Глава 1. Приметы скорого конца

Сколько раз, приехав в очередной раз домой после блужданий по городу, обессиленно садился в кресло и обреченно думал: что делать? Куда подаваться? В такой тупиковой ситуации никогда прежде бывать не приходилось. В моих услугах больше не нуждаются. Моя же секретарь вручила мне уведомление об этом.

Случившееся, конечно же, потрясло. Хотя, если откровенно, большой неожиданностью это не было. Я уже упоминал, что присутствовал на заседаниях Политбюро и Секретариата более года. Уровень обсуждения вопросов знаю не по рассказам. Рано или поздно это все равно бы случилось. Другое дело, каким путем. Наверное, постепенно, плавно. ГКЧП ускорил развязку. Если бы не путч, сколько бы продержался ЦК? Поговаривали, что после XXIX съезда центральный аппарат сократили бы процентов на семьдесят. Здания, построенные не на партийные средства, отдали бы городу или российскому правительству. Так и сосуществовали бы мирно, по-соседски. Не ломали бы судьбы, не было бы этих ужасных самоубийств.

История не приемлет сослагательного наклонения: если бы да кабы. Реальность такова, что шок у моих коллег был сильнейший. Многие были просто деморализованы. Нужно большое мужество, чтобы пережить все это. Что касается меня, то я всегда, при любых обстоятельствах чувствую себя журналистом. А это значит — пишу историю современности. Творят-то ее другие.

Вот только вопрос: нравственно ли обнародовать материалы, порой довольно уникальные, которыми я располагаю? Не будет ли это похоже на поведение журналистки из еженедельника «Союз» в кабинете и в комнате отдыха Кручины? Хотя все зависит от того, как преподнести эти материалы. К тому же архивы ЦК переданы в государственные хранилища. К ним был открыт доступ, они стали объектом исследования большого круга политологов, историков, публицистов, писателей. Сведения, ранее считавшиеся секретными и совершенно секретными, выплескивались на массового читателя.

Поэтому на законных юридических и моральных основаниях можно считать себя свободным от обязательств по отношению к прежнему работодателю. Его попросту больше не существовало. Не было и правопреемника.

Но, пожалуй, самое главное — мои личные наблюдения и впечатления. Частью их я уже поделился. Но они не исчерпаны. Мне ведь разрешалось делать записи в блокнотах, поскольку на меня была возложена обязанность готовить официальные сообщения о различных мероприятиях, проводимых ЦК, для печати. В основном это были сообщения о заседаниях Политбюро и Секретариата.

На моих глазах проходили обсуждения самых разных вопросов, возникали споры, полемика, иногда даже ссоры. Я добросовестно записывал весь ход обсуждения — дебаты секретарей и приглашенных, их реплики и ремарки. То есть располагаю таким уникальным материалом, которого ни один дотошный исследователь не найдет в самых секретных цековских архивах. Там, как уже выяснено, лежат готовые документы — постановления, докладные записки, справки, рекомендации. Все, что сопутствовало принятию этих документов, осталось за кадром, не попало в официальные отчеты. А вот это, как мне кажется, и представляет колоссальный интерес.

Итак, выбираем самый испытанный и любимый нашим народом прием — ретро.

Мой рассказ будет неполон и даже может быть признан тенденциозным, если не затронуть августовские дни 1991 года. Если быть честным до конца, то для меня по-прежнему не ясно, причастен ли ЦК КПСС, и особенно его Секретариат, к созданию ГКЧП. Попробую изложить откровенно, без всякой утайки то, что мне известно по этому поводу.

Семнадцатого августа, в субботу утром, я приехал с «Успенки» в свой кабинет и провел там весь день, примерно до девяти вечера. Двадцатого августа истекал срок сдачи моей рукописи в «Политиздат» — и я срочно дополнял последнюю главу. Как студент, которому перед экзаменом всегда ночи не хватает.

Из служебного кабинета практически не выходил, за исключением короткого перерыва на обед. По субботам в нашем шестом подъезде работал буфет, где можно было перекусить сосисками, попить чаю или кофе. Людей было немного, но к этому я уже привык и не удивлялся. С началом лета очень заметно упал интерес у людей к работе. Если в 1990 году и в начале 1991-го по субботам в нашем буфете скапливалось много народу и нередко приходилось стоять в очереди довольно долго даже по цековским меркам, то в июне активность резко упала, в выходные мало кто появлялся на службе. Разве что по каким-то срочным делам.

Обед ничем не отличался от предыдущих. Хотя бросилась в глаза одна любопытная деталь. Не обнаружив на подносе с приборами ножа, я шутливо сказал буфетчице, молодой женщине:

— Правильно, долой эти буржуйские штучки! И без ножей обойдемся!

