Новый мир рождается в Тегеране

Примерно через десять месяцев после саммита в Касабланке, в ноябре 1943 г. впервые встретились три военных лидера главных стран-союзниц – Черчилль, Рузвельт и Сталин. (Еще одна, последняя их встреча состоится в Ялте, когда война будет близка к завершению.) Хотя сегодня американцы почти не помнят о Тегеранской конференции, ее результаты будут иметь огромные последствия как для Черчилля, так и для Оруэлла. Премьер-министра она вгонит в долгий период мрачного настроения, писателя и журналиста заставит написать его великий роман.

Для Черчилля тегеранские встречи стали пугающим опытом. Он уделит им почти столько же места в своих мемуарах, что и последующей конференции в Ялте. Тегеранская конференция – подготовка, переговоры, обеды и ее последствия – главенствует в пятом томе его воспоминаний о Второй мировой войне, в котором он заявил, что считал встречу в Тегеране потрясающим успехом, по крайней мере, в военном отношении. Он написал: «Когда мы расстались в атмосфере дружбы и общности непосредственной задачи, лично я, оглядывая театр военных действий в целом, был вполне удовлетворен»[750]. Это оруэлловское предложение в современном смысле использования языка скорее для сокрытия, чем для прояснения смысла.

В действительности встреча в Тегеране крайне обеспокоила Черчилля. Он приехал туда с сильной болью в горле. Дальше все катилось по наклонной плоскости. После первого заседания его врач спросил, что случилось. «Случилось чертовски много всего», – буркнул Черчилль[751]. Рузвельт впервые начал вести себя так, как будто в их партнерстве ему принадлежит ведущая роль[752]. Именно в Иране Черчилль понял, что его мечте о доминировании в долгосрочном англо-американском союзе не суждено сбыться.

В мемуарах Черчилль раскрыл два момента, особенно его угнетавших. Во-первых, президент Рузвельт перестал встречаться с ним один на один[753], хотя со Сталиным виделся. Манерой держаться Сталин представлял полную противоположность Черчиллю. На официальных встречах тройки он выглядел совершенно спокойным, курил и удовлетворенно поигрывал толстым красным карандашом.

Во-вторых, на маленьком торжественном обеде[754] для троих переговорщиков и лишь семи других официальных лиц Сталин позволил себе макабрический юмор, подкинув мысль, что 50 тысяч немецких офицеров придется казнить по окончании войны. Черчилль с возмущением ответил: «Британский парламент и общественность никогда не потерпят массовой казни… Советам не следует заблуждаться на этот счет».

Сталин продолжил развивать тему массовой ликвидации немецкого генерального штаба. Черчилль снова возразил, что скорее застрелится, чем «запятнает честь, собственную и своей страны, подобным позором». Рузвельт, возможно, желая разрядить обстановку шуткой, пусть неудачной, предположил, в порядке компромисса, что казнить придется только 45 тысяч немецких офицеров.

В этот момент его сын Элиот Рузвельт, присоединившийся к обедающим без официального приглашения, поднялся со своего места за столом. Говорить ему было не по статусу, но он высказал мнение, причем ошеломляющее. Он отверг аргумент Черчилля и поддержал кровожадный план Сталина. По воспоминаниям Черчилля, испорченный, погрязший в скандалах молодой американец – во многом похожий на его собственного проблемного сына Рэндольфа – выразил убеждение, что американская армия поддержит эту идею. Молодой Рузвельт дважды был гостем Черчилля в Англии и, очевидно, к 1943 г. решил, что достаточно с ним сблизился, чтобы высказываться за столом великих.

Черчилль не мог больше этого терпеть. «Я встал и вышел из-за стола, пройдя в соседнюю комнату, где стояла полутьма», – вспоминал он. Элиот Рузвельт в своих посредственных мемуарах добавляет, что Черчилль, проходя мимо, сказал ему: «Понимаете ли вы, что говорите? Как вы осмеливаетесь говорить такое?»

В полутьме смежной комнаты кто-то подошел к Черчиллю сзади и взял его за плечи. Это Сталин, хозяин на этом ужине, пришел заверить премьер-министра, что «просто шутил»[755]. Черчилль, конечно, хорошо понимал, что для советского лидера массовые убийства не просто шутка. Шестью месяцами ранее премьер-министру сообщили, что весной 1940 г. Сталин почти наверняка приказал казнить 20 тысяч польских офицеров в Катынском лесу[756] под Смоленском[757]. Сознавать это было тем более мучительно, что ни Черчилль, ни Рузвельт не имели возможности обвинить Сталина в этом злодеянии – фактически оба во время войны подавляли попытки расследовать эту массовую бойню.

