ГЛАВА 8. ЗИМА В КЕМИ, 1918 г.
Выпал первый снег, за ним ударили морозы, и передвигаться по рекам стало невозможно. Однако к этому времени мы уже создали достаточно запасов, чтобы гарнизон и население Карелии не испытывали трудностей до того, как лед достаточно окрепнет и сможет выдержать вес транспорта. Солнце появлялось на короткое время, почти не поднимаясь над горизонтом, но сумерки продолжались достаточно долго, а когда небо было чистым, звезды светили так ярко, что были видны объекты на расстоянии до 200 ярдов. В морозные ночи северное сияние давало достаточно света, чтобы увеличить эту видимость вдвое.
Северное сияние обычно предшествовало южному ветру. В нем свет принимал самые удивительные формы: от точного повторения поисковых прожекторов военного флота до мерцающих разноцветных огоньков на сцене во время постановки рождественской пантонимы, только вместо замкнутого пространства сценой являлось все небо.
Незадолго до Нового года нам посчастливилось наблюдать особенно изумительное северное сияние, когда весь небосвод превратился в огромный мерцающий купол света, по которому от зенита во все стороны к темной линии горизонта стремились сверкающие золотые искры. Едва заметное свечение, отражавшееся от покрытой снегом земли, нисколько не уменьшало грандиозную красоту зрелища, от которого захватывало дыхание и которое длилось в течение нескольких часов.
Мне казалось, что у карелов должно иметься какое-либо сверхъестественное объяснение этому электрическому явлению, но в ответ на мой вопрос они всего лишь сказали, что скоро с юга придет вьюга. На морских пехотинцев это произвело большее впечатление. Они благоговейно молчали, лишь изредка восклицая: «Ничего себе!»
С приходом зимы я столкнулся с другим арктическим явлением, неизвестным в наших широтах. «Дед Мороз щелкает пальцами» — эта фраза ни о чем мне не говорила, когда я был ребенком, однако на севере России у детей, должно быть, совершенно иное представление о выходках Деда Мороза. Его суставы едва ли могли произвести такие звуки, какие мне довелось услышать однажды ночью в Кеми! Чуть позже полуночи, когда заснеженный пейзаж засверкал бриллиантами и арктическая луна сияла так ярко, что любой предмет был виден на расстоянии многих миль, я шел пешком со станции в Кемь. Пятидесятиградусный мороз <—45 по Цельсию — Примеч. перев.> — загнал всех жителей в дома, и царила такая тишина, что было слышно, как кровь бежит по венам. Проходя через старое кладбище с десятками деревянных памятников — это был самый прямой маршрут, — я неожиданно вздрогнул от раздавшегося слева звука, похожего на пистолетный выстрел. Я тут же спрятался. Однако немного поразмыслив и оглядевшись, я с облегчением понял, что звук был вызван треснувшим и упавшим деревянным крестом, не выдержавшим ударов непогоды. Я посмеялся над своей минутной тревогой еще и потому, что вспомнил: ни один русский не осмелится пройти через кладбище в подобную ночь, как, впрочем, и в любую другую.
Добравшись до окрестностей города, я сделал лишь пару шагов по «тротуару», как под моим весом треснула доска. Это послужило сигналом для начала необычного представления. Я замер, с тревогой ожидая, что старая деревянная церковь вот-вот развалится на моих глазах — так сильно она трещала и грохотала. Мне было слышно, как рушится деревянный мост через реку, хотя зрительно с ним ничего не происходило. В театре, стоявшем на острове, казалось, стреляли из десятка невидимых пулеметов. Каждый дом, крыша и сарай в городе вносили свой вклад в пугающий и почти оглушающий грохот.
Пораженный, я стоял в дверном проеме, ожидая, что все жители сейчас ринутся вон из своих домов, но они так ничего и не услышали, а если и услышали, то не обратили внимания на эту шутку природы, так как ничто вокруг не шелохнулось.
Примерно через десять минут от всего этого шума остались лишь отдельные звуки, потом прекратились и они, и на заколдованный город опустилась еще более пугающая тишина.
Позже мне объяснили этот любопытный случай. Все оказалось просто: весь этот шум был вызван влиянием сильных морозов на влагу внутри дерева, когда любая слабая вибрация могла привести к результату, который мне довелось наблюдать.