Обычно всегда приветливая буфетчица на этот раз сердито бросила:

— Скоро и вилок не будет!

— Правильно, — не сбавлял я шутливого тона. — Руками есть будем. То есть ртом…

Однако шутка поддержана не была.

Я подсел к столику, за которым расположился коллега из гуманитарного отдела, милейший человек из Грузии Теймураз Шенгелия. Рассказал ему о «стычке» с буфетчицей.

— А знаете, это плохой знак. Моя бабушка рассказывала: перед революцией семнадцатого года в Грузии простые люди начали оскорблять интеллигенцию — врачей, учителей, адвокатов. Слуги стали дерзить господам. Верный признак социальных потрясений. Эта категория людей первой чует конъюнктуру…

Мне часто вспоминается тот разговор. Ах, Теймураз Авксентьевич, Теймураз Авксентьевич! Напророчил на нашу голову…

Допив чай, мы вместе поднялись на седьмой этаж. Я направился к себе и из кабинета до вечера не выходил.

Хорошо помню: никаких звонков в тот день не было. Все телефоны были переключены на меня. Ни одного вызова к секретарям. Оставалось только радоваться, что никто не мешает работе. Поздно вечером поставил последнюю точку и с облегчением вздохнул: наконец-то! Такой груз сбросил.

В девять вечера вызвал машину и, не заезжая домой, отправился на дачу.

В воскресенье, восемнадцатого августа, день начался, как обычно. Завтрак, работа в огороде, потом с десятилетней дочерью собирали орехи, которых в том году уродилось очень много. Обед тоже прошел нормально. Во второй половине дня небо затянуло тучами, стал накрапывать мелкий дождик. Мы перешли в дом.

Где-то под вечер погода прояснилась, и мы с дочерью Ольгой решили прогуляться по дачному поселку. Пешеходные тропинки были пусты. Обычно по выходным, накануне новой трудовой недели, обитатели дач высыпали на аллеи, дышали перед сном свежим воздухом. Дочка даже вздохнула: никого из подружек не видно. Я объяснил это пасмурной погодой.

Не знаю почему, но на душе было тревожно. Когда мы вышли на центральную дорогу, обратил внимание, что и она пуста. Обычно по ней то и дело проносились машины. Тишина была какой-то беспокойной, гнетущей. С чего бы это, недоумевал я.

Дочь тоже удивилась безлюдью.

— Мы с папой переночуем здесь, а на работу поедем завтра утром, — объявила жена.

— Ур-р-а! — радостно вскричала Оля, обрадованная тем, что проведет вечер с обоими родителями.

За вечерним чаем, прислушиваясь к шелестению дождя за окнами, я произнес фразу, которая оказалась пророческой. Ее мои домашние вспоминали еще долго.

— Мы вот тут чаи гоняем, а в Москве, может, переворот. Приедем завтра, а там — танки…

Шутка была настолько нелепой, что на нее никто не отреагировал. Даже дочка не задала своего любимого вопроса: «А это как?»

Странное дело, но ощущение тревоги не проходило. Что-то угнетало, давило, мяло. Жена объяснила плохое самочувствие магнитными бурями, скверной погодой, вчерашним переутомлением на работе.

Девятнадцатого августа мы с женой выехали с «Успенки», как всегда, в восемь утра. Водитель был весел, разговорчив, и мы всю дорогу проболтали о пустяках.

Подъезжая к Москве, обогнали колонну военных машин, в кузовах которых сидели солдаты. Машины как машины, мало ли куда они едут. В общем, их появление не вызвало у нас вопросов. Дорога была свободна, и мы беспрепятственно проехали по Кутузовскому, а затем Калининскому проспектам. На Манежной площади развернулись. Возле музея Ленина в глаза бросилась живописная картина: стоя полукругом, о чем-то горячо спорили с десяток молодых людей, обряженных в казачью форму.

— Ну, что я вчера говорил? — повернулся я к жене. — Не танки, так казаки в Москву вошли.

На подходе к площади Дзержинского, затормозив на красный свет, водитель вдруг произнес:

— Какое-то чрезвычайное положение в Москве ввели. По радио передавали.

Клянусь, я не придал значения его словам. Не понял их смысла. Подумал, что речь идет о хозяйственной акции московских властей, касающейся уборки урожая в Подмосковье. В августе 1991-го было много подобных сообщений о введении режима чрезвычайной ситуации в ряде российских областей на период сельскохозяйственных работ. Короткая реплика шофера пролетела мимо ушей.

