Глава 12 Черчилль (и британия) в моменты упадка и триумфа 1944–1945 гг.

В финальной фазе войны и Черчилль, и Оруэлл теряют силы.

Черчилль на протяжении ланча, на который был приглашен автором песен и шоуменом Ирвингом Берлином, был уверен, что разговаривает с историком и философом Исайей Берлином, который в то время работал в британском посольстве в Вашингтоне. Ирвинг Берлин прибыл в Лондон ставить свое шоу «Это армия»[828]. Премьер-министр обсуждал ход войны и перспективы Рузвельта на переизбрание с автором хитов «Белое Рождество», «Одеваться богато» (Puttin’ On the Ritz) и «Боже, благослови Америку». Когда премьер-министр назвал его «профессором», Ирвинг Берлин заподозрил, что его с кем-то путают, и начал отмалчиваться. Когда он ушел, Черчилль пренебрежительно заметил: «Берлин – точно такой же, как большинство бюрократов. Прекрасен на бумаге, но разочаровывает при личной встрече»[829].

Примерно в это время Оруэлл заметил, как ослабел Черчилль[830]. «Черчилль, судя по голосу, быстро стареет», – записал он в апреле 1944 г. незадолго до высадки десанта союзников.

В ораторском искусстве Черчилля наступает перерыв. В сборнике его «великих речей», составленном Дэвидом Кэннадайном, после февраля 1942 г. и вплоть до его реплик по поводу смертей Ллойда Джорджа и Ф. Д. Р. весной 1945 г. – ничего нет за период, пауза длительностью в три года. Первое появление Черчилля перед Конгрессом США в декабре 1941 г. было потрясающим; его вторая речь через 17 месяцев оказалась добротной, тщательно выстроенной и незапоминающейся.

В 1944–1945 гг. англо-американский союз не имел другого направления развития, кроме снижения. Черчилль понял это в Тегеране, и это предопределило его восприятие последних двух лет войны.

Три напряженных момента осложняли его отношения с союзниками. Американцев раздражало нежелание Черчилля открывать второй фронт в Европе. Создавалось впечатление, что Рузвельт в 1944 г. порой отделывается от Черчилля, не спеша отвечать на послания премьер-министра. Отчасти, разумеется, это объяснялось болезнью президента. Дафф Купер, бывший министр информации, в дальнейшем британский посол в Париже, жаловался в письме жене в апреле 1944 г., что британская политика «скована упрямым старой калекой»[831] – президентом Рузвельтом. Однако и дистанция между ними росла. Американцы попросту больше не нуждались в британцах. Они собирались выиграть войну и в результате завладеть миром.

Черчилль также сознавал упадок Британии. Он прибегал к риторическим подтасовкам, когда торжественно заявлял: «Я стал первым министром короля не для того, чтобы председательствовать при ликвидации Британской империи»[832]. Он почти наверняка осознавал, что Великобритания выйдет из войны лишь тенью себя прежней.

Выходки Черчилля также принимают сомнительный характер. К 1944 г. генерал Брук был по горло сыт премьер-министром. В январе того года он написал: «Боже, как я устал работать с ним»[833]. Через месяц: «Я часто не могу понять, сам ли я схожу с ума, или он действительно ненормален»[834]. В марте: «Он утратил всякое равновесие и находится в очень опасном настроении»[835]. В том же месяце: «Мне кажется, что я прикован к колеснице буйнопомешанного!»[836]

В июне 1944 г. после высадки десанта союзников в Нормандии Брук записал: «Мы вытерпели долгий мучительный вечер, слушая бредни Уинстона о стратегии»[837]. В своем дневнике он заклеймил Черчилля «совершенно несведущим в стратегии, тонущим в деталях, на которые не стоило обращать внимания, в результате даже не видящим стратегическую проблему в ее истинном свете»[838]. Вот его окончательный вывод о Черчилле: «Я ни к кому не испытывал такого восхищения и вместе с тем презрения»[839].

Пожалуй, Брук был сильнее всего взбешен после заседания 6 июля 1944 г., когда Лондон подвергся обстрелу германскими крылатыми ракетами Фау-1 (V-1). Одна из них, как уже упоминалось, разрушила квартиру Оруэлла.

