Глава 7 Война с Германией, попытки достучаться до Америки 1940–1941 гг.

8 августа 1940 г. Герман Геринг, командующий люфтваффе, военно-воздушными силами Германии, инструктировал подчиненных перед началом операции «Адлер»: «Вскоре вы прогоните с неба британскую авиацию. Хайль Гитлер!»[484] Британская разведка перехватила этот приказ, информацию передали Черчиллю.

Вступая в бои, командиры люфтваффе полагали, что авиационная кампания успешно завершится через две – четыре недели[485]. Сегодня это кажется самонадеянным, но тогда вполне укладывалось в череду недавних легких побед Германии в Польше, Голландии, Бельгии и Франции. Многим казалось, что Германию не остановить. В отправленной в Вашингтон телеграмме посол Кеннеди писал, что, по его мнению, если у Германии столько самолетов, сколько она заявляет, с Королевскими ВВС будет покончено, после чего поражение Британии выглядит «неизбежным»[486].

Воздушные бои кипели в небе над южной Англией в течение всего лета и начала осени 1940 г. Истребители люфтваффе перелетали Ла-Манш за шесть минут и вступали в воздушные бои в небе Южной Англии[487].

В эти месяцы Черчилль стал символической фигурой, объединявшей Англию. Оруэлл с восхищением наблюдал эту трансформацию. «Кто бы поверил семь лет назад, что у Уинстона Черчилля есть какое бы то ни было политическое будущее?» – записал он в августе в своем дневнике[488]. Когда британцы оказались перед реальной перспективой вторжения, даже те, кто годами чернил Черчилля, перешли на его сторону. Мало кто сделал больше для того, чтобы не допустить Черчилля в правительство в середине 1930-х гг., чем «Ти Джей» Джонс, политический советник премьер-министра Болдуина. Теперь и он увидел человека, которого так долго принижал, в новом свете. «Восхождение Уинстона на вершину… привело к громадной перемене, – написал он. – Наконец страна очнулась и трудится»[489]. Чуть позже он добавил: «Уинстон сейчас единственный оратор в Уайт-холле, слова которого способны достичь и тронуть каждого»[490].

Однако раскаивались не все. Джеффри Доусон, поддерживавший политику умиротворения редактор The Times, в том же 1940 г. писал доживавшему последние дни Невиллу Чемберлену: «Я всегда буду неисправимым сторонником того, что называется “мюнхенской политикой”»[491]. В тот же период Оруэлл поспорил с молодым пацифистом[492] в «Кафе Роял», традиционном месте встреч писателей и художников. Война закончится к Рождеству, уверял юнец: «Очевидно, что все идет к компромиссному миру». Когда Оруэлл заметил, что нацисты станут казнить писателей, таких как он сам, его оппонент, вдохновенный художник, ответил: «Что ж, очень жаль!»

* * *

Речи Черчилля этого периода остаются прекрасным чтением и сейчас, через 75 лет после их написания. Знать их необходимо, чтобы понимать этого человека и его роль в истории.

Его обращение к палате общин 20 августа 1940 г. памятно прежде всего ярким и точным признанием заслуг летчиков-истребителей Королевских ВВС. «Никогда на полях сражений человечества, – заявил Черчилль, – столь многие не были настолько многим обязаны столь немногим»[493]. Пилот «Спитфайра» Хью Дандес позже сказал: «По-моему, мы не сознавали, что творим историю, пока мистер Черчилль не произнес речь о “немногих”. Мы все тогда почувствовали гордость и осознали, какую важную играем роль, но до этого, мне кажется, мы и не задумывались об этом»[494].

Значительно менее запоминающейся частью той же речи была сводка Черчилля о ходе войны, оруэлловская по стилю благодаря сдержанности и немногословной точности описания неудач, случившихся в эти первые месяцы его руководства.

Немногим более четверти года прошло с тех пор, как новое правительство пришло к власти в нашей стране. С тех пор на нас обрушился град бедствий. Доверчивые голландцы покорены; их любимый и почитаемый народом монарх был вынужден бежать из страны; мирный город Роттердам превращен в место чудовищной и жестокой бойни, каких не было и в Тридцатилетнюю войну. Бельгия захвачена и разбита; наши собственные великолепные экспедиционные войска, призванные королем Леопольдом на свое спасение, отрезаны и едва не взяты в плен, от которого они спаслись, кажется, чудом, потеряв все снаряжение; наш союзник, Франция, выбыл; Италия против нас; вся Франция во власти врага, все ее арсеналы и огромные запасы оружия и военного имущества используются или могут быть использованы врагом; в Виши создано марионеточное правительство, которое в любой момент может быть принуждено стать нашим врагом; все западное морское побережье Европы от Нордкапа до испанской границы находится в руках Германии; все порты, все аэродромы на этом громадном фронте могут быть использованы против нас как потенциальные плацдармы для вторжения[495].