Не доезжая первого подъезда, сразу за входом в вестибюль метро станции «Площадь Ногина» (ныне «Китай-город») машина остановилась. Едва я вышел из машины и сделал несколько шагов, как следом за нашей припарковалась другая светлая «Волга» и оттуда вывалился взмыленный человек. Боковым зрением я увидел, что он догоняет меня.

Сигитас Ренчис! Замзавотделом с нашего седьмого этажа. Сигитас приехал в ЦК из Вильнюса, член Союза писателей Литвы. Застрял, как и я, в Москве. У нас с ним сложились приятельские отношения.

Коллега из гуманитарного отдела был взволнован. Крепко пожав руку, он громким шепотом спросил:

— Какие-нибудь подробности есть? Кто за этим стоит?

Я недоуменно взглянул на друга:

— Ты о чем? Какие подробности?

Сигитас изумился:

— Как, ты не знаешь? А еще пресс-центр… А я из окна машины тебя увидел, тороплю водителя. Вот, думаю, кто больше всех осведомлен. Оказывается, пресс-служба ЦК узнает последней. Как в комсомольском анекдоте. «Кто еще не переспал с невестой?» — спрашивает тамада на комсомольской свадьбе. «Я», — робко отвечает жених…

— Подожди, Сигитас, а что произошло?

— Создан ГКЧП. Президент, кажется, отстранен от должности. В составе ГКЧП — Янаев, Павлов, Пуго, Крючков, Язов, еще какие-то деятели. По радио передавали их обращение к народу.

Теперь наступила моя очередь изумляться. На даче у нас радио не было, а телевизор по утрам мы обычно не включали, не хотелось, чтобы дочка рано вставала. В машине, как я уже говорил, мы увлеклись разговором с водителем, и радио в ней молчало.

Моя секретарь обычно приходила на работу раньше, чтобы принести свежие газеты. Когда я появлялся в своем кабинете, они уже лежали на столе. В тот день тоже было, как всегда. Пачка газет ждала на обычном месте.

Можно понять нетерпение, с которым я набросился на прессу. Увы, газеты были за субботу. По понедельникам тогда выходила только «Правда». Я раскрыл ее, но никаких материалов о ГКЧП не нашел.

Включил телевизор — «Лебединое озеро». Повернул ручку вмонтированного в стол радиоприемника — передавали один из документов ГКЧП. Успел услышать только его окончание.

Требовательно зазвонила «вертушка» — впервые в этот день. Снял трубку.

— Николай, это Оников. Доброе утро. Скажи, пожалуйста, у тебя есть документы ГКЧП? По радио передают — ничего не понять. Нужно иметь под рукой…

Леон Аршакович Оников — долгожитель ЦК. Окончил МГИМО при МИД СССР. С 1952 года — в аппарате ЦК Компартии Эстонии. С 1960 по 1991 год — в аппарате ЦК КПСС. Враг номер один орготдела, как мы шутливо называли его между собой. Остро критический ум, нестандартные мысли, и — что немаловажно — смелость.

Леону Аршаковичу тогда было под семьдесят. В ЦК, даже после многочисленных реорганизаций и сокращений, оставалось немало людей уважаемого возраста. Вели они себя тише воды ниже травы. Прожил день, и слава богу. Оников был возмутителем спокойствия, легендой всего аппарата. Его аналитические записки, адресованные руководству ЦК, воспринимались в орготделе как посягательство на монополию в вопросах партстроительства. Его выступления на аппаратных совещаниях и партийных собраниях вызывали дружные аплодисменты молодых работников и кривые ухмылки ортодоксов.

— Леон Аршакович, рад бы помочь, но, к сожалению, этих документов у меня нет.

— Николай, их надо читать, а не слушать. Поверь мне, старику, тут что-то не то. Держи ухо востро…

— Спасибо, Леон Аршакович. Звоните. Как только — так сразу…

Он рассмеялся. Крылатая фраза аппаратчиков выручала в щекотливых ситуациях.

Только положил трубку — в кабинет заглянула секретарь. У нее на столе хитрое приспособление: когда начальник говорит по любому из телефонов, загорается красная, синяя или желтая лампочка. Прекращается разговор, лампочка тут же гаснет.

Валя — миловидная, экстравагантно одевавшаяся женщина, тоже долгожительница ЦК, ее стаж на Старой площади исчислялся более чем двумя десятками лет. Ровная, спокойная.

— Николай Александрович, на шестом этаже сбор. Спуститесь, пожалуйста.

На шестом этаже — руководство идеологического отдела. Захожу к одному из первых замов. Он недавно пришел в ЦК. Несколько дней назад у нас состоялась размолвка.