К рождеству 1918 г. зима окончательно установилась, и мы смогли организовать почтовое и транспортное сообщение по льду реки <Кемь>. В Юшкозере Хитона, по-видимому, вполне устраивало его карельское подразделение и количество припасов на складе. Его радиостанция позволяла ему получать новости из разных источников и каждый день вместе с регулярными сводками отправлять нам просьбы о книгах и табаке. Гарнизонный взвод Карельского полка отвечал за охрану станции, моста и железной дороги, а после того, как все признали абсолютную порядочность карелов, им также доверили охранять вагоны, которыми нам доставлялись припасы. На Поповом Острове разместился строительный взвод, и еще довольно много квалифицированных карелов было нанято для изготовления тележных колес и «дуг»[35] — высоких деревянных арок, закрепляемых над шеей животного, которые использовались для того, чтобы удерживать оглобли саней и телег. В них на севере ощущался большой недостаток. Эти же люди строили ездовые сани, которые были примерно девяти футов длиной, четырех футов шириной и около тридцати дюймов высотой в центральной части. Сверху сани примерно на треть длины были покрыты брезентом. По своему устройству они напоминали дощатый плоскодонный ялик с приподнятым носом, чтобы защищать пассажиров от плотного снега, летящего из-под копыт лошади. Деревянным полозьям отдавалось предпочтение перед железными, и благодаря тому, что они были прекрасно отполированы, одна лошадь могла с легкостью тянуть очень тяжелый груз по смерзшемуся снегу.
Григорий, старший карельский офицер, назначил в качестве извозчика для моих легких саней рыжебородого гиганта, чье имя было таким же огромным, как и он сам. Для удобства мы сократили его до Микки. Он принял это обращение с широкой ухмылкой, которая, казалось, была неотъемлемой частью его жизни. С собой он привел гнедую лошадку, которую представил нам Мышкой[36], то есть маленькой мышью. Позже мы обнаружили, что это животное ростом лишь чуть выше четырнадцати ладоней[37] было самым быстрым ездовым пони в округе; у этой лошадки было львиное сердце, и поездка за пятьдесят верст была лишь разминкой для ее невероятно проворных ног. Мне всегда было приятно ехать в санях и слушать, как Микки разговаривает со своим другом. Однажды я спросил его, что случится, если он ударит Мышку хлыстом или палкой. Он перестал улыбаться, его глаза удивленно расширились, и, покачивая головой, он торжественно сказал: «Бедняжка умрет от разрыва сердца».
Среди всевозможного снаряжения, присланного нам Военным министерством, оказались и лыжи швейцарского образца. Впрочем, карелы предпочитали использовать свои собственные, которые были на шестнадцать дюймов длиннее и на два дюйма уже; единственными креплениями на них были два ремня: один для носка обуви, второй закреплялся на лодыжке. Мы постоянно практиковались в езде на лыжах, пока не научились сохранять вертикальное положение и передвигаться более-менее успешно, однако так и не смогли сравняться в мастерстве с карелами, которые катались на лыжах с самого раннего детства.
<Ииво> Ахава, офицер разведчиков, время от времени демонстрировал свое блестящее умение кататься на лыжах. Он прыгал с утеса высотой 200 футов, едва касаясь уступов лыжами, все это без каких-либо пауз и совершенно не теряя равновесия, и тут же — проходило гораздо меньше времени, чем нужно, чтобы описать это — проносился, словно ласточка, над замерзшей рекой. В другой раз он выбирал быстрого северного оленя, который, как говорили, мог бежать со скоростью сорок миль в час. Он набрасывал на него сбрую из каната или веревки, закреплял ее на шее животного и, пропустив под туловищем оленя, привязывал к своему запястью. К основанию рогов привязывался поводок, который наездник крепко сжимал в правой руке, в то время как в левой он держал хлыст. Даже на максимальной скорости он легко справлялся с самыми отчаянными попытками оленя освободиться и контролировал каждое движение — мог в любой момент повернуть направо или налево, а на полную остановку ему требовалось всего лишь несколько футов.
Ахава, очевидно, в полной мере пользовался возможностью кататься на лыжах, для чего в Карелии имелись все условия: снег лежал здесь в течение шести месяцев из двенадцати. В деревнях обычным зрелищем были дети, младшим из которых было года четыре, слетающие с горок на бочарных клепках или просто на ровных досках, прикрепленных к ногам на манер импровизированных лыж.
