорошо делают, прибавлю от себя. Это — сугубо печальный и назидательный исторический памятник, который надо сохранить. A с другой стороны, как вещественное доказательство и как ценный и яркий образчик негодности тех средств, с которыми мы шли к Цусиме, "Русь" должны видеть непременно и те избранники народа, которые рано или поздно будут расследовать всю полноту великого Цусимского греха нашей бюрократии, имевшего своим неизгладимым последствием невиданное дотоле наше морское поражение и величайший позор для России.

Нельзя пройти молчанием также и того, как зафрахтовывались министерством пароходы под грузы для эскадр Рожественского и Небогатова. Ко 2-му изданию книги удалось получить фактические данные и по этому вопросу. Таких пароходов было четыре — "Корея", "Герман Лepxe", "Курония", "Ливония". "В контрактах, совершенно одинаковых для всех этих пароходов, подробно было высчитано, сколько из суточной платы, доходящей до 1000 р. без угля, причитается компании, облагодетельствовавшей министерство, в виде процентов, сколько в виде жалованья служащим, сколько на погашение и т. п.; но зато в контрактах ничего не было оговорено насчет естественного износа частей механизмов и довольно глухо было сказано, что казна должна сдать суда в исправности и в том виде, как она их приняла… А в каком виде она их приняла, об этом не оказалось при контрактах никаких актов. Зачем беспокоить себя такими мелочами?.. Но вот наступил день возврата пароходов "благодетелям". Казалось бы, раз казна платит погашение стоимости пароходов, она не обязана платить еще особо за естественный износ частей у механизмов, а должна оплатить ремонт только тех повреждений, которые произошли от специальных условий этого плаванья. Тем не менее, опираясь на то, что суда должны быть возвращены в исправности, был потребован полный ремонт этих пароходов. Капитан "Кореи" требовал даже замены двух якорных канатов новыми стоимостью около — 5000 р. на том основании, что "может быть, они в неисправности"… Общая сумма претензий от всех четырех пароходов оказалась свыше 200.000 рублей. Все работы, конечно, расценивались по ценам портовым, которые невероятно высоки. Словом, и здесь разыгрались аппетиты, с избытком, казалось бы, удовлетворенные в походе. Министр передал все дело об этих претензиях на рассмотрение особой комиссии. Пока она, не торопясь, разбирала это "дело", все четыре парохода, стоявшие в Либаве, исправно получали свои суточные… Большинством голосов комиссия поддерживала претензии "благодетелей", но министр Бирилев не согласился с ее решением. Тогда компания пошла на сделку и очень быстро помирилась приблизительно на половине своих претензий"…

Нельзя не пожалеть также, что сенсационная история продовольственной фирмы Лидваль с товарищем министра Гурко, приковав к себе все внимание печати и общества осенью 1906 г., совершенно заслонила собой одно важное дело, касавшееся получения бывшим поставщиком военного и морского министерства во время войны Гинзбургом 1 1/2 милл. рублей от морского министерства в счет следуемых ему еще 3 1/2 милл. рублей. "Против этой выдачи энергично высказался государствевный контролер Шванебах, находя, что не только Гинзбургу не следует производить никакой уплаты по предъявленной им претензии в 5 милл. рублей, но еще следует потребовать от него отчета в выданных ему морским министерством авансах, так как при ревизии в комиссии под председательством Шванебаха представленные Гинзбургом оправдательные документы в израсходовании авансовых денег возбудили подозрение[145] членов комиссии из числа чинов государственного контроля. К тому же и подписи на документах носили следы свежих чернил. Между тем члены комиссии от морского министерства настаивали на немедленной уплате Гинзбургу всей суммы претензии, т. е. всех 5-ти милл. рублей. В виду же разногласия со Шванебахом, категорически отказавшимся дать согласие на полный рассчет с Гинзбургом, в августе была образована вторая комиссия под председательством сенатора Череванского, которая, несмотря на неточность документов и на другие многоразличные дефекты счетов Гинзбурга[146], разрешила выдать ему в счет его требований авансом пока 1 1/2 милл. рублей. И вот тут-то проявилась небывалая на практике поспешность в уплате Гинзбургу 1 1/2 милл. рублей со стороны высших чинов отдела заготовлений. Так, в самый же день подписания решения комиссии о выдаче этого аванса был изготовлен талон и отослана ассигновка в казначейство, и Гинзбург успел получить деньги в день подписания решения. Подобная поспешность изготовления и получения в один день ассигновки и денег при существующих неизбежных формальностях представляется для сведущих людей необычным явлением. В то же время ни для кого из служащих в морском ведомстве не представлялось тайной, что в скорейшем получении Гинзбургом денег были заинтересованы некоторые лица[147], принадлежащие к наличному составу этого ведомства".

* * *

Итак, несомненно плохи были и посланные нами эскадра, и условия ее снаряжения. Часть нашей влиятельной прессы, наиболее осведомленной в морских сферах, устами своих корреспондентов, выдававших себя за специалистов в морском деле, тем не менее позволяла тогда себе успокаивать нашу страну и хвастаться перед всем миром в следующих выражениях, приводимых здесь дословно:

"Эскадра наша свежее, новее, лучше обученная и имеет прекрасную артиллерию; тогда как Японцы, ослабленные боями 28 июля и 1 августа, имеющие такие повреждения на судах, исправить которые потребуется полгода и более, почти лишенные орудий крупных калибров, должны будут избегать открытого боя" (см. "Нов. Время", 1904 г., № 10308, от 10 ноября).

Во всем этом не оказалось даже и намека на правду.

* * *

АРТИЛЛЕРИЯ, наша и японская, если судить о них по числу орудий, поставленных на судах, которые встретились под Цусимой, может быть охарактеризована данными, приведенными в издании "В. К. A. М., Морские Флоты", 1906, на стр. 71 приложения:

Япония (калибр орудий):

12 дюймов — 16 орудий;

10 дюймов — 1 орудие;

9 дюймов — нет;

8 дйюмов — 30 орудий;

6 дюймов — 179 орудий;

Россия (калибр орудий):

12 дюймов — 26 орудий;

10 дюймов — 15 орудий;

9 дюймов — 4 орудия;

8 дйюмов — 8 орудий;

6 дюймов — 91 орудие.

По числу больших и дальнобойных орудий перевес в артиллерии был, как видно из этих данных, на нашей стороне. Но в бою главную роль играют:

1) качества орудий и снарядов,

2) установка орудий на кораблях,

3) уменье использовать орудия для той цели, для которой они предназначены.

Тут мы пасовали во всем.