Я настаивал на том, чтобы не проводить аккредитации в пресс-центре ЦК КПСС. Надо действовать демократическими методами, убеждал я. Проход на наши мероприятия для советских журналистов, начиная от сотрудника многотиражной заводской газеты и кончая работником «Правды», должен осуществляться по редакционным удостоверениям. Никаких ограничений ни для кого! Что касается иностранных коллег, то им достаточно аккредитационной карточки МИД СССР. Не надо плодить новых пропусков!

Казалось бы, зачем копья ломать? Ведь очевидно, что такой порядок наиболее приемлем. Тем не менее он вызвал сопротивление долгожителей ЦК. Необходима отдельная аккредитация, убеждали они. Новый первый замзав пока своего мнения не высказал, внимательно прислушивался к доводам «за» и «против».

Аккредитация журналистов в пресс-центре ЦК КПСС обособит их, разделит на допущенных и не допущенных, доказывал я. Хотя при желании ее можно превратить в большую и шумную кампанию, на которой запросто можно набрать очки у секретарей ЦК. Новый замзав слушал мои аргументы и загадочно улыбался. Решения он еще не принял.

Итак, я спустился в кабинет начальника. Там уже было много народа. Никто документов ГКЧП «живьем» не видел. Что делать? Сверху никаких указаний нет. Так ни с чем и вернулись в свои кабинеты.

Как я узнал о пресс-конференции гэкачепистов? По городскому телефону позвонили из газеты «Экономика и жизнь». Пожаловались, что их сотрудников не пропускают в пресс-центр МИД СССР на Зубовском бульваре.

— Позвоните, чтобы нас пропустили, — просили знакомые журналисты из этого издания.

— Подождите, а что там происходит?

— Как что? Пресс-конференция ГКЧП.

— Но я не могу дать им указание. Там, в отличие от нашего пресс-центра, пропускают только по аккредитации…

Вечером я уехал в аэропорт: приезжал мой давнишний приятель из Баку, с ним я когда-то вместе учился в московской ВПШ. Раз в два года он привозил своих детей в Москву на консультацию к окулистам. Я чем мог помогал давнишнему товарищу.

Загодя, за две недели до его приезда, написал официальную бумагу в кассу Управления делами ЦК КПСС. Персонально тому, кто занимался продажей билетов и устройством в гостиницу, тоже долгожителю ЦК. На фирменном бланке составил убедительное письмо: прошу оказать содействие в предоставлении мест в гостинице и приобретении билетов на обратный путь до Баку — отцу, ответственному работнику ЦК Компартии Азербайджана, его жене и двум их детишкам. Перед тем как засылать письмо, позвонил в кассу:

— Они приедут без командировки. У главы семейства отпуск. Давайте поможем коллегам.

— Нет вопросов. Пускай приезжают — и прямо ко мне.

— Но они прибудут рано утром.

— Ничего не могу поделать. Такой порядок.

— И что, они с детьми будут ожидать вашего прихода на работу?

— Но ведь у них нет командировки? Я придерживаюсь инструкции…

— Инструкция у вас есть. А сердце? Дайте бронь…

— Послушайте, как вас там зовут… Я действую согласно инструкции, — упрямо твердил чинуша. — Места в гостиницы и билеты на обратную дорогу только по предъявлении командировочного удостоверения. Если у вас личные интересы — тогда иное дело. Обращайтесь в другое место. А здесь ЦК, вы понимаете, что это такое?

Человек, нанятый для моего же обслуживания, явно лез в бутылку. Такое поведение технического работника было настолько неожиданным и непривычным, что я опешил. Раньше такого хамства они себе не позволяли. И только позднее, неоднократно возвращаясь к событиям, предшествовавшим роспуску ЦК, вспомнил рассказ Теймураза Авксентьевича о революции и его бабушке. История повторяется: действительно, слуги каким-то шестым чувством ощущают грядущие перемены. Как крысы, первыми бегущие с давшего течь корабля.

Зная, что обух плетью не перешибешь, я пошел на попятную. Договорились, что он обеспечит моего знакомого билетами, а проживание я возьму на себя.

Забегая вперед, скажу, что однокашника и его ребятишек мне удалось разместить в гостинице «Россия» — в самом центре Москвы. Остались билеты.

За ними мы с приятелем пришли двадцатого августа утром, как только открылась касса. Его самолет опоздал, и вместо утра девятнадцатого он прибыл лишь вечером того же дня.

— Билетов нет, — услышали мы голос из окошка.

— Позвольте, но ведь мы с вами договаривались: четыре билета до Баку за вами. Гостиницу я взял на себя.