Суровый климат и отсутствие солнечного света позволяли отдыхать и заниматься спортом на открытом воздухе лишь несколько часов в неделю, но гостеприимные русские предлагали многочисленные и разнообразные возможности провести свободное время. Среди них был неизбежный обед, продолжавшийся с трех до семи или восьми часов. Обычно он состоял из закусок[38], обычно от двенадцати до сорока видов, всегда превосходного супа, различных рыбных блюд, оленины, которую также готовили по-разному; иногда подавались и другие виды мяса, в том числе кабанина и медвежатина. По счастью, смена блюд происходила без спешки, и у нас оставалось много времени на то, чтобы поговорить или выкурить сигарету. В качестве аперитива подавалась водка. Часто она оказывалась единственным алкогольным напитком, так как было трудно достать вино, но, поскольку водка изготавливалась из чистого спирта и разбавлялась градусов до тридцати, да к тому же мы пили ее с осторожностью из ликерных рюмок, за последствия нам не приходилось испытывать ни чувства смущения, ни какого-либо другого — она лишь стимулировала общение.
![](https://storage.yandexcloud.net/wr4img/385523_i_005.jpg)
Британцы, играющие в футбол на льду р. Кемь, 1919 г.
Помимо этого, почти каждую неделю кемский почтмейстер ставил новые пьесы, в которых играли сам он и некоторые из чиновников его несоразмерно большой конторы — на местной почте работало примерно тридцать пять человек, которым приходилось справляться с полудюжиной писем и парой телеграмм, составлявших нашу обычную недельную почту. Это создавало идеальную обстановку для репетиций.
Как правило, ставились трагедии, перенасыщенные тем, что мы называем «сырыми» диалогами: по большей части они состояли из рыданий. Главный герой не отличался разнообразием — он был неизменно слеплен по образу и подобию мрачного принца Датского, только без соответствующих подвигов. Актеры сидели на деревянных стульях, а главный герой — на мягком кресле, и все они говорили, говорили, говорили! Сцены сменялись л ишь тогда, когда на место одних актеров приходили другие — очевидно, первые к этому времени были уже не в состоянии говорить. Трагедия становилась интенсивней, когда главный герой бывал простужен и при этом забывал взять с собой носовой платок. Развитие сюжета не обходилось без прогрессирующего безумия, и к концу пьесы, длившейся около пяти часов, герой до того утрачивал над собой контроль, что убивал, обычно с помощью яда, всех остальных персонажей. В финале он, как правило, кончал жизнь самоубийством. В течение всего этого времени мы бывали вынуждены сидеть в одной позе на виндзорских стульях, поэтому полностью одобряли авторский финал, хотя, по нашему мнению, пьеса только выиграла бы, если бы вместо первого акта был сыгран сразу последний.
Вежливая просьба поставить что-либо более легкое привела к увлекательнейшим размышлениям о нравах английского дворянства. Наш плодотворный драматург постарался угодить нам, написав комедию, в которой он, по обыкновению, сыграл главную роль — на сей раз «английского лорда». Он интерпретировал эту роль чрезвычайно оригинально. В течение всей пьесы он сидел глубоко в кресле, блистая афоризмами, и в то же время с очень благородным видом ковырялся в носу, внимательно изучал плоды своего труда, и потом невозмутимо стряхивал воображаемый предмет на пол, словно любитель нюхательного табака, только что доставший щепотку из своей коробочки. Комедия имела оглушительный успех.
Большое удовольствие доставляли нам концерты. В Кеми оказалось довольно много профессиональных музыкантов, в том числе несколько певцов с превосходными голосами, и они всегда были готовы предложить свои услуги человеку, проявлявшему щедрость. Музыкальные вечера обычно заканчивались танцами, которые сопровождали любое культурное мероприятие. Танцы являлись чрезвычайно популярной формой развлечения во всех слоях местного общества, особенно деревенские, и хотя они часто исполнялись скорее энергично, чем грациозно, танцующие оставались неизменно довольны.
Вряд ли можно было ожидать, что эти культурные мероприятия останутся в стороне от интриг: они предоставляли слишком много возможностей, чтобы претворить намерения наших противников в жизнь. В основу одного весьма оригинального плана, который привел бы как минимум к моей отставке, был положен бал-маскарад. Средства для его выполнения не отличались новизной. Предполагалось участие прекрасной соблазнительницы в маске: она должна была завлечь меня в компрометирующую ситуацию, в которой меня «обнаружил» бы ее муж, сопровождаемый двумя свидетелями, причем одним из них был бы британец. Должен был разгореться скандал, что неминуемо привело бы к докладной нашему главнокомандующему.