Он был очень утомлен своим выступлением в парламенте по поводу летающих авиабомб и пытался взбодриться выпивкой. В результате он пришел в дурное, пьяное расположение духа, стал плаксивым, склонным во всем видеть оскорбление, подозрительным и настроенным мстительно по отношению к американцам. Настолько мстительно, что это извратило все его представление о стратегии. Я сразу же серьезно поссорился с ним. Он начал поносить Монти за то, что операции не осуществляются быстрее, по всей видимости, Эйзенхауэр сказал ему, что Монти слишком осторожен. Я вспылил и спросил его, не может ли он на пять минут довериться своим генералам, вместо того чтобы постоянно оскорблять и унижать их. Он ответил, что никогда ничего подобного не делал… Затем он выдвинул ряд инфантильных предложений…[840]

Значительная часть того, о чем Брук писал в дневнике и что многие поставят Черчиллю в вину после войны, реагируя на его эгоцентричные мемуары о Второй мировой, было правдой. Как военный лидер Черчилль продемонстрировал много недостатков[841]. Он пренебрегал логистикой. Он не оценил значение морской авиации и ряда других важнейших аспектов войны. Как многие британцы, он продолжал считать авианосцы «глазами флота», сторожевым охранением, помогающим направлять усилия крейсеров и линкоров, а не новой мощной силой, приходящей на смену линкорам[842]. Он недооценил роль, которую сыграли в войне немецкие подводные лодки[843]. Как его генералы, он занижал военные возможности Японии и в то же время переоценивал способность вооруженных сил Британии удержаться в Азии, особенно в Сингапуре. В общем, как писал один из его исследователей, «не будет несправедливым сказать, что Черчилль грешил рядом ложных представлений, если не иллюзий, о Дальнем Востоке, которые повлияли на его решения как государственного деятеля и на его сочинения как историка»[844].

В начале войны Черчилль упорно верил, что победы можно будет достичь, главным образом, бомбардировками Германии, а не вторжением в нее, возможно, потому, что не мог придумать убедительной теории, объясняющей, как Британия до вступления американцев в войну могла бы добиться преимущества. «Когда я оглядываюсь вокруг, размышляя, как мы можем победить в войне, то вижу лишь один верный путь, – писал он в июле 1940 г., – и это должны быть разрушительные, уничтожающие все налеты тяжелых бомбардировщиков нашей страны на родину нацистов. Мы должны суметь одолеть их таким образом, иного выхода я не вижу»[845].

Черчилль увлекался рейдами и непрямыми атаками, часто в ущерб главной цели. «Уинстон обожал смешные операции», – прокомментировал его умный советник сэр Десмонд Мортон[846]. Черчилль переоценивал выгоду, которую дал бы захват Италии. Он был главной движущей силой высадки в Анцио к юго-западу от Рима[847], обернувшейся одним из самых тяжелых кризисов для союзников. Слишком полагаясь на свой опыт Первой мировой войны, Черчилль не понял, что моторизация войск снизила роль пехоты и увеличила значение артиллерии и танков во Второй мировой[848]. Это «слепое пятно», вероятно, мешало ему оценить боевую мощь американцев в 1944–1945 гг. и заставляло затягивать высадку во Франции, в то же время усиливая атаки на периферии гитлеровской коалиции.

И все же по большому счету он чаще бывал прав, чем неправ. Он, безусловно, был более прав, чем большинство его подчиненных, поэтому его постоянное сомнение в них оказалось очень ценным. Осмысливая стратегические проблемы войны, Черчилль следовал правилу: «Всегда полезно все выяснить»[849]. И нисколько не ошибался на этот счет. Он постоянно проверял подчиненных, что складывалось в «непрерывный аудит мнений по поводу ведения войны»[850], как писал Элиот Коэн, американский стратег и историк. Другим лидерам военного времени не помешало бы перенять этот подход и искать не консенсуса мнений, а расхождения взглядов своих советников, после чего требовать у них объяснить причины этих расхождений. Это позволяет выявить предположения, которые подчиненные делают, возможно, неосознанно. Если совещания проходят без споров, они, скорее всего, непродуктивны, особенно когда обсуждается планирование. Споры неприятны, особенно для советников, но это лучший способ выработать стратегию и выявить свои слабые места прежде, чем это сделает враг. Суть стратегии заключается в том, чтобы сделать трудный выбор между, как говорил Дуайт Эйзенхауэр, необходимым и важным. Черчилль справлялся с этим мастерски.