— Билетов до Баку нет, — злорадно повторили в окошке кассы.

Однокурсник взял меня за руку:

— Не надо. Мне стыдно. Как-нибудь уедем.

— Но ведь мы договаривались, — не отставал я. — Вы обещали. В конце концов я обращусь к Кручине. Вы что себе позволяете?

Только услышав угрозу, человек в окошке куда-то позвонил, и вот четыре билета перед нами. «Пробил», — облегченно вздохнул я.

Это, кстати, к вопросу о привилегиях. О цековской обслуге, наглой и развращенной горбачевскими переменами, распределявшей блага и льготы по своему усмотрению, отдельный разговор.

Мой друг, бывший свидетелем позорной сцены, оцепенел: и это — в ЦК КПСС?

Можно представить, каково было мне.

— Заказанные вами билеты я продал, — оправдывался человек в окошке. — Вы за ними не явились. А тут как раз ехали партработники из Баку.

— Клянусь вам, — прижал руку к сердцу мой друг, — ни одного партработника в настоящее время в Москве из Азербайджана нет…

Я не стал выяснять истину. Это всегда неприятно — уличать кого-то во лжи. И — стыдно. Скорее всего билеты были проданы каким-нибудь кооператорам. За вознаграждение, разумеется.

Пресс-конференцию гэкачепистов я смотрел по телевизору.

Документ для истории

Встреча советского руководства с журналистами

19 августа 1991 года в пресс-центре МИД СССР состоялась пресс-конференция исполняющего обязанности Президента СССР Г.И. Янаева. В ней приняли участие заместитель председателя Совета Обороны СССР О.Д. Бакланов, министр внутренних дел СССР Б.К. Пуго, председатель Крестьянского союза СССР В.А. Стародубцев, председатель Союза промышленников и предпринимателей СССР А.И. Тизяков.

Янаев. (Сообщает о том, что приступил к временному исполнению обязанностей Президента СССР в связи с невозможностью по состоянию здоровья исполнения М.С. Горбачевым обязанностей президента — на основании статьи 127(7) Конституции СССР.) Я обращаюсь к вам, дамы и господа, товарищи, в ответственный для судеб Советского Союза и обстановки во всем мире момент. Вступив на путь глубоких реформ и пройдя в этом направлении значительный отрезок, Советский Союз сейчас оказался перед глубоким кризисом, дальнейшее развитие которого может поставить под вопрос как сам курс реформ, так и привести к серьезным катаклизмам в международной жизни.

Не является секретом, что резкое падение производства в стране, не восполняемое пока деятельностью альтернативных промышленных и сельскохозяйственных структур, создает реальную угрозу дальнейшему сосуществованию и развитию народов Советского Союза.

В стране возникла обстановка неуправляемости и многовластия. Все это не может не вызывать широкого недовольства населения. Возникла также реальная угроза дезинтеграции страны, развала единого экономического пространства, единого пространства гражданских прав, единой обороны и единой внешней политики.

Нормальная жизнь в этих условиях невозможна. Во многих районах СССР в результате межнациональных столкновений льется кровь, распад СССР имел бы самые тяжелые не только внутренние, но и международные последствия. В этих условиях у нас нет иного выбора, кроме как принять решительные меры, чтобы остановить сползание страны к катастрофе.

Для управления страной и эффективного осуществления режима чрезвычайного положения принято решение образовать Государственный комитет по чрезвычайному положению. ГКЧП СССР полностью отдает себе отчет о глубине поразившего страну кризиса, принимает на себя ответственность за судьбу Родины и преисполнен решимости принять самые серьезные меры по скорейшему выводу государства и общества из кризиса.

Мы обещаем провести широкое всенародное обсуждение проекта нового Союзного договора. Каждый гражданин СССР будет иметь право и возможность в спокойной обстановке осмыслить этот важнейший акт, ибо от того, каким станет Союз, будет зависеть судьба многочисленных народов нашей великой Родины.

Мы намерены незамедлительно восстановить законность и правопорядок, положить конец кровопролитию, объявить беспощадную войну уголовному миру, искоренить позорные явления, дискредитирующие наше общество и унижающие советских граждан. Мы очистим улицы наших городов от преступных элементов, положим конец произволу расхитителей народного добра.

Мы выступаем за истинные демократические процессы, за последовательную политику реформ, ведущих к обновлению нашей Родины, к ее экономическому и социальному процветанию, которое позволит ей занять достойное место в мировом сообществе наций.

