«Калиф на час» МАКС БАДЕНСКИЙ (1867–1929)
К креслу канцлера
Принц Максимилиан Александр Фридрих Вильгельм Баденский родился 10 июля 1867 г. в Баден-Бадене и был единственным сыном принца Вильгельма Баденского, старший брат которого Фридрих 55 лет занимал трон Великого герцогства Баден. После изучения права в Гейдельберге и Фрейбурге он стал, как и его отец, кавалерийским офицером в Лейпциге. С 1907 г. принц Макс являлся президентом Первой баденской палаты, но военную службу оставил в чине генерала только в 1911 г. Так как его двоюродный брат Фридрих, вступивший на баденский трон в 1907 г., детей не имел, то престолонаследником стал Макс.
Во время Первой мировой войны он работал в ведомстве по попечению заключенных. В начале 1918 г. Макс Баденский выступал как политический представитель либерального крыла немецкой буржуазии. В марте 1918 г. он передал рейхсканцлеру Гертлингу меморандум об «этическом империализме», который выражал взгляды главных представителей этого течения о достижении выгодного для Германии мира и преследовал цель оказать влияние на официальную политику. Макс Баденский в принципе был единодушен с целями экспансионистов. Однако он более реально смотрел на положение дел и поэтому рекомендовал более тонкие методы, например улучшить внутреннее положение Германии заявлением о независимости Бельгии, но сохранить там немецкое влияние. Эта концепция и его международные связи (он женился в 1900 г. на принцессе Марии Луизе, дочери герцога Камберлендского) привели во время острого кризиса к назначению принца 3 октября 1918 г. рейхсканцлером и прусским премьер-министром.
![](https://storage.yandexcloud.net/wr4img/460164_i_013.png)
Макс Баденский
Обстоятельства назначения принца канцлером были таковы. 30 сентября Гинденбург выехал с кайзером в Берлин, где в лихорадочной спешке подыскивали такого рейхсканцлера, который от имени правительства согласился бы послать просьбу о перемирии. Наиболее перспективным для этого был именно Макс Баденский — его кандидатуру одобряли все буржуазные партии и социал-демократы. К тому же за границей его считали англофилом и противником крайне воинственных кругов. Макс Баденский имел наготове и правительственную программу. У нее был лишь один недостаток: она устарела, поскольку предусматривала не «предложение мира, а, скорее, самое определенное провозглашение военных целей, которые могут содержать крупные уступки врагам». Когда же Верховное командование оказало на принца давление, передав по телеграфу, что армия не может долго ждать, а кайзер поставил его на место словами: «Ты прибыл сюда не для того, чтобы чинить трудности Верховному командованию», — Макс Баденский попросил Гинденбурга письменно засвидетельствовать, что Верховное командование считает промедление с нотой о предложении перемирия роковым.
В ответ на это Гинденбург в ночь на 3 октября подписал подготовленный вместе с Людендорфом текст, в котором они настаивали на «немедленном обращении к противнику с предложением о мире», ибо, «как подсказывает здравый смысл, нет никакой перспективы заключить с врагом мир на наших условиях». Вместе с тем, чтобы оправдаться перед лицом истории, оба генерала попытались представить дело так, будто поражение пока не является свершившимся фактом и они просто хотели прекратить (пусть даже временно) военные действия из гуманных соображений. «Германская армия, — писали они, — все еще стоит плечом к плечу и победоносно отбивает все атаки. Но положение с каждым днем обостряется… В этих условиях необходимо прекратить борьбу, чтобы уберечь немецкий народ и его союзников от бесцельных жертв. Каждый упущенный день стоит жизни тысячам храбрых солдат».
Макс Баденский отошел от своей первоначальной программы, согласился с этим письмом, принял пост канцлера и направил президенту США Вильсону послание с просьбой о заключении перемирия. Хотя Пайер и остался в кабинете принца Макса в качестве вице-канцлера, центральной фигурой в правительстве стал правый социал-демократ Филипп Шейдеман.