Говоря о стратегическом мышлении Черчилля, Коэн приходит к следующему выводу: «Он видел военную политику в форме больших строительных блоков, которые вместе создают структуру победы. Очень немногие могут мыслить или мыслят подобным образом». Еще сильнее поражает, добавляет Коэн, стратегическое чувство времени Черчилля, сначала выигравшего время для укрепления британских вооруженных сил, затем дожидавшегося вступления американцев в войну и, наконец, согласившегося вторгнуться в Европу в 1944 г.

К чести Черчилля, он понимал, что ему нужен человек вроде генерала Брука, который будет спорить с ним. В конце концов именно Черчилль заметил Брука, возвысил его, поставив во главе вооруженных сил, и держал на этом посту немало лет. Когда критические дневники Брука были опубликованы, врач Черчилля спросил его, не думал ли он когда-нибудь уволить генерала. «Никогда», – ответил Черчилль, задумался и повторил ответ «с полной убежденностью»[851].

Во время войны Черчилль однажды сказал генералу Исмею, своему военному советнику, что пришел к мысли, что Брук его ненавидит: «Я знаю, это правда. Я вижу это в его глазах»[852].

Исмей ответил: «Начальник штаба империи не питает к вам ненависти! Он любит вас! Но он никогда не скажет, что согласен с вами, если он не согласен». Это, конечно, было совершенно необходимо для того, чтобы выполнять свои обязанности.

Черчилль, услышав это, прослезился: «Дорогой Брук!»

* * *

С усилением Америки росло и недовольство Британии приезжими. Эноха Пауэлла сегодня помнят как реакционного политика 1960-х гг., противника иммиграции, но этому предшествовали две его блестящие карьеры в разных областях. До Второй мировой он был одним из самых блестящих филологов-классиков своего времени, прославившимся работой о Фукидиде. Во время войны Пауэлл стал чрезвычайно успешным офицером военной разведки, дослужившись до звания бригадира. В это время он стал убежденным антиамериканистом. В феврале 1943 г. он писал родителям: «Я вижу, как растет на горизонте еще бо?льшая угроза, чем Германия или Япония… наш страшный враг, Америка»[853]. В начале войны Пауэлл проходил подготовку[854] под руководством Малкольма Маггериджа, который служил тогда сержантом-инструктором, а впоследствии стал другом Оруэлла и часто навещал его в последние месяцы, когда умирающий Оруэлл не вставал с постели.

Оруэлл писал о растущем антиамериканизме, который он наблюдал в Англии. «Рост враждебности в отношении Америки очевиден, и теперь ее разделяют люди, которые прежде были настроены проамерикански, например литературная интеллигенция»[855], – писал он, добавляя, что левые начинают понимать: «США являются потенциальным империалистом и политически очень отстают от Британии. Сегодня популярно присловье, что Черчилль умиротворяет Америку, как Чемберлен умиротворял Германию».

В конце 1944 г. журнал The Economist подхватил эту фразу, обвинив Черчилля в «политике умиротворения»[856] по отношению к Соединенным Штатам. В марте 1945 г., когда близилась победа в Европе, секретарь Черчилля Джон Колвилл записал в дневнике: «Американцы стали очень непопулярны в Англии»[857].

Американцев, в свою очередь, бесило, что Черчилль не спешит вторгаться во Францию и вступать в сражение с немцами. По словам Ральфа Ингерсолла, в то время бывшего журналистом с левыми взглядами: «Циники видели, что с 1942 г. Британия расходовала русские жизни и американские доллары, делая на том и на другом прибыльный банковский процент. Так зачем было торопиться?»[858]