Новой артиллерией русский военный флот начал обзаводиться с 1894 г. У старых пушек, которые перед войною так и не успели заменить на "Николае І-м", "Наварине" и "Нахимове", длина канала была в 30 и 35 калибров; и орудие делало один выстрел в 1 1/2 — 2 минуты. У новых орудий длина канала была в 40–45 калибров; скорострельность пушки была весьма значительно увеличена, живая сила снаряда также.

Но артиллерийское дело — живое дело, прогрессирующее необыкновенно быстро. За развитием этого дела за границей надо было очень зорко следить и не отставать.

Артиллерийский же отдел при Техническом Комитете Морского Ведомства у нас все время "запаздывал[148] с введением тех усовершенствований в артиллерии, которые в западных государствах давно вошли уже в жизнь".

Мы никак не могли справиться с "перегрузкой" броненосцев, поэтому у нас все стремились выработать более легкий тип пушек, но получили из-за этого тип более слабый[149], чем у Англичан и Японцев, дающий на больших расстояниях сравнительно малую пробивную силу.

Утром 2-го апреля 1904 г. в виду П.-Артура появился весь японский флот. Начался обстрел наших судов, расположенных на внутреннем рейде. Отвечали и наши суда из своих 12-дюйм. орудий. Во время этой стрельбы на броненосце "Севастополь" при первом же выстреле из 12-дюйм. орудия носовой башни сломалась станина у этого орудия, и оно совершенно вышло из строя до конца войны, т. к. в Артуре не было возможности ни починить станину, ни получить ее из СПБ. (см. "Морск. Сборн.", 1906, № 8, стран. 10).

Вес снарядов до 1892 года у нас был много больше, чем у Японцев, а затем в последние годы под шумок мы его уменьшили и в войну 1904-5 г. имели его много меньше, чем у Японцев[150].

Любопытно, каким образом, помимо экономии[151], объясняется теперь это уменьшение веса наших снарядов:

"Мы имели легкие снаряды в войну 1904 г. потому, что ожидали[152] боя на расстоянии до 30 кабельт. (до 5 в.)". Но странно было этого ожидать; расстояние для боя может выбирать только тот, у кого есть преимущества и в скорости хода кораблей, и в умении владеть орудиями, a у нас не было ни того, ни другого, и не было никаких оснований рассчитывать на превосходство во всем этом и в будущем. Это объяснение отчасти напоминает собой образец наших строительных распоряжений в П.-Артуре, при проектировании фортов (см. главу ІІ-ю).

Начиная с 1892 г., в артиллерийские заготовки была внесена у нас принципиальная ошибка[153]: "Предполагалось, что кораблям бесполезно будет тратить свои снаряды для стрельбы с больших расстояний, так как, все равно с этих расстояний брони пробить было нельзя, машины и котлы пробить нельзя, башен пробить нельзя и т. д. Если бы до войны 1904 г. были высказаны предположения о гибели кораблей от артиллерийского огня с целой броней, целыми машинами и котлами, никто бы этому не поверил… Но война, этот ужасный экзамен, показала, что корабли тонут и без пробития брони, тонут от надводных пробоин, если эти пробоины достаточных размеров"…

В бою 28 июля 1904 г. с расстояния 30–35 кабельт. (до 6 в.) Японцы своими 12-дюймовыми орудиями могли пробивать броню в 8 1/2 дюйми, а самыми новейшими орудиями, даже 9 1/2 д.[154], тогда как наши пушки при тех же условиях могли бы пробивать броню не толще 8 д.

В дальнобойности наши пушки также уступают английским и японским (теоретически в отношении 8:9 и даже 7:8, а практически — много более). Под Артуром Японцы из больших орудий нас громили иногда с расстояния 80–95 кабельт. (ок. 14–16 в.), ничем не рискуя сами, т. к. у нас в начале войны прицелы были разбиты для получения радиуса действия никак не более 65 кабельт. (11 в.); но и на такие расстояния мы никогда еще и не пробовали стрелять…

Дальномеры лучшей конструкции "Barr & Stround" существовали уже лет восемь, а мы начали ими обзаводиться только в начале войны. На японских броненосцах в бою 14 мая их было штук по 12–13, a у нас по 2–3. На отряд Небогатова их сдали прямо в закупоренных ящиках[155], непроверенными…

На суде по делу Небогатова в ноябре 1906 г. свидетельскими показаниями было выяснено, что на "Николае" дальномеров было три, один хуже другого. Обращаться с ними никто не умел. Лейтенанты и мичманы начали знакомиться с одним из них на Варшавском вокзале перед отходом поезда, увозившего моряков из СПб., беседуя с изобретателем… Прицелы другой системы оказались на деле такими, что после первых же выстрелов в бою наводчики просили разрешения сбить их топорами; и когда это было сделано, наводка на глаз оказалась вернее, чем по прицелу… ("Нов. Время", 1906 г., № 11029).

В конце концов пользоваться дальномерами наши боевые суда не научились. Доказательством тому может служить приказ Рожественского, изданный им незадолго перед боем. Адмирал отдал боевым судам распоряжение — определить скорость хода крейсера "Урал" между 11 и 12 часами дня, а крейсер в это время должен был идти строго одним курсом. В поучение всей эскадры результаты наблюдений были опубликованы адмиралом. Крейсер шел со скоростыо в 10 узлов, но оказались наблюдатели, которые определили ее в 17 узлов, а другие, наоборот, показали ее только в 8 узлов… (Сообщено нашими товарищами ко 2-му изданию книги).

Поэтому мы стреляли, так сказать, больше на ветер, напрасно и безрезультатно только разбрасывая снаряды. Да иначе и быть не могло. Вот что, напр., пишет по этому поводу А. Затертый, бывший матрос:

"На броненосце "Орел" имелось всего только два барструда (дальномера); из них один находился в боевой рубке, а другой — на заднем мостике. Первый из них еще в начале боя был разбит вдребезги; а второй остался невредим, да пользоваться им было некому, все дальномерщики были ранены. Его можно было бы использовать, перенеся в боевую рубку, но старший артиллерист не позволил этого сделать, говоря, что "его надо поберечь на завтра"… Так и сделали, поберегли… Расстояние начали определять на глаз. Но этим ничуть не помогали наводчикам, а скорее мешали; не давали им пристреляться самим. Еще до боя было объявлено, что всей артиллерией будут командовать из боевой рубки по циферблатам. Такие электрические приборы находились в каждой башне, во всех казематах и в батарейной палубе. Посредством стрелок, эти приборы могли давать различные сигналы; напр., они сообщали о начале или прекращении стрельбы; они указывали номер неприятельского корабля, в который надо было стрелять; они отмечали расстояние до этого корабля и род снарядов, которые надо было употребить в дело. При нашей практической стрельбе, командуя артиллерией, всегда пользовались этими приборами; и к ним достаточно все привыкли. Но во время сражения с самого же начала почему-то вовсе не пользовались этими приборами. Их заменили переговорными трубами. Но передача сигналов по этим трубам была сопряжена с большими затруднениями и неудобствами. Да это так и должно было быть: старший артиллерист отдавал приказание; но оно однако же шло не прямо по назначению, а проходило сначала через три промежуточных лица, стоявших на передачах в разных местах корабля; отсюда проистекала значительная потеря времени при отдаче и приемке приказаний, а быстроходный неприятель не ждал нас и быстро утекал, или столь же быстро приближался к нам; а главное, при этой сложной передаче, особенно же во время усиленной стрельбы, когда беспрерывно грохотала наша артиллерия, когда поднимался крик при тушении пожаров, сигналы доходили до места своего назначения не только запоздалыми, но часто искаженными, превратно понятыми; a то и вовсе ничего нельзя было разобрать. Вот и образчик переговоров:

— Стрелять по неприятельскому судну типа "Аврора"! — отдается приказание.