После образования нового кабинета, отправки ноты с просьбой о перемирии и объявления о предстоящих изменениях конституции Людендорф вновь обрел свой прежний оптимизм. Он пытался создать впечатление, будто не Верховное командование, а парламентское правительство, состоящее из либеральных политиков и социал-демократов, заинтересовано в окончании войны любой ценой. Чтобы снять позор с Верховного командования и себя лично за ожидаемые тяжелые условия перемирия и мира, он изображал дело так, будто обращение с предложением перемирия не было срочным и войну можно было бы продолжать и даже надеяться на ее лучшее завершение в следующем году. Людендорф все время повторял: «…пусть те, кому мы главным образом обязаны тем, что дело зашло так далеко, теперь расхлебывают кашу, которую они заварили». Одновременно он заявил, что не боится никакого прорыва немецкого фронта, что при помощи умелой внутренней политики можно в течение нескольких недель прекрасно выйти из положения и правительство совершит ошибку, если капитулирует, не решившись на крайнее напряжение всех сил.
Кризис и начало революции
26 октября 1918 г. заболевший гриппом Макс Баденский, лежа в постели, совещался с вице-канцлером Пайером, министром иностранных дел Зольфом и министром финансов графом Рёдерном. «Вдруг, — писал он в воспоминаниях, — в мою комнату ворвался крайне возбужденный офицер: „Генерал Людендорф смещен“. — „А Гинденбург?“ — „Этот остается“. Господа вскочили: „Слава Богу!“»
Облегченно вздохнули не только три министра, но и все те, для кого личность Гинденбурга служила ширмой. По единодушному настоянию командующих фронтами преемником Людендорфа стал генерал Вильгельм Грёнер. Позже он писал, что, хотя фельдмаршал не был никаким полководцем и не имел ни малейшей жилки государственного деятеля, сам он «сознательно распространял славу старого Гинденбурга из политических соображений».
Если Людендорф служил прототипом ярого германского милитариста, одержимого манией победы, то Грёнер представлял тех военных, которые осознавали ограниченные возможности Германии и потому считали целесообразным частично отказаться от кое-каких целей и проводить более гибкую политику. Поэтому Грёнер уже в 1915 г. выступил против магнатов тяжелой промышленности и пангерманцев, упорно не желавших считаться ни с какими реальностями. Особенно хорошо осознал он тогда, со своей точки зрения, важную функцию социал-демократии, имевшей влияние на массы.
Когда началась революция, Грёнер счел необходимым, чтобы Верховное командование заключило союз с социал-демократией большинства. Совместные действия с людьми, которых реакция поносила, обзывая «красными», и которые сами называли себя «рабочими вождями», в конце концов создали Грёнеру репутацию демократа.
7 ноября он провел совещание с правыми социал-демократическими и профсоюзными лидерами Эбертом, Зюдекумом, Давидом, Легином. И хотя обсуждался вопрос об отречении кайзера, в действительности речь шла уже не о судьбе монархии, а о методах совместной борьбы против революции. Теперь, когда правительство было готово прикрыть своим именем соглашение о перемирии, Верховное командование собиралось вернуть себе ту руководящую политическую роль, которую оно в конце сентября — начале октября временно уступило гражданскому имперскому руководству. Поэтому Грёнер счел полезным в вопросе об отречении кайзера наглядно показать Эберту и его соратникам, что воля Верховного командования, как и прежде, остается высшим законом.
Пока Грёнер и лидеры СДПГ вели дискуссию об отречении кайзера, в комнату вбежал Шейдеман с криком: «Отречение — больше не предмет дискуссии, революция идет. Кильские матросы захватили в свои руки государственную власть также в Гамбурге и Ганновере. Господа, теперь не время дискутировать, теперь надо действовать! Мы не знаем, будем ли завтра еще сидеть на этих стульях».
Грёнер знал Шейдемана как искусного в тактике политика и явно подозревал, что его эффектное появление было инсценировано с целью ошеломить партнера. И все же он предпочел ориентироваться на рейхсканцлера Макса Баденского, поскольку считал, что тот как прусский генерал скорее подчинится Верховному командованию.