Для постановки был должным образом подготовлен сценарий и реквизит: маленькая уединенная комната с ковром, диваном и столиком, на котором стояло три бутылки (две из них пустые) и два бокала. У затененной лампы рядом с диваном был удобный выключатель, две люстры срабатывали от таких же выключателей, находившихся рядом с дверью, и с их помощью леди должна была выключить весь свет, когда настало бы время вести жертву на убой.
Мы были заранее осведомлены об этих планах и не могли не принять в них участия. В день бала доктор Мьюир, лейтенант Менде, лейтенант Смит, прибывший к нам в качестве пулеметчика, Николай, Григорий и я посовещались, чтобы как следует подготовиться к своим ролям. В результате мы решили надеть абсолютно одинаковые костюмы из коричневых халатов, позаимствованных в госпитале, а также наших накидок с капюшонами для защиты от ветра и затемненных очков. Эта маскировка скрывала наши лица и руки. Между нами была небольшая разница в росте, которую мы также постарались по возможности скрыть: на ногах самого высокого из нас были только тапочки, также позаимствованные в госпитале, а остальные надели тапочки поверх ботинок на высокой подошве, и в довершение к этому под подошвами все пропустили завязки, которыми крепились накидки для защиты от ветра.
Когда наши хозяева, они же заговорщики, увидели шесть одинаково одетых фигур, заходящих в прихожую, они были озадачены и тут же начали спешно и оживленно совещаться. После этого один из них повел себя весьма необычно: он настоял на том, чтобы очень тепло приветствовать каждого из нас рукопожатием, причем так цеплялся за руки, словно был членом секретного братства и ожидал получить некий тайный знак. Я внезапно понял, что они пытались определить меня с помощью среднего пальца моей правой руки, который не сгибался после одного происшествия на футбольном поле. Лишь один из русских знал об этом, и сейчас он решил на практике применить свои знания.
Вскоре очередь дошла до меня, и мои подозрения подтвердились, когда хозяин начал искать и нашел мой палец. Торжествуя, он удерживал меня, пока не приблизились двое его друзей, но мне удалось не пустить их к себе за спину до подхода моих спутников. Однако они все-таки пометили меня, и при первой же удобной возможности доктор шепнул мне, что на моем плече остался отпечаток ладони, сделанный с помощью муки или пудры. Я попросил его передать Менде и Григорию, чтобы они присоединились ко мне в туалете. Они при шли, и, пока Менде присматривал за дверью, я поменялся костюмами с Григорием и проинструктировал его, что делать дальше. После этого мы с Менде пробежали две мили, чтобы вернуться в наш штаб, и гам быстро переоделись.
Времени на подготовку у нас было немного: вскоре раздался телефонный звонок. На проводе был наш русский хозяин, желавший поговорить со мной. Менде ответил, что я уже ушел спать и что утро будет более уместным временем для делового разговора. От этого он пришел в крайнее волнение и захотел услышать мой голос. Я вежливо спросил, чем могу быть ему любезен. У заговорщиков не было времени, чтобы придумать правдоподобный повод, и, после недолгих сомнений, они сказали, что хотели бы видеть меня прямо сейчас. Через полчаса доложили о приходе взволнованного джентльмена. Его оправдания звучали красиво. Он якобы подслушал о заговоре, в результате которого на бале меня должны были застрелить, отсюда его нетерпение увидеть меня во плоти и поговорить со мной. Его руки тряслись, и во время своей речи он часто вытирал с лица пот. Я поблагодарил его за беспокойство и верность, предложил ему выпивку и отправил домой.
После возвращения наши товарищи позабавили нас рассказами о конфузе, который произошел на балу. Заговор развивался по плану, так как Николай быстро одел двух карелов в такие же наряды, чтобы число «людей в капюшонах» не уменьшилось и наше отсутствие не было бы обнаружено. Григорию не потребовались слова, чтобы выразить свое восхищение леди в маске и послушно последовать за ней в ловушку. Здесь его внимание было полностью поглощено столь уместно оставленной бутылкой. Когда пришел момент истины, в комнату ворвался разгневанный муж в сопровождении стольких друзей, сколько поместилось в коридор; за их спинами стояли все наши товарищи. Леди дала полную волю своим эмоциям, и Григорию пришлось удерживать ее, чтобы она не убежала, когда обнаружила, что осталась наедине не с тем человеком. Ее муж бросился вперед и ударил Григория, которой тут же предложил ему стреляться на револьверах, не сходя с места. Муж пережил несколько очень неприятных минут, пытаясь избежать подобного развития событий, так как он с огромным уважением относился к храбрости карелов и их навыкам обращения с оружием и не строил иллюзий по поводу собственных способностей. Леди весьма язвительно комментировала эту ситуацию; к тому же его осыпали откровенными и несдержанными упреками собственные товарищи, в результате чего заговор был полностью раскрыт. В конце концов, пытаясь оправдать себя, он и позвонил мне, однако мое присутствие на другом конце провода оказалось последней каплей.