— В "Аврору"? — переспрашивают из башни.

— Типа "Аврора"!..

— Да зачем же в "Аврору", коли это наш корабль? — опять недоумевают в башне.

— Болваны! Слушайте ухом, а не…

А неприятельское судно типа "Авроры" во время этих деловых переговоров успевало уйти из-под выстрела. В плену нашим потом рассказывали, что японские офицеры, глядя на ответные наши выстрелы, не раз говаривали с иронией: "Наш противник, вероятно, изволит шутить! А когда же он начнет по настоящему драться?.." Но они этого так и не дождались. Пользование единственным уцелевшим дальномером мы все откладывали на "завтра…" А "завтра", т. е. 15 мая 1905 г., и вовсе не пришлось использовать дальномер: сдавались без боя…

Началась уже война, а оптических прицелов для стрельбы в такую цель, которой нельзя рассмотреть простым глазом, у нас не было ни одного. Едва успели снарядить ими эскадру Рожественского; выручили Немцы… Отверстия в башенных крышках для постановки этих прицелов однако все еще не существовали даже и при выходе эскадры из Либавы[156]. "Ковыряла" эти отверстия в походе вплоть до испанских берегов судовая машинная команда…

Установки оптических прицелов перед выходом эскадры в поход не все были проверены у нас на полигонах, — не успели (!) этого сделать. В руках людей, не умеющих осторожно обращаться с этими деликатными приборами, прицелы нередко портились. При уходе эскадры из Кронштадта ни офицеры, ни комендоры не были практически знакомы с употреблением оптических прицелов при дальнобойных орудиях[157].

В пути почти ежедневно шли упражнения в наводке орудий с этими прицелами; для практической же стрельбы представилось в пути только два случая (в бухте Нози-бей на Мадагаскаре): стреляли в плавучие щиты на расстоянии 20–30 кабельтов при скорости хода в 10 узлов. Результат стрельбы оказался очень плохой: все щиты остались нетронутыми[158]…

Во время одного из этих морских учений снаряд, пущенный с флагманского корабля "Суворов", угодил в крейсер "Дмитрий Донской"; снаряд ударил в мостик, испортил его, ранил человек 10 и полетел дальше[159]…

"Суворову" вообще сильно не везло. При встрече нашей эскадры возле Гулля с флотилией английских рыбаков, флагманский корабль первый открыл по ним огонь, но расстрелял не только их, а и наш крейсер "Аврору"; этому крейсеру изрешетили борт и трубы, смертельно ранили на нем священника, контузили одного комендора, и сделали крейсеру 4 подводных пробоины 6-дюймовыми снарядами[160]…

О наших оптических прицелах в бою один из товарищей получил следующие сведения от комендоров:

"Установка прицелов была закончена окончательно в плавании; при поверках установки, сделанной в России, оказывались порядочные уклонения. Пользоваться прицелами в бою приходилось очень мало: после первых же выстрелов стекла оказывались покрытыми копотью, брызгами воды. Благодаря этому прицелы делались бесполезными[161]; и все время боя стреляли таким образом без оптических прицелов"…

"Русские пленные офицеры старались разузнать, в каком положении было это дело на японских кораблях, и однажды спросили японского морского штаб-офицера, бывшего в бою 14 мая, — не оптическим ли прицелам обязаны Японцы меткостью своей стрельбы; но тот уклончиво засмеялся и только похлопал себя по правому глазу. Отрицал ли он употребление у них оптических прицелов, или же хотел дать понять, что и при этих прицелах главным остается все-таки сноровка и верный глазомер, — сказать трудно".

"С расстояния в 40–50 кабельт. (до 8,5 верст) Японцы не только свободно попадали в корабль, но попадали в самые жизненные его части, заклинивали башни, руль, пробивали и валили мачты, трубы. Они вообще привыкли стрелять на больших дистанциях. Расстояние между эскадрами в бою 14 мая не было меньше 30–22 кабельт. (5–3,5 в.), но оно увеличивалось иногда до 50–60 кабельт. (8,5-10 в.); тем не менее воздействие на нас неприятельского огня ничуть не ослабевало даже и в этом случае; a 15 мая под вечер два японских крейсера свободно расстреляли наш старый броненосец "Ушаков" с расстояния 70–80 кабельт. (около 13 верст) и пустили его ко дну… Наши комендоры в артиллерийских отрядах учились стрелять на 10-12-16 кабельт. (2–3 в.) Один офицер, плававший в артиллерийском отряде в 1904 г., утверждал, что они однажды стреляли на 22 кабельт. (4 в.); но другие офицеры, плававшие в том же самом артиллерийском отряде, чистосердечно сознавались, что отряд никогда не стрелял еще на 22 кабельтовых… А это было уже тогда, когда Японцы "выучили" нашу Артурскую эскадру стрелять на 60 кабельтовых (10,5 в.); но это "ученье" для нас, как видится, прошло совершенно даром. Это платились тогда своей головой, ведь, в другой русской эскадре, не в нашей"…

Затем наша Балт. — Цусимская эскадра вообще весьма немного училась маневрированию и стрельбе на большом ходу ("Морск. Сборн.", 1905, № 9, стр. 229). А в этом — вся суть дела в бою; и противник, который прекрасно умел это делать, сразу получил над нами большое преимущество. Мы не занимались этим в походе, чтобы не разрабатывать паровых машин и дальнобойных орудий, чтобы не тратить угля и не тратить боевых снарядов, так как достаточного запаса их на это не было и выдано в Кронштадте.

Времени для обучения стрельбе на стоянках было целых три с половиной месяца, но им толково не воспользовались, и наша команда в конце-концов оказалась очень небрежно обученной стрельбе ("Морск. Сборн., 1905, № 9, стр. 225).