Черчиллю в тот вечер добавил переживаний факт, что днем он преподнес Сталину церемониальный меч во славу стойкости, проявленной русскими в прошлом году в Сталинграде, – по всей видимости, эта битва стала поворотным моментом войны. Этот подарок заставил романиста Ивлина Во, потрясенного союзом Запада с таким чудовищем, как Сталин, издевательски назвать свой цикл романов о Второй мировой трилогией «Меч почета» (Sword of Honour). В кратком содержании романа «Безоговорочная капитуляция» (Unconditional Surrender) он пишет о своем герое: «Он верит, что сама причина идти на войну была попрана союзом с русскими»[758].

В Тегеране Черчилль увидел упадок Британии. Он сознавал, что в мировой истории происходит поворот. Не все из его ближайших советников были столь проницательны. Сэр Александр Кадоган, находясь в Тегеране, записал в дневнике, что на него «эта конференция наводит скуку – делать нечего, теряю время»[759].

Черчилль покидал Тегеран в мрачном настроении, мучительно переживая утрату Британией мирового господства. После этой конференции в нем что-то изменилось. «Динамо-машина» образца 1940 г. превратился в 1944-м в увальня– все более забывчивого, менее красноречивого и часто смертельно усталого, чаще нуждающегося в дневном сне, а по утрам подолгу залеживающегося в постели. Однажды вечером, сидя у камина в своем загородном доме, он признался генералу Бруку, что и он, и Рузвельт уже не те, что прежде. «Он говорил, что по-прежнему всегда хорошо спит, хорошо ест и особенно хорошо пьет! Но уже не вскакивает с кровати, как раньше, и чувствует, что с большим удовольствием провел бы день в постели. Я никогда еще не слышал от него признаний, что он начинает сдавать»[760].

Черчилль представлял Тегеранскую конференцию в образах животных. Своей давней приятельнице Вайолет Бонэм Картер он сказал, что на встречах со Сталиным и Рузвельтом в иранской столице осознал, насколько незначительна его страна по сравнению с их странами: «С одной стороны, огромный русский медведь, протягивающий лапы, с другой – огромный американский слон, а между ними бедный маленький британский ослик – единственный, кто знает дорогу домой»[761].

Нередко и самого Черчилля воспринимали в образе животного. В начале войны его секретарь Колвилл отметил, что по утрам, принося Черчиллю донесения, он застает премьер-министра, розового, гладкого и дебелого, «в постели, точь-в-точь похожим на славную свинью, облаченную в шелковую пижаму»[762]. Леди Диана Купер полагала, что в комбинезонах на «молнии», которые Черчилль часто носил во время войны, «он выглядит как тот благонравный поросенок, что построил свой домик из камней»[763]. Его врач, наблюдавший, как он купается во Флориде в январе 1942 г., записал: «Уинстон, погрузившись до пояса, плескался в воде, как бегемот в болоте»[764].

* * *

Оруэлл следовал тем же путем. Тегеранская конференция станет основополагающей для понимания им своего времени, повлияв на оба его великих романа – «Скотный двор» и «1984». Первый является аллегорией настоящего, второй – изображением антиутопического будущего. Оба имеют определенные корни в том, что случилось в Тегеране: расчленение мира лидерами складывающихся сверхдержав[765]. Поэтому в «1984» мир состоит из трех тоталитарных сверхдержав: Океании, Остазии и Евразии. Англия в этом романе усохла до «Взлетной полосы I».

Когда конференция в Тегеране завершилась, Оруэлл наконец начал предпринимать шаги, которые сделают его великим писателем. В ноябре он ушел из отряда Территориальной самообороны – под предлогом плохого самочувствия, но и момент был для этого подходящий, поскольку стало ясно, что немецкое вторжении Британии уже не угрожает. Военная обстановка менялась, силы союзников готовились к высадке во Франции в следующем году. В то же время, Оруэлл уходит с Би-би-си[766], написав в вежливом заявлении об увольнении по собственному желанию: «Я чувствую, что если вернусь к своей обычной работе писателя и журналиста, то принесу больше пользы, чем сейчас». Это мнение окажется совершенно правильным. В следующие шесть лет он напишет два своих великих романа и некоторые из лучших статей на политические и культурные темы.

В это время он начнет вести рубрику «Как мне нравится» в Tribune, второстепенной еженедельной газете, социалистическая политика которой была ближе его взглядам, чем позиция The Observer Дэвида Астора. В первом материале для этой рубрики, опубликованном в декабре 1943 г., он решил иронически взглянуть на американских солдат: «Даже если держаться подальше от Пикадилли с ее агрессивными толпами пьяниц и проституток, трудно куда-либо пойти в Лондоне, не испытывая ощущения, что Британия теперь – оккупированная территория. Все сходятся на том, что единственные американские солдаты с приличными манерами – это негры»[767]. Что самое важное, он начал писать «Скотный двор».