Старый деревянный театр был свидетелем многих драм помимо тех, что предназначались для развлечения, в основном из-за того, что он являлся центром общественной жизни в Кеми и, как следствие, в мирное время в нем располагались штаб-квартиры различных организаций. Сейчас он стал базой Карельского полка, командиром которой был назначен недавно прибывший британский офицер, майор Гаррисон из Уэст-Йоркширского полка. У него было мало времени для адаптации к ситуации на севере России, поэтому Григорий старался проводить с ним как можно больше времени, чтобы предохранить его от ошибок.
Однажды ранним утром в нашей штаб-квартире раздался настойчивый телефонный звонок, на который ответил Менде. Звонил Григорий, находившийся на верхнем этаже театра. Он попросил меня как можно быстрее приехать, сказав, что вот-вот взбунтуются солдаты Новой мурманской армии.
Когда мы в спешке оделись, у дверей нас уже поджидал Микки на санях, и мы добрались до города за рекордное время. Та ночь была одной из самых холодных, что мне довелось испытать: температура упала до семидесяти трех градусов мороза <—58 по Цельсию — Примеч. перев.>. Прибыв в театр, мы обнаружили около пятидесяти русских солдат на заднем дворе, который использовался для стоянки транспорта; они были вооружены винтовками, те, кто был позади, просили стоявших спереди расступиться, и все одновременно что-то кричали. Мы протиснулись сквозь толпу и, добравшись до самого центра беспорядков, забрались на сиденье пустых саней. Менде тщетно пытался перекричать весь этот гам, и, чтобы привлечь внимание, мне пришлось использовать тот же тон, с которым я когда-то муштровал батальон. После этого они немедленно притихли. Я начал с того, что назвал их крикливыми мальчишками и упрекнул за то, что они вытащили меня из теплой постели в такую ночь, после чего попросил, чтобы их представитель поднялся на сани для переговоров. К этому моменту они заинтересовались и, как мне кажется, немного развеселились, услышав мой акцент. В конце концов один из них начал пробираться ко мне, но молодой русский офицер приказал ему остановиться, угрожая пристрелить его. Я приказал офицеру выйти, спросил его имя и часть и сообщил ему, что он арестован.
После этого солдат изложил свою жалобу. Он сказал, что офицер, который только что пытался вмешаться, ударил его по лицу хлыстом и потом угрожал ему револьвером. Повернувшись к одному из четырех офицеров, стоявших рядом с первым, я спросил у него, правда ли это. Разумеется, он не смог дать прямого ответа, и, поскольку солдаты снова заволновались, я приказал им разойтись по казармам, пообещав, что лично разберусь в происшедшем. Мое обещание их успокоило, и они разошлись без лишнего шума; однако в какой-то момент ситуация складывалась крайне неприятным образом: пятеро пьяных юных офицеров стояли спиной к спине, окруженные толпой разгневанных солдат, в руках которых были русские винтовки с несъемными штыками.
Из доклада Григория следовало, что арестованный младший офицер во время танцев приказал солдату уступить ему свою прелестную партнершу, а после того как солдат не смог скрыть свой гнев, достал револьвер и пригрозил пристрелить его. Тот ушел в казармы со своими товарищами и, вооружившись, они вернулись, чтобы продолжить спор. К офицеру присоединились его друзья, также с револьверами наизготовку, и именно в этой ситуации мы застали спорщиков, предотвратив дальнейшее развитие событий.
Я доложил об этом случае полковнику Байкову и попросил, чтобы он передал мне копию протокола военного суда, рассматривавшего дело этого офицера. Я также посоветовал полковнику перевести офицеров, оказавшихся замешанными в этом деле, в другой район — в противном случае их жизни постоянно подвергались бы опасности. Это было выполнено. К другому моему совету — относиться к солдатам с большим уважением, — боюсь, так и не прислушались. Я сдержал свое обещание, данное русским солдатам, и добился того, чтобы их пайки были увеличены, а за снабжение отвечал наш персонал, за что они были очень благодарны.