В результате из всего этого вышло вот что: на бумаге у Японцев в бою было всего только 16 штук 12-дюймовых орудий против 26 штук у Русских; но в действительности, вследствие меткости их стрельбы, практического уменья быстро пристреливаться с дальних расстояний, с которых мы совсем никогда не учились стрелять, это отношение вместо 16:26 обратилось в 64:26 ("Морск. Сборн.", 1905, № 9, стр. 226), так как попадание у них было в 3–4 раза лучше, чем у нас. Примерно такое же отношение попаданий выстрелов оказалось и для более легкой артиллерии (там же, стр. 226).

А если принять во внимание удвоенную быстроту заряжания японских больших орудий против наших, то это отношение могло обратиться уже в 128:26, т. е. почти в пять. Итак, на судах нашей эскадры мы имели тяжелых орудий на 60 % больше, чем Японцы, а из-за их несовершенства и неумения владеть ими, как следует, наши главные боевые силы были почти в 5 раз слабее японских. Но и это было бы в том только случае, если бы Японцы совсем не выводили нашей прислуги при орудиях из строя; а об этом благоприятном случае в бою нам даже и помечтать не пришлось: их снаряды в самом начале боя прилетали к нам "с промежутками менее одной секунды" ("Морск. Сборн.", № 9, стр. 215) и обрушивались прежде всего на орудия и команду при них.

"После капитуляции П.-Артура, в ожидании нашей Балт. — Цусимской эскадры, Японцы начали готовиться к ее встрече[162]; каждый японский комендор выпустил из своего орудия при стрельбе в цель пять боевых комплектов снарядов (около 300 штук). Затем износившиеся пушки были все заменены новыми".

"Наши же комендоры на новых броненосцах почти совсем не стреляли из своих орудий, если не считать ночных событий возле Гулля. На стоянке же у Мадагаскара было выпущено только по три боевых снаряда[163] на орудие"… При этом были попорчены установки крупных орудий; все это потом спешно пришлось чинить на "Камчатке".

Затем следует подчеркнуть, что на некоторых старых броненосцах поставили у нас новые орудия, а размеры портов для них не увеличили настолько, чтобы можно было использовать всю дальнобойность нового орудия[164]. Благодаря этому, при больших дистанциях и новыми орудиями на выстрел неприятеля мы не могли отвечать…

В устройстве боевых рубок и башенных установок оказался у нас на новых броненосцах целый ряд недосмотров в так называемых "мелочах", порождающих весьма серьезные последствия[165]. Полупортики 3-дюйновых орудий оказались слабы, задраивались со щелями до полдюйма; и в эти прорезы, расположенные близ ватерлинии, свободно захлестывалась вода еще задолго до получения кораблем неприятельских пробоин. Башенные стойки 12-и 6-дюймовых батарей были поставлены так близко к борту, что, при ударе снаряда в борт и его отгибе внутрь, башня неминуемо должна была выходить из строя. В боевых рубках у нас было небезопасно от осколков японских снарядов и т. д.

"На флагманский броненосец "Николай І-й" в отряде Небогатова была принята настолько плохая по своим качествам кожа для гидравлических установок орудий, что с нею совсем нельзя было добиться герметичности в соединениях[166]; с нею весь поход бились, но… кое-как работали; в бою 14-го мая "Никола-Угодник помог", гидравлические установки текли, но сносно, и работать было можно; ночью надеялись привести их в порядок, да сделать с ними ничего не удалось, все ждали нападений; а утром 15-го мая все потекло, но ввиду неприятеля менять кожаные набивки было уже поздно"…

* * *

ЯПОНСКИЕ СНАРЯДЫ И НАШИ. В снарядном деле мы и вовсе отстали от Японцев. Да и само по себе это дело было поставлено у нас совершенно неправильно. Разрывным, фугасным действием снаряда у нас пренебрегали, о применении сильно взрывчатых веществ не позаботились: "наводили экономию" в стоимости снарядов, и требуемого запаса их не имели. Завели броненосцы по 11 1/2 миллионов рублей штука, но вздумали обойтись на них снарядами почти бутафорскими: взрывчатого вещества — поменьше, оболочка — подешевле.

Количество взрывчатого вещества, затраченного на изготовление снаряда, в процентах от веса снаряда выражается следующими цифрами:

Россиия:

12 дюймовый бронебойные снаряды — 1 %

6 дюймовый бронебойные снаряды — 2 %

12 дюймовый фугасные снаряды — 2 %

6 дюймовый фугасные снаряды — 3,4 %

Англия:

12 дюймовый бронебойные снаряды — 5 %

6 дюймовый бронебойные снаряды — 5,5 %

12 дюймовый фугасные снаряды — 9,5 %

6 дюймовый фугасные снаряды — 9,5-13 %

Только до 1887 г. оболочка снарядов делалась у нас из вальцованной стали высоких качеств, а затем с 1891 г., ради дешевизны[167], мы перешли к литым толстостенным снарядам. Но так как при этом в наших так называемых фугасных снарядах взрывчатого вещества было меньше, чем в английских бронебойных, то, след., надо заключить, что у нашей Балт. — Цусимской эскадры совсем не было настоящих фугасных снарядов, а было… только одно их название в рапортах и отчетах.

В старых снарядах (до 1887 г.) и у нас количество взрывчатого вещества достигало 8 % от веса снаряда; а когда перешли к "новым" снарядам, т. е. литым, в эту тайну уменьшения их взрывной силы не посвятили наших офицеров, и "новыми" снарядами не стреляли даже и в артиллерийском отряде[168]. Поэтому с разницей в действии наших "новых" снарядов и японских вся наша эскадра начала знакомиться только во время самого боя.

После боя создалась даже легенда, что Японцы изобрели против нас что-то такое еще более новое. Вся новость, однако, была только в составе начинки, количестве ее, а также и в том, что мы пошли назад в снарядном деле, а они вперед… Снарядов с пироксилином ни у кого не осталось: во Франции давно уже перешли на мелинит, Англия употребляет лиддит, Япония — шимозу, а мы так и заплесневели на пироксилине, да еще "с экономией"…

При разборе дела Небогатова на суде, лейтенант Белавенц с броненосца "Сенявин" показывал, что однажды в пути на броненосец доставили ящики с надписью "фугасные снаряды". Но потом оказалось, что это были чугунные снаряды, начиненные песком, т. е. учебные… Десяти-дюймовые снаряды им потом заменили (!), а другие так и остались; с ними пошли и в бой… ("Hoв. Время", 1906 г., № 11.035).

