Оруэлл в странах социалистического лагеря

Одним из факторов возвышения Оруэлла стало его влияние на интеллектуалов Восточной Европы и России, стремящихся понять и описать своих новых коммунистических правителей. «Даже те, кто знает Оруэлла только понаслышке, поражаются, что писатель, никогда не живший в России, сумел так глубоко понять ее жизнь», – восхищался польский поэт и дипломат Чеслав Милош в эссе 1953 г. «Порабощенный разум». Местами эта книга читается как пояснение к «1984». «Партия борется с любой тенденцией погрузиться в глубины человеческого существа, особенно в литературе и изобразительном искусстве, – замечает Милош. – Невыраженное не существует. Поэтому тот, кто запрещает людям исследовать глубины человеческой природы, разрушает в них стремление к этим изысканиям, и сами глубины понемногу становятся нереальными»[1094]. В результате, предупреждает он, «на Востоке отсутствует граница между человеком и обществом».

Намекая читателям на книгу Оруэлла, советский диссидент Андрей Амальрик озаглавил свою критику советской власти, изданную в 1970 г., «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?». В ней он верно предсказал, что «любое государство, вынужденное тратить так много энергии на физический и психологический контроль миллионов своих граждан, не может существовать вечно»[1095].

В 1980-х гг. звезда Оруэлла взошла так высоко, что в кругах интеллектуалов стали разгораться споры по вопросу о том, какой идеологический лагерь привлек бы его, если бы он дожил до старости. «Я уверен, что он был бы неоконсерватором, если бы жил сейчас», – предположил в 1983 г. крестный отец этого движения и один из столпов литературной критики Норман Подгорец[1096].

Он основывался на твердом убеждении, что главной темой Оруэлла был крах идей левой интеллигенции. Однако Подгорец приписывает объекту своего исследования собственные взгляды. Возможно, критика левых с новообретенных правых позиций была путеводной звездой Подгореца, но не Оруэлла. Тема, мощно звучащая во всем, что написал Оруэлл, от раннего романа «Дни в Бирме» до конца 1930-х гг. и дальше, через выдающиеся эссе, вплоть до «Скотного двора» и «1984», – это злоупотребление властью в современном мире, как левыми, так и правыми. В одних случаях раскрытие этой темы принимает форму исследования отношений господина и слуги в колониальной Бирме, в других – официантов и посудомоек в Париже времен Великой депрессии, но чаще всего, в его эссе и книгах после 1937 г., это отношения государства и индивидуума. Поэтому, например, польское профсоюзное движение в 1980-х гг. воспользовалось образом Оруэлла, выпустив почтовые марки с его изображением для своей негосударственной почтовой службы[1097]. (Вызывает удивление, что Подгорец закрыл глаза на оппозицию Оруэлла по вопросу создания Израиля. Сионист Тоско Файвел, друг Оруэлла, вспоминал, что для Оруэлла «евреи были белыми колонистами, как британцы в Индии или в Бирме, а арабы аналогом коренных бирманцев… Он был против еврейского национализма – против любого национализма»[1098]. Файвел, в свою очередь, не обращает внимания на очевидное противоречие: в своем творчестве Оруэлл был убежденным поборником английской сельской жизни, что доводило его до регионализма, если не национализма.)

Самым устойчивым элементом, на котором строится приятие Оруэлла консерваторами, является то, что современным левым никогда не было вполне комфортно с послевоенным Оруэллом. Это достойно сожаления. Те, кто верит в свободу слова, но в то же время скептически относится к нерегулируемому капитализму, должны отвести для него место в своих сердцах и умах и не позволять консерваторам заявлять на него единоличные права. Если группировка или некое крыло политических писателей цитирует какого-то автора, это еще не значит, что он с ним согласен. Интересующемуся политическими взглядами Оруэлла следовало бы помнить, что в ноябре 1945 г. он написал: «Я принадлежу к левым и должен работать в их рядах, несмотря на всю свою ненависть к русскому тоталитаризму»[1099]. Он был не из тех, кто, как он заметил по поводу другого писателя, позволил бы себе «пуститься в извращенный торизм из-за безумств прогрессивной, на данный момент, партии»[1100].