Возвратившись в ставку, Грёнер в телеграмме дал канцлеру рекомендации к действию. В ней говорилось, что «всей Германии грозит опасность насилия со стороны большевизма. Необходимы помощь и сплочение всех выступающих за порядок частей населения. С внешним врагом идут переговоры. Следует объединить теперь все национальные силы для обеспечения правопорядка». Далее Гинденбург и Грёнер пообещали как можно скорее перебросить с фронта в Германию все находящиеся в их распоряжении свободные войска. Рано утром 8 ноября, когда этот документ представили Максу Баденскому, часы его пребывания на посту рейхсканцлера были уже сочтены. Революция охватила все порты Северного моря, индустриальные центры Рура, среднегерманские промышленные города Магдебург, Галле, Лейпциг, Хемниц, Франкфурт-на-Майне и Кобленц, Нюрнберг и Аугсбург.
Находившийся в Берлине Макс Баденский понял, что революция не минует столицу и что при помощи только армии с ней не справиться. Когда 8 ноября Эберт, сказав, что ненавидит социальную революцию, «как смертный грех», предложил Максу Баденскому союз, тот решил согласиться на остававшееся неизменным требование Эберта — отречение кайзера. «Я верил, — признал Макс Баденский в мемуарах, — что заключил не только договор как временную меру на несколько дней, а союз, за которым стояла совместная решимость спасти страну от переворота».
Грёнер, узнав одновременно о требовании Макса Баденского об отречении кайзера и о последних событиях, отказался от мысли о подавлении революции вооруженной силой. Однако для того чтобы и в дальнейшем обеспечить командованию роль руководящего центра, он решил сам сорвать кайзеровский план военного похода против тыла, а также не предоставлять инициативу разработки нового плана борьбы с революцией Эберту и Шейдеману. Поэтому он распорядился вызвать 8 ноября вечером в Спа несколько десятков командиров тех полков групп, которые предназначались кайзером для введения в Германию, чтобы Вильгельм II услышал от них самих, что армия против революции не выступит. Одновременно он предупредил Гин-денбурга, что завтра фельдмаршалу придется потребовать отречения императора. А в том, что совет отказаться от трона может быть дан императору только самым высшим по чину офицером, т. е. фельдмаршалом, были единодушно убеждены и Макс Баденский, и Грёнер, и другие. Когда Вильгельм не последовал совету, Макс Баденский 9 ноября объявил о своей отставке и передал пост рейхсканцлера Эберту. С тех пор принц жил в своем замке Салем близ Констанца.
Макс Баденский, последний рейхсканцлер Вильгельма II, не был политиком. Он оказался утопистом с его верой в третий путь, в либеральную альтернативу между консервативно-монархическим государством и современной партийно-парламентарной демократией, на вершине которой может стоять, как в Англии, наследный монарх. Но не шло и речи о принципиальном изменении системы.
Либеральное чиновничье государство являлось образцом для принца. То, что эта система могла бы стать «стальным панцирем», который породил бы новое угнетение и мог бы привести к катастрофе, — эта мысль Макса Вебера была совершенно чужда последнему имперскому канцлеру. В созданном на рациональных принципах монархическом чиновничьем государстве современное государство нашло для него свою истинную форму.
Когда принц Макс умер в Констанце 6 ноября 1929 г., через 11 лет после своего ухода, тогда уже начался смертельный кризис партийно-политической демократии в Германии. Пошли бы дела как-то иначе, если бы он решился вопреки своим убеждениям стать одним из ее отцов-основателей, определенно сказать нельзя.
Литература
Matthias Е., Morsey R. (Bearb.). Die Regierung des Prinzen Max von Baden. D?sseldorf, 1962.
Sauer W. Das Scheitern der parlamentarischen Monarchie // Eberhard Kolb (Hrsg.). Vom Kaiserreich zur Weimarer Republik. K?ln, 1972.
Prinz Max von Baden: Erinnerungen und Dokumente. Berlin; Leipzig, 1927.