Развитие страны не должно строиться на падении жизненного уровня населения. В здоровом обществе станет нормой постоянное повышение благосостояния всех граждан, не ослабляя заботы об укреплении и защите прав личности, мы сосредоточим внимание на защите интересов самых широких слоев населения, тех, кому более всего угрожают инфляция, дезорганизация производства, коррупция и преступность.

Развивая многоукладный характер народного хозяйства, мы будем поддерживать и частное предпринимательство, предоставляя ему необходимые возможности для развития производства и сферы услуг.

Нашей первоочередной задачей станет решение продовольственной и жилищной проблем. Все имеющиеся силы будут мобилизованы на удовлетворение этих самых насущных потребностей народа. Мы призываем рабочих, крестьян, трудовую интеллигенцию, всех советских людей в кратчайший срок восстановить трудовую дисциплину и порядок, поднять уровень производства, чтобы затем решительно двинуться вперед. От этого зависят наша жизнь и будущее наших детей и внуков, судьба Отечества.

Мы являемся миролюбивой страной и будем неукоснительно соблюдать все взятые на себя обязательства. У нас нет ни к кому никаких притязаний, мы хотим жить со всеми в мире и дружбе, но мы твердо заявляем, что никогда и никому не будет позволено покушаться на наш суверенитет, независимость и территориальную целостность. Всякие попытки говорить с нашей страной языком диктата, от кого бы они ни исходили, будут решительно пресекаться.

Наш многонациональный народ веками жил, исполненный гордости за свою Родину. Мы не стыдились патриотических чувств и считаем естественным и законным растить нынешнее и грядущее поколения граждан нашей великой державы в этом духе. Бездействовать в этот критический для судеб Отечества час — значит взять на себя тяжелую ответственность за трагические, поистине непредсказуемые последствия. Каждый, кому дорога наша Родина, кто хочет жить и трудиться в обстановке спокойствия и уверенности, кто не приемлет продолжения кровавых межнациональных конфликтов, кто видит свое Отечество в будущем независимым и процветающим, должен сделать единственно правильный выбор. Мы призываем всех истинных патриотов, людей доброй воли положить конец нынешнему смутному времени.

Мы призываем всех граждан Советского Союза осознать свой долг перед Родиной и оказать всемерную поддержку Государственному комитету по чрезвычайному положению в СССР, усилиям по выводу страны из кризиса. Конструктивные предложения общественно-политических организаций, трудовых коллективов и граждан будут с благодарностью приняты как проявление их патриотической готовности деятельно участвовать в восстановлении вековой дружбы в единой семье братских народов, в возрождении Отечества.

Вопрос. Где сейчас М.С. Горбачев?

Янаев. Михаил Сергеевич Горбачев находится на отдыхе и лечении в Крыму. За эти годы он очень устал, и требуется какое-то время для того, чтобы он поправил здоровье. Надеюсь, что Горбачев, поправившись, вернется к исполнению своих обязанностей. Мы будем следовать курсу, который он начинал в 1985 году. Что касается чрезвычайного положения, то оно вводится в очень трудный для страны период для того, чтобы избежать каких-либо эксцессов. Мы вынуждены были принять некоторые меры по безопасности наших граждан.

Вопрос. Есть ли сейчас конкретная программа возрождения экономики страны? Будут ли действовать ранее принятые законы, будет ли продолжаться движение к рынку?

Тизяков. Ни для кого не секрет, что перестройка не дала тех результатов, которых все от нее ждали. Наша экономика сегодня находится в тяжелейшем положении, идет спад производства, он обусловлен целым рядом факторов, однако нельзя сбросить со счетов и то, что перестройка осуществлялась в таких масштабах. В любом поиске могут быть определенные недоработки, даже ошибки. Вот та ситуация, которая сложилась. Она и послужила главной причиной введения чрезвычайного положения. У нас сегодня разорваны связи между предприятиями. Негативную роль сыграло закрытие ряда республиканских и региональных границ. Это создало крайне тяжелую обстановку для работы предприятий, которые начали пробуксовывать, останавливаться.

Наши действия будут прежде всего направлены на стабилизацию экономики. От реформ, направленных в движении к рынку, мы не отказываемся. Считаем, однако, что движение это надо будет четче проработать и организовывать на более высоком уровне управления всех наших действий.

Вопрос. Российское информационное агентство передало обращение Ельцина, Силаева и Хасбулатова к гражданам России, в котором события минувшей ночи охарактеризованы как «правый реакционный антиконституционный переворот». В этом же обращении прозвучал призыв к всеобщей бессрочной забастовке. Какими могут быть конкретные действия комитета в этой связи?