К слову, в конце 1960-х гг. Оруэлла, вероятно, шокировал бы некоторый нарциссизм хиппи и многие аспекты движения новых левых, насколько можно судить по его произведениям. «Гедонистические общества долго не живут», – написал он однажды[1101]. Вероятно, он критиковал бы 1960-е гг. не как консерватор, а с позиций своего аграрного сельского социализма. Он вполне мог бы одобрить некоторые другие аспекты 1960-х и 1970-х гг., скажем, движение «назад к земле» и другие формы неприятия корпоративного сельского хозяйства и поддержки производства органических продуктов питания мелкими фермерами. Он ведь сам отчасти практиковал возвращение к земле, пытаясь рыбачить и выращивать урожай в Шотландии, несмотря на слабое здоровье. С учетом его любви к природе и подозрительного отношения к крупным корпорациям, он, вероятно, озаботился бы проблемой глобального потепления.

* * *

Второй мощный импульс популярность Оруэлла получила через 34 года после его смерти, когда действительно наступил 1984 год. «1984» снова стал бестселлером: каждый день продавалось 50 тысяч экземпляров романа[1102]. Стив Джобс и Apple способствовали дальнейшему восхождению Оруэлла, показав в том же году во время трансляции матча за Суперкубок по американскому футболу резонансный рекламный ролик. Реклама компьютера Macintosh[1103] использовала образы из «1984»: фигура в духе Старшего Брата на огромном сером экране, разбиваемом молотом, который бросает молодая женщина в развевающихся одеждах. Показанный лишь один раз, ролик стал одним из самых знаменитых в истории рекламы.

Если бы Оруэллу удалось заставить свою разрушенную дыхательную систему дотянуть до 1984 г., когда ему исполнился бы 81 год, он, вероятно, продолжил бы свое путешествие в чуть самодовольный английский нонконформизм в форме замкнутой «жизни на земле», которую он пытался вести на острове Джура. Стивен Спендер, на сей раз в порядке исключения, понявший Оруэлла правильно, заметил: «Что он ценил, так это старое представление об Англии, опирающееся на английскую провинцию, где быть консерватором означает быть против происходящих изменений, особенно направленных в сторону неравенства. Он выступал против всего бездушного промышленного среднего класса, возвысившегося в XIX веке»[1104].

Имей Оруэлл возможность увидеть сегодняшний мир, он почти наверняка поддержал бы критику растущего имущественного неравенства в Соединенных Штатах, Британии, России и Китае. Судя по направлению мысли в «Скотном дворе», он, вероятно, не был бы удивлен тем, какой путь проделал современный Китай от образования КНР через «культурную революцию» к нынешнему нечестивому союзу Коммунистической партии и новых миллиардеров-олигархов. Остается лишь гадать, что написал бы Оруэлл, если бы смог провести год или два в сегодняшнем Китае.

* * *

Единственным серьезным ударом по растущей репутации Оруэлла стало раскрытие в два этапа, в 1998 и в 2003 гг., информации о том, что в конце жизни он составил для британского правительства список лиц, которых подозревал в принадлежности к коммунизму[1105]. Этот акт доносительства, совершенный с больничной койки в мае 1949 г., становится более понятным, если рассматривать его в контексте того времени[1106]. Оруэлл видел, как Советы сажают в тюрьму и казнят его друзей без суда в Испании, и имел некоторые основания бояться за собственную безопасность после публикации «Скотного двора», столкнувшейся, как я уже говорил, с некоторыми препятствиями стараниями Питера Смоллетта, британского чиновника, тайно работавшего на Советский Союз. Смоллетта завербовал Ким Филби, на тот момент еще не выявленный агент, активно участвующий в жизни Британии, уважаемый человек, как и другие советские агенты, например Гай Берджесс и сэр Энтони Блант. В сентябре 1949 г., когда Оруэлл лежал при смерти, Филби получил очень важный пост главы британской разведки в посольстве Британии в Вашингтоне.

Тем не менее факт остается фактом: ключевым моментом, по которому сходятся современные мыслители, как правые, так и левые, является то, что труды Оруэлла стали основой нашего понимания минувшего века, а также нас самих. Правые неоконсерваторы душат его в медвежьих объятиях, осыпая определениями вроде «называемый некоторыми самым значительным писателем XX века»[1107]. Левак Хитченс пошел еще дальше, заявив: «Двадцатый век принадлежит ему, писавшему о фашизме, коммунизме и империализме, и никакой другой писатель, творивший на английском языке, не может претендовать на ту же роль». В 2013 г. в The New Republic Оруэлла сравнили одновременно с Монтенем и Шекспиром и объявили «святым нашего века»[1108].