В дополнение к этому один из наших товарищей передал мне следующий факт: незадолго до отправки эскадры Небогатова один из наших гг. адмиралов, командир порта, снаряжавшего и отпускавшего на войну отдельные отряды наших эскадр, поднял свой флаг на одной из "калош" Небогатовского отряда и начал получать установленное "морское довольствие", живя на берегу. При первом же посещении корабля, проходя мимо сложенных снарядов, адмирал вздумал обратить на них свое внимание и жестоко "нарвался"; по внешнему виду он не мог отличить наших снарядов фугасных от лежавших перед ним нефугасных. Когда обратили на это его внимание, он не хотел сознаться и только все повторял: "Нет, это — недоразумение!.." У слушателей же осталось такое впечатление: все "недоразумение" в том только, что подобные люди могли находиться во главе дела по снаряжению нашей эскадры…

По свидетельству Небогатова, наших снарядов взрывалось не более 25 % при ударе они не зажигали иногда даже и сухого дерева, и газы давали безвредные; тогда как от японской шимозы у нас был случай удушья двух врачей на "Сисое"…

Невзрываемость снарядов оправдывают тем, что во время плавания под тропиками взрывчатый состав якобы испортился, разложился[169]. В тропическую атмосферу они попали из Кронштадта; оттуда при сильном морозе по льду их везли в Ораниенбаум, грузили здесь в вагоны и доставляли в Либаву; а там они до осени лежали на платформе непокрытыми[170], пока не подошла очередь их погрузки на корабли…

Когда пришло время отпускать эскадру в поход, — а случилось это после восьми месяцев подготовки к этому, у нас оказался (!) недостаточным запас снарядов; против положенной нормы, и на ученье и на все случайности, вроде Гулльской, был выдан излишек не более 20 %. С таким запасом эскадра практиковаться в стрельбе не могла. Решили все-таки отправить эскадру в поход и ждать подвоза снарядов в пути. Вдогонку за эскадрой был послан транспорт со снарядами. Для этого был зафрахтован английский (!) пароход "Carlisle". А дальше началась обычная во время этой войны комедия с английскими транспортами. Ждали его у Мадагаскара, — не пришел; ждали в Камранской бухте, и туда не пришел. Пройдя Малаккский пролив, английский пароход… сбился с пути и вместо Камрана попал в Маниллу. Японские агенты ему там сделали демонстрацию и объявили, что, если только он выйдет из порта, он будет взорван… Тогда он остался спокойно стоять в порту, а вся эта комедия имела для нас весьма трагический конец: русская эскадра пошла в бой без достаточного запаса снарядов. Плохие снаряды и те надо было экономить в бою, испытывая на себе частый град японских снарядов…

Таким образом, корень зла лежал у нас не только в дурной стрельбе, не только в отсутствии попаданий, но также и в дурном качестве снарядов и в их недостаче.

Только уже по окончании войны со снарядами были сделаны опыты во Владивостоке[171], чтобы окончательно убедиться в их негодности; ну, конечно, и убедились, но… уже немного поздно.

Японская броненосная эскадра в бою 14 мая 1905 г. стреляла фугасными снарядами с сильным разрывным действием. Эти снаряды предназначались для быстрого поражения всех слабо защищенных частей неприятельского корабля, для стрельбы по корпусу, для производства больших пробоин и пожаров, для вывода из строя мелкой и крупной артиллерии, для уничтожения паровых и гребных шлюпок, для порчи труб, мачт, для поражения людей на смерть, для воздействия паническим страхом на видевших все это и оставшихся в живых и т. д. Меткость японских комендоров и разрывное действие японских снарядов казались всем нашим участникам Цусимского сражения прямо сверхъестественными.

Ударники на их снарядах были необыкновенно большой чувствительности; поэтому японские снаряды рвались от первого прикосновения с чем-либо, даже и с водой; они давали очень много осколков и большие клубы черного, едкого дыма. Попадая на палубу корабля их снаряды своими осколками крошили все на пути, выводили из строя людей, портили нам приборы. Наши же снаряды имели очень тугие ударники и были слабо начинены пироксилином; когда такие снаряды пронизывали препятствие, они делали в нем дыру и только затем уже иногда рвались. Между тем один разрывающийся на корабле снаряд такого состава, как у нас, производит опустошений и разрушений больше, чем 3–4 попадающих, но не разрывающихся, снаряда ("Морск. Сборн.", 1905, № 9, стр. 225). Это обстоятельство опять в 3–4 раза должно было бы усиливать качественный коэффициент японской артиллерии; а на деле, вследствие особых качеств заряда, у японских снарядов эта разница оказалась еще больше.

Разрывные японские снаряды, выпускаемые 12-дюймовыми орудиями, имели около фута в диаметре и более четырех футов в длину. Наши матросы прозвали их "чемоданами"… Так вот эти самые чемоданы рвались от малейшей задержки в их полете; но так рвались, что, по словам капитана Семенова[172], "стальные листы борта и надстроек на верхней палубе летели в клочья и своими обрывками выбивали людей; железные трапы свертывались в кольца; неповрежденные 3-дюймовые пушки по четыре штуки от одного удара срывались со станков. Зависело это разрушительное действие, по-видимому, не от силы удара снаряда, а от силы взрыва его; кроме этого, при взрыве развивалась необычайно высокая температура и появлялось пламя, которое все заливало и проникало собою. От действия этого пламени, напр., краска, покрывающая стальной борт, моментально загоралась, койки и чемоданы, сложенные в несколько рядов и политые водой, вспыхивали почти мгновенно ярким костром. Раскаленный воздух приходил на месте взрыва в такое быстрое колебание, что через слой его ничего нельзя было видеть в бинокль… Разрывной заряд японских снарядов был начинен шимозой, которая при взрыве развивает температуру почти в два раза более высокую, чем пироксилин. В грубом приближении можно сказать, что один удачно разорвавшийся японский снаряд наносил такое же разрушение, как двенадцать наших, тоже удачно разорвавшихся. А ведь наши снаряды часто и вовсе не рвались"…

Если считать эту цифру 12 за достоверную и принять во внимание все то, что было высказано выше относительно качественного коэффициента японской артиллерии, тогда мы его получим теперь уже равным 5 х 12, т. е. 60. Другими словами, в бою мы имели перед собой противника, артиллерия которого могла работать в 60 раз продуктивнее нашей. При совпадении всяких благоприятных для нас случайностей, уменьшим эту цифру в 2-3-4 раза, но и тогда на стороне нашего противника все еще остается громадный перевес, позволявший ему без особого труда истреблять наши боевые корабли…

Сам Рожественский после войны охарактеризовал действие японских снарядов в нижеследующих словах[173]:

"С первых же минут боя, от взрывов японских четырех-футовой длины снарядов, наши броненосцы потекли… Это действие производили не те снаряды, которые попадали в броню над водой, а снаряды, не долетавшие, те, которые взрывались под водой вблизи подводных частей. Так же точно текли бы и броненосцы японские, если бы у нас были подобные же снаряды; но наши снаряды имели малое разрывное действие… Потеки появились у нас после первых же японских выстрелов, потому что могучими ударами, переданными через воду, расшатывались заклепки, отворачивались листы, нарушалась непроницаемость расчеканенных швов и пазов. Нами принимались все, практиковавшиеся в течение восьми месяцев перехода, меры по заделке пробоин, по укреплению подпорами переборок, горловин, люков. Но дальнейшее действие японских снарядов в конце концов преодолевало нечеловеческие усилия, которые пришлось нам выказать: наши суда наполнялись водой до той меры, при которой они теряли весь свой запас плавучести, опрокидывались и тонули"…

Когда японский снаряд попадал в тонкую обшивку (5/6 — 3/4 д.), пробоина от такого снаряда получалась очень больших размеров, гораздо больше площади сечения снаряда; и края пробоины получались отогнутыми и свернутыми. Заделывать такие пробоины, обшивая их досками, было очень трудно. С другой стороны достаточно было часто небольшой брони, чтобы защищаться от снарядов, которые выпускались с большого расстояния. На корме "Орла" был сделан каземат из обыкновенной стальной брони в 3 д. толщиной. В бою 14 мая два раза попадали в него 6-и 8-дюймовые снаряды, и ни один из них не пробил этой легкой брони[174].

"Фугасные снаряды[175], которыми Японцы громили нашу эскадру 14 мая, совершенно не пробивали брони", пишет один из наших товарищей. "Не только закаленная круповская броня в 6–7 дюймов, но даже и мягкая трех-дюймовая броня казематов нигде не была ими пробита. Нормальным к поверхности ударом снаряда о башенную броню (каленую и толстую) была сбита лишь немного окалина со стали, а углубление было не больше четверти дюйма. О силе же взрыва, развивающейся после удара, можно судить по следующим данным:

1) у одного из наших новых броненосцев броневая плита в несколько сот пудов была сорвана силой взрыва со своих броневых болтов и была сброшена за борт;

2) в 10 саженях от борта крейсера "Олег" снаряд разорвался в воде, и при этом развилась такая громадная сила взрыва, что стальной борт крейсера на длине 14 фут. подался внутрь, дав стрелу прогиба в 10 дюймов[176];

3) один из снарядов влетел в амбразуру 12-дюймовой башни и там взорвался; стальная крышка башни (эллиптическая, размеры в ширину около 24 и 20 фут., толщина 4 дюйма) была сорвана с болтов, переломлена пополам и подброшена вверх футов на 50 (оттуда она снова упала на палубу); а из башни, по словам офицеров, видевших это явление взрыва с "Орла", вырвался в этот момент сплошной столб огня фут. в 60–70 высотой"…

"Не пробивая брони, японские снаряды превосходно доставали и людей, прикрытых броней, и аппараты: осколки залетали одинаково легко и в большие порты казематов, и в более узкие прозоры боевой рубки; офицеры, командиры башен, которым оставлены для наблюдения лишь узкие прозоры не больше дюйма шириной, лишались глаз от маленьких осколков снарядов; при попадании же снаряда в башню вблизи амбразур, осколки влетали в башню, поражали комендоров и производили иногда взрыв (пожар) приготовленных для стрельбы снарядов; в машины и кочегарни залетали и осколки снарядов, и оторванные ими куски разных аппаратов (напр., бронзовые зубцы шестерен от электрических лебедок и т. п.)".

"Пробивающая сила отдельных кусков снаряда была не особенно велика: внутренние каюты, напр., имели только вдавлины в своих бортовых переборках; точно также осколки, пробившие борт и внутреннюю переборку внешней каюты, почти лишались своей силы".

"Японский огонь делал совершенно невозможным для людей пребывание вне брони, особенно наверху т. к. на кораблях, уцелевших после боя 14 мая, трудно было найти хоть одно живое место".

"Японские снаряды рвались на громадное число крупных и мелких осколков самого различного веса и величины, — вплоть до самых мельчайших, иногда и совершенно безопасных: в японском госпитале был один наш матрос, в которого попало более 120 осколков; некоторые из них не нуждались даже и в хирургическом извлечении".

"Кроме поражения людей, фугасные снаряды Японцев производили громадные зияющие пробоины в легком борту; площадь этих пробоин, полученных от 12-дюймового снаряда, достигала от 10 до 20 квадратных футов. Если есть порядочная зыбь, то даже и при высокой броне вода нахлестывается в палубы через эти пробоины; а разливаясь по палубе, вода попадает в бомбовые погреба, угольные ямы и т. д. Присутствие на палубах большого количества воды, попавшей через эти пробоины и могущей свободно переливаться с борта на борт, пагубно отражается на остойчивости корабля, если не принять мер для ее немедленного удаления с палубы. На таких плохо бронированных кораблях, как "Наварин", "Ослябя" или "Сисой Великий", подобные пробоины могли вести их прямо к гибели".

"При попадании 10-ти или 12-дюймового снаряда в мачту или трубу, снаряд мог свалить их. Можно вообразить себе, какова будет тяга у группы котлов при сбитой дымовой трубе, с перекрученными перегородками"…

"У хорошо бронированных кораблей разрушения по корпусу, причиняемые фугасными снарядами, бывали не столь существенны; a причиняемые ими пожары на наших броненосцах были не только грандиозны сами по себе, но и тяжело действовали на моральную сторону команды. — "Ну, Ваше Благородие, что у нас наверху!.. Ничего не осталось!.." говорит бывало кто-нибудь из команды, мельком увидав такое пожарище, когда жизненные части корабля были еще не тронуты нисколько"…

Наши офицеры, которые участвовали как в морском сражении 28 июля 1904 г. под П.-Артуром, так и в бою 14 мая 1905 г. под Цусимой, и которые счастливо остались в живых, уверяют, что, будто бы этих новых разрывных снарядов, действующих наподобие мин, в 1904 г. у Японцев еще не было. Снабдить такими новыми снарядами перед боем 14 мая они могли, по-видимому, пока только орудия крупных калибров в тех главных двух броненосных отрядах (12 судов), которые должны были нападать на наши броненосцы. Японские же отряды мелких крейсеров, вероятно, еще не все имели при себе такие снаряды, как убеждает в этом, напр., успешная борьба нашего крейсера "Дмитрий Донской" 15 мая 1905 г. с отрядом из шести легких японских крейсеров, которые, сами получив от "Донского" пожары, обратились в бегство, не причинив ему большого вреда.