Две ночи спустя центральный Лондон впервые подвергся бомбардировке. Каталог бедствий, составленный Черчиллем, подводит к очень болезненному моменту – возможности высадки немцев в Англии. Обсуждение этой возможности было не просто способом подхлестнуть людей. В это время Черчилль вполне серьезно размышлял об этой перспективе. Среди вопросов, которые ему пришлось решать, был вопрос о возможной роли британской полиции на территориях страны, оккупированных Германией. Должны ли полицейские вести борьбу с врагом или обеспечивать общественный порядок? Если второе, следует ли им заранее дать приказ сотрудничать с немцами с этой целью? Это был непростой вопрос. «Если они окажутся на территории, фактически оккупированной врагом, – распорядился Черчилль, – то должны сдаться и подчиниться вместе с остальными жителями, но не должны оказывать врагу никакой помощи ни в поддержании порядка и ни в чем другом»[496].

Страх перед вторжением достиг максимума, когда в конце лета британский самолет-разведчик засек, что немцы спешно накапливают десантные баржи в голландских, бельгийских и французских портах. 7 сентября 1940 г. в 20:07 британское верховное командование передало сигнал «Кромвель»[497], кодовое слово, означающее, что высадка немцев на английскую землю неизбежна. Романист Ивлин Во, служивший в то время в Королевском ВМФ в Африке, в письме жене советовал в случае высадки немцев дождаться благоприятного момента и уезжать в Квебек, где он впоследствии постарается найти ее. Джорджу Пеллету, члену подготовленной британской диверсионной группы, сказали, что после высадки захватчиков ожидаемая продолжительность его жизни составит семь дней[498].

Однако немцы выбрали другую тактику. Когда их попытка уничтожить противовоздушную оборону Британии не удалась, командование люфтваффе отдало приказ просто бомбить страну – главным образом Лондон, и особенно его восточную часть, где возле портовых доков и фабрик жили бедняки и рабочие. Геринг предполагал, что горящий Лондон лишит англичан воли к борьбе.

В ту же ночь, когда был передан сигнал «Кромвель», начался так называемый «Блиц»[499]: 438 бомбардировщиков[500] и 617 истребителей люфтваффе атаковали Лондон. Двигаясь в сторону Англии в тот день, они образовали в небе прямоугольник шириной 32 км и глубиной 64 км.

По мнению некоторых наблюдателей, новый подход должен был сработать. В первую ночь «Блица» Джозеф Кеннеди, идя с другом по Пикадилли, сказал ему: «Ставлю пять против одного на любую сумму, что Гитлер через две недели будет в Букингемском дворце»[501]. В Госдепартамент он передал, что Британии пора признать поражение[502].

Действительно, в сиренах воздушной тревоги, в вое падающих бомб, в дыму, пламени и смерти, которые они оставляли на земле, «возникало чувство неминуемого апокалипсиса»[503], подытожил британский историк и романист Питер Акройд. Поэтесса Эдит Ситуэлл передала ощущения от этого момента в стихотворении:

Падает Дождь –

Темный, как этот мир, черный, как слепота, –

Тысяча девятьсот сороковой

Гвоздь для Креста[504].

По сообщению лондонского пожарного, горело так сильно, что «от жара пузырилась автомобильная краска»: «Лица людей покрывались волдырями… Жжет глаза, жжет в носу. Подбородок у меня был сильно обожжен, весь в волдырях. Когда крыши рухнули, искры ударили из окон, словно вздутые гигантскими мехами»[505].

На следующий день, 8 сентября, Черчилль посетил больше всего пострадавшую часть города, бедный и перенаселенный лондонский Ист-Энд, где все еще горели разбомбленные здания. Он разрыдался у бомбоубежища, накрытого прямым попаданием. Глядя на него, старуха сказала: «Видите, ему, правда, не все равно, он плачет»[506].