Янаев. Сегодня, когда советский народ был информирован о создании Комитета по чрезвычайному положению, я и некоторые другие члены комитета имели контакты с руководителями всех девяти республик, которые заявили о своей готовности войти в состав обновленной союзной Федерации, а также с руководством многих краев и областей Союза. Могу сказать, что в целом создание комитета и его стремление вывести страну из того кризисного положения, в котором она находится, поддержаны. Сегодня же я имел разговор с Ельциным. Мне известно заявление Бориса Николаевича, товарищей Хасбулатова и Силаева. В этой связи хотел бы подчеркнуть, что Комитет по чрезвычайному положению готов сотрудничать с руководством республик, краев и областей, исходя из нашего стремления найти такие адекватные формы развития демократии, подъема экономики, культуры, обеспечения прав человека, которые дали бы возможность наиболее эффективно справиться с проблемами, с которыми мы сегодня сталкиваемся. Полагаю, что, если бы мы имели готовность руководства России к такому сотрудничеству, мы смогли бы найти пути этого взаимодействия.

Считаю, что призыв к всеобщей бессрочной забастовке — это безответственный призыв, и мы, видимо, не можем позволить себе такого. Когда страна находится в хаосе, нельзя играть в политические игры, потому что в конечном счете эти игры оборачиваются против нашего многострадального народа. Если нам небезразлична судьба Отечества, судьба России, мы должны найти действительно практические формы взаимодействия.

Вопрос. Кем и как именно принято решение о принятии чрезвычайного положения, предусматривается ли формирование какого-либо комитета общественного спасения или иного подобного органа, есть ли намерение созвать сессию Верховного Совета СССР?

Янаев. Что касается введения чрезвычайного положения, то мы исходили из того, что бывают такие критические ситуации, которые требуют немедленных действий. Мы намерены обратиться с подтверждением полномочий на введение чрезвычайного положения к Верховному Совету СССР, который будет созван 26 августа.

Вопрос. Государственный комитет по чрезвычайному положению СССР в своем обращении к народу заявил, что в первую очередь будет заботиться об интересах самых широких слоев населения, будет стремиться решить продовольственную и жилищную проблемы. Какие конкретные меры предполагается принять для этого и какими ресурсами располагает комитет?

Янаев. Это очень важный вопрос. Первый шаг, который мы намерены предпринять, — это сделать максимум возможного для спасения урожая. Видимо, завтра примем соответствующий документ, который будет ориентировать на экстренные, чрезвычайные меры в этом плане. Мы намерены использовать все возможности государства для того, чтобы, во-первых, провести своеобразную инвентаризацию того, что есть в стране.

Последние три года мы очень плохо строили жилье, и многие граждане ожидали, что мы будем выполнять ту жилищную программу, о которой заявили в самом начале перестройки. К сожалению, мы оказались несостоятельными. Поэтому считаю, что сейчас перед нами стоят три очень главные задачи. Первая — продовольствие, вторая — жилье и третья — транспорт и энергетика, поскольку страна идет в зиму.

Вопрос. Кто будет исполнять обязанности Генерального секретаря ЦК КПСС?

Янаев. Это партийный вопрос, и я не хотел бы его сейчас комментировать…

Вопрос. Верно ли, что ряд изданий, в том числе «Аргументы и факты», «Московские новости», «Куранты», «Столица» и ряд других, объявлены закрытыми? На какой срок их закрыли?

Янаев. Я думаю, что если мы вводим режим чрезвычайного положения, то должны будем перерегистрировать некоторые массовые издания. Именно перерегистрировать. Речь идет не о закрытии газет, а об их перерегистрации, потому что в том хаосе, в котором оказалась страна, в значительной степени повинны и некоторые средства массовой информации.

Вопрос. Какие отклики получены на обращение комитета к руководителям государств мира и Генеральному секретарю ООН?

Янаев. Мы очень внимательно анализируем высказывания зарубежных государственных и политических деятелей. Реакция, в общем-то, достаточно сдержанная, поскольку, видимо, сейчас у наших партнеров еще слишком мало фактического материала, чтобы занять какую-то аргументированную позицию. Я знаком с последним заявлением президента Джорджа Буша, в котором он выражает надежду, что те внешнеполитические обязательства, которые взял на себя Советский Союз, будут выполняться. Это подтверждено в заявлении Государственного комитета по чрезвычайному положению сразу же вслед за его формированием.

Вопрос. Что нового предполагается внести в борьбу с преступностью?

Пуго. Не следует полагать, что будут найдены и предложены какие-то принципиально новые меры, которые раньше не применялись. Думаю, прежде всего надо исходить из того, что правоохранительные органы должны значительно улучшить свою обычную работу, мы обязаны повысить требовательность к сотрудникам, дать возможность лучше проявлять себя истинным профессионалам. Надо полагаться именно на профессионалов.