Ядовитые, удушливые газы, развивающиеся при действии разрывных японских снарядов, производят страшные опустошения среди людей и делают помещение, куда они попали, зловредным на весьма продолжительное время, не поддаваясь проветриванию. Засвидетельствован такой факт, напр., что у нашего уцелевшего крейсера "Олег", около рубки которого в бою 14 мая разорвался снаряд, через сутки после боя все еще стоял весьма острый, удушливый запах, хотя окон в стеклах не было и дверь была открыта все время; а в ночь после боя зажженная свеча через полчаса погасла в этой открытой рубке, вследствие недостатка там кислорода в воздухе[177].

Вот как описывает свое впечатление один из уцелевших участников боя, бывший матрос А. Затертый, в его брошюре "Безумцы и бесплодные жертвы" (стр. 43):

"Снаряд разрывается на мельчайшие части, обдавая всех пламенем, пронзая осколками. Люди, словно подкошенная трава, падают друг на друга. Их окутывает облачко газов; сквозь него ничего нельзя видеть. Некоторое время все свалившиеся лежат неподвижно. В ушах слышится шум. Рассудок совершенно теряется; голова как бы деревенеет; все мысли замирают. Но это продолжается недолго. Мало-помалу один за другим люди приходят в себя; опомнившись, начинают вскакивать. Прежде всего каждый хватается за голову, как-будто стараясь скорее узнать, цела ли она; затем идет осмотр и ощупывание других частей своего тела. И что же? Оказывается, у всех что-нибудь да искалечено. Вон стоит Ш., раненый в лоб. Рядом с ним Н.; у него одна щека обагрена кровью. У телеграфа находился К, у него безобразно раздуло скулу. Дальномерщику В. осколком попало в голову и повредило череп; он потерял сознание и только крутил головой; далее Ш. оказался раненым в живот и плечо. Командир и его вестовщик смертельно ранены, оба силятся встать и не могут… Командиру попал в спину большой осколок и впился в нее так глубоко, что достать его без операции было немыслимо; а вестовщику его расшибло голову. Вокруг амбразуры у боевой рубки был поставлен железный карниз; он должен был служить для защиты людей от осколков; но его завернуло внутрь самой рубки, ударило им гальванера К. в шею и пробило ее до позвоночника, который обнажился"…

Японские снаряды, попадая в воду, подымали громадный столб ее и тем самым указывали стреляющим место падения снаряда; a когда оно было близко к кораблю, люди обдавались массой брызг, ранились осколками; иногда снарядом рвались и борта корабля под водою, если они были не бронированы. Наши же снаряды, попадая в воду, не производили такого эффекта, который ясно можно было бы усмотреть за несколько верст, особенно в дымке тумана; поэтому мы часто стреляли как бы с завязанными глазами, не видя, куда снаряды ложатся, и не имея никаких данных, чтобы корректировать наводку пушек. Мы не имели за собой преимуществ в скорости хода кораблей и не всегда могли приблизиться к неприятелю на такую дистанцию, чтобы сделать его досягаемым для наших орудий; дистанцию для боя всегда устанавливал наш противник, исправно нас громивший; а большинство наших снарядов летело в воду, до японских кораблей даже иногда не долетая и не давая нам никаких указаний для последующего прицела.

Уже одно это печальное обстоятельство делало всю нашу Балтийско-Цусимскую эскадру, не имеющую особенно серьезной боевой мощи, делало ее больше всего и чаще всего только декорацией и мишенью для японских прицелов. А наши борцы за родину, не обученные стрельбе и вооруженные такими устарелыми и негодными средствами, из-за этого ставились в бою в самое нелепое, отчаянное и в высокой степени трагическое положение…

Разрушая все надстройки броненосца, делая на нем пожары и побивая людей кучами, японские фугасные снаряды, посылаемые со всех неприятельских судов в одно место, через какую-нибудь четверть часа делали на броненосце полное разрушение всей сложной организации его различных служебных частей; тучи за раз прилетавших снарядов сеяли панику, вносили оцепенение в среду необстрелянной команды и выводили ее нередко из повиновения.

Борьба с огнем представляла также громадные, иногда почти неодолимые, трудности; место пожарища было переполнено ядовитыми, удушливыми газами; пожарные шланги, сколько раз их ни заменяли запасными, немедленно превращались в лохмотья. А когда все запасы шлангов исчезали, то никакими средствами нельзя было подать воду на мостики и особенно на ростры, где, как это было напр., в бою на "Суворове"[178], стояли пирамидой одиннадцать деревянных шлюпок. Перед боем была налита в них вода; но через дыры, пробитые осколками снарядов, она постепенно утекала. И тогда на этом лесном складе пламя бушевало совершенно свободно. По счастью вода иногда плохо стекала за борт, и на верхней палубе ее собиралось по щиколотку. В таких случаях этому только радовались: это спасало саму палубу от огня, а с другой стороны это позволяло тушить валившиеся на нее сверху горящие обломки, просто растаскивая и переворачивая их… В конце концов приходилось таскать воду на пожар даже и ведрами, в которые, во время длинного морского перехода, на эскадре были переделаны почти все опорожненные жестянки из-под машинного масла. Но и это возможно было делать, пока были для этого руки, пока можно было иметь подход к воде…

Для тушения пожаров на эскадре еще были заготовлены банки с каким-то патентованным порошком, но в него на эскадре верили плохо[179], и о результатах его действия что-то ничего не слышно; а что воду приходилось черпать и таскать сапогами для тушения пожаров, об этом есть сведения.

Заготовив эти банки, Рожественский распорядился перед боем — дерево, переборки кают, мебель и т. п. не убирать (см. далее). Благодаря этому, своими снарядами Японцы свободно пожгли лучшие боевые корабли нашей эскадры и все пустили их ко дну, за исключением "Орла", на котором дерево перед боем было частью убрано, частью повыкинуто за борт…

Но не в одном этом было дело, как печатно сообщает теперь А. Затертый, бывший матрос с броненосца "Орел". На стр. 47 своей брошюры он пишет следующее:

"На нашем броненосце было около 30 пожаров. Они вспыхивали так часто, что их почти не успевали тушить. Некоторые из них доходили до больших размеров. Особенно сильно горело в адмиральских помещениях, куда перед боем навалили много различной мебели, да еще под полубаком, где находилось много леса. Тушить пожары было почти совсем невозможно, т. к. шланги очень скоро оказались перебитыми, а взять с собой запасных наши распорядители не догадались. И надо немало удивляться тому, что наш трюмный пожарный дивизион мог справиться с такой страшной силой огня и не довел наш корабль до такого же отчаянного положения, в каком оказался броненосец "Суворов". Видную роль в этом успешном тушении у нас сыграл мичман Карпов, который во все время боя очень энергично и очень умело руководил этим трудным делом. Никто из наших офицеров не оказал "Орлу" стольких услуг, сколько их оказал один этот талантливый человек. Он знал, когда нужно было спрятать своих людей под прикрытие; он понимал, когда их безопасно можно было вызвать наверх; он сам всегда находился впереди всех и этим поднимал дух своих подчиненных. Об остальных же офицерах этого корабля хорошего можно сказать мало: в бою они сами не знали, что делали… Среди них оказался довольно большой процент раненых; но это вышло отнюдь не потому, что они храбро сражались, а только вследствие неудовлетворительного устройства нашего корабля: и в башнях, и в рубке амбразуры у нас были устроены так… (крепкое словцо!), что в них могли влетать и осколки снарядов, и… целые 12-дюймовые снаряды"…

У того же автора А. Затертого на стр. 38–41 его брошюры находим интересные данные, показывающие, как удивительно мало у нас думали о безопасности людей и кораблей. Вернее сказать, мы сами готовили на кораблях и костры для будущих пожаров, и материал для предстоящих взрывов в башнях. На "Орле", напр., как сообщает Затертый, "в каждой башне перед началом боя находилось по четыре запасных патрона; еще выходя из Кронштадта, их приготовили, чтобы в случае внезапного появления неприятеля, иметь возможность скорее заряжать орудия". Но т. к. автоматическими приборами орудие заряжается быстрее, чем вручную, поэтому об этих запасных патронах, конечно, позабыли в первую очередь их не израсходовали, они оставались лежать в башнях во время боя и были затем причиной ужаснейших несчастий с людьми. На "Орле" произошло два таких взрыва запасных патронов в шестидюймовых башнях: башня наполнялась пламенем, от пороховых газов люди задыхались, платье и волосы на них горели; и уйти от ужасной пытки — быть заживо поджаренным — удавалось в таких случаях только немногим "счастливцам", которые были на волосок от смерти и остались на всю жизнь до невероятности изуродованными, обожженными, искалеченными…

Наших товарищей, попавших в плен, занимал между прочим и вопрос о том, какие же повреждения нанес наш флот японскому. Вот что писал по этому поводу один из товарищей:

"Мне пришлось 15 мая 1905 г. близко видеть обе японские эскадры — броненосную и броненосных крейсеров. "Миказа", флагманский корабль адмирала Того, бывший головным в бою 14 мая, стоял от нас на расстоянии до 8 кабельтовых (около 700 саж.). При всем желании мы не могли найти в нем с такого расстояния каких-либо серьезных повреждений. Бросалось в глаза лишь отсутствие стеньги на кормовой мачте. Однако на "Миказа", по японским данным, было 63 человека, выбывших из строя, а стало быть все-таки же было порядочно и наших попаданий в него. Незаметны были повреждения и на других кораблях, и команда наша, взятая в плен, видя это, ужасно тогда волновалась; она не хотела верить, что после сражения, в котором Японцами были потоплены почти все наши сильнейшие броненосцы, a "Орел" был так сильно изуродован, неприятельская эскадра не имела бы хоть сколько-нибудь заметных повреждений. Ни одной трубы на всех 12 линейных кораблях не было сбито. Издали казалось по внешности, что японская эскадра как будто вовсе в бою и не была. — "Не может этого быть! Вчера мы дрались, должно быть, с другой эскадрой, с английской!" раздавались голоса матросов; и не было возможности разубедить их в этом"…

"Нас конвоировали до Майдзуру эскадренный броненосец "Асахи" (15.200 tn.), бывший во время боя третьим от головного, и броненосный крейсер "Азама" (9.800 tn.), который, по рапорту адмирала Того, от полученных им повреждений был вынужден покинуть строй на некоторое время. Они шли у нас с левого борта, откуда и был главный бой и большинство попаданий. На траверсе в 2 кабельтов. был у нас "Азама", а в кильватере — "Асахи" на расстоянии около 3 кабельтовых. Мы рассматривали их в бинокли. На правом борту броненосца мы не могли заметить никаких повреждений; видны были только попадания в трубу — без взрыва снаряда; на нем было 15 человек, выбывших из строя. Крейсер же имел заметный дифферент на корму; в легком борту у него была видна искусно заделанная пробоина, узкая, но длиной около полутора аршин, — как будто два снаряда, плохо взорвавшихся (или малого калибра), попали один немного ниже другого; затем было заметно одно попадание в трубу, одно около рубки и одно в носовой части крейсера. Адмирал Того, в своем рапорте о бое, говорит еще о трех гранатах, попавших в кормовую часть "Азама" и выведших крейсер из строя; вероятно, одной из них была причинена глубокая подводная пробоина, отчего и появился у крейсера дифферент на корму; на юте команда крейсера целый день вытаскивала воду из нутра корабля большими кадками и отливала ее за борт; отливали воду также и пипками, выставленными в полупортики. — Кроме этого, в расстоянии 3–4 кабельт. нам резали корму броненосные крейсера "Кассуга" и "Ниссин". Они вели главный бой 14 мая; но повреждений и на этих крейсерах мы не заметили"…

Ha суде при разборе дела Небогатова было выяснено, что снаряд из 12-дюймового орудия с "Орла" попал между трубами японского крейсера "Ивате" и вызвал взрыв, который был ясно обозначен столбом бурого дыма. Капитану 2-го ранга Коломейцеву удалось потом видеть этот крейсер в Сасебо, и значительное повреждение этого крейсера в бою было вне сомнений. Этот выстрел был сделан с расстояния 32 кабельтов.

Наш матрос А. Затертый, попавший в плен с "Орла", на переходе в порт Майдзуру был взят на броненосец "Асахи". И вот что он увидал перед собой: "Мы были крайне поражены тем, что этот корабль ничуть не пострадал от нашей артиллерии. Он имел такой вид, как будто его сейчас вывели из ремонта. Даже краска на орудиях не сгорела. Наши матросы, осмотрев "Асахи", готовы были клясться, что 14 мая мы сражались не с Японцами, а… чего доброго, с Англичанами. Внутри броненосца мы поражались чистотой, опрятностью, практичностью и целесообразностью устройства. У нас на новых броненосцах типа "Бородино" для каких-нибудь тридцати человек офицеров отводилась целая половина корабля; ее загромождали каютами, а они во время боя только увеличивали собой пожары; а в другую половину корабля у нас были втиснуты не только до 900 человек матросов, но и артиллерия, и подъемники. A у нашего противника на корабле все было использовано главным образом для пушек. Затем нам резко бросилось в глаза отсутствие между офицерами и матросами той розни, какую на каждом шагу встречаешь у нас; там же, наоборот, чувствовалась между ними какая-то сплоченность, родственный дух и общие интересы. Тут только впервые мы и узнали по настоящему, с кем мы имели дело в бою, и что такое Японцы"…