Если же говорить о каких-то конкретных путях, то думаю, что уже сейчас более чем в пятидесяти городах страны оправдали себя такие методы, как совместное патрулирование. Эта мера была первоначально встречена подозрительно, однако она показала свою эффективность.

Вопрос. Поддержат ли крестьянские массы Комитет по чрезвычайному положению?

Стародубцев. Именно крестьянство, и особенно в этом году, несет самые тяжелые потери в ходе перестройки. Большинство колхозов, совхозов и только что народившихся фермерских хозяйств находится на грани катастрофы. Нарушен ценовой паритет между городом и деревней. Отсутствие горючего, запасных частей, резкое снижение поставки сельскохозяйственному производству техники и других материалов приводят, прямо скажем, к тяжелейшему состоянию крестьянства. Думаю, что доведенные до отчаяния крестьяне надеются сегодня на то, что будет, наконец, наведен порядок, что взоры всего нашего общества будут обращены к крестьянству, помогут ему встать на ноги, возродиться.

Вопрос. Не кажется ли вам, что сроки и критерии перерегистрации ряда изданий, мягко говоря, несколько странны? И вообще, создание комитета больше похоже на переворот. Такое уже было в семнадцатом, когда свергли царя, и в шестьдесят четвертом, когда сняли Хрущева.

Янаев. Что касается перерегистрации газет, то мы постараемся этот процесс не затягивать. Не хотел бы сейчас комментировать критерии, которые будут положены в основу перерегистрации. Что касается утверждения, будто сегодня ночью совершен государственный переворот, я позволил бы не согласиться с этим, поскольку мы опираемся на конституционные нормы. Полагаю, что подтверждение решения, которое мы приняли Верховным Советом СССР, даст возможность констатировать, что абсолютно все юридические и конституционные нормы были соблюдены. Сравнение мне не кажется корректным, думаю, что любые аналоги здесь просто опасны. Полагаю, в свое время медицинское заключение о состоянии здоровья Михаила Сергеевича Горбачева будет опубликовано.

Вопрос. Каковы перспективы выполнения Договора СССР с Германией в сложившейся ситуации?

Янаев. В заявлении Государственного комитета по чрезвычайному положению содержится подтверждение обязательств, которые Советский Союз взял на себя во внешнеполитической области, включая и те обязательства, которые он имеет перед объединенной Германией.

Вопрос. Есть ли у вас план действий, направленных на прекращение в стране межнациональных конфликтов?

Янаев. Мы имеем программу действий по снижению той напряженности, которая есть у нас в сфере межнациональных отношений. Есть у нас и совершенно конкретные планы.

Они связаны с урегулированием проблем между Арменией и Азербайджаном. Имеются конкретные предложения по урегулированию других межнациональных проблем. Полагаю, что это одна из самых важных проблем, которые стоят сейчас перед СССР. Руководство страны, руководство Комитета по чрезвычайному положению обязаны незамедлительно заняться этими проблемами. Мы получили поддержку от абсолютного большинства руководителей республик нашему намерению навести в стране порядок, спасти страну.

Вопрос. Когда журналисты смогут встретиться с М.С. Горбачевым?

Янаев. Как только состояние здоровья Михаила Сергеевича позволит это.

Вопрос. Какие меры предполагается принять, чтобы решить жилищную, продовольственную проблемы для военнослужащих, и особенно для тех, которые после вывода наших войск из ряда стран находятся в бедственном положении?

Бакланов. Смысл наших подходов заключается в том, чтобы сконцентрировать все имеющиеся ресурсы и за счет этого форсировать строительство жилья для военнослужащих и их семей. Вы знаете, наверное, цифру: около 200 тысяч семей нуждаются в этом. Нормальным такое положение не назовешь. Надо использовать и собственные ресурсы, и те, которые в соответствии с договоренностью мы должны получить от иностранных государств.

Вопрос. Будет ли ГКЧП выполнять указ президента Ельцина о департизации?

Янаев. Все указы и постановления, которые будут приниматься, будут рассматриваться с точки зрения чрезвычайного положения в стране. Но, пользуясь случаем, подчеркну: то, чем сейчас занято руководство Российской Федерации, и в частности призывами к неповиновению, — это очень опасная политика. Она может привести к эксцессам и даже вооруженной провокации. Государственный комитет по чрезвычайному положению считает своим долгом предупредить об этом всех советских людей. Мы надеемся, что спокойствие и порядок повсюду будут обеспечены.

Вопрос. Какова позиция Комитета по чрезвычайному положению в отношении республик Прибалтики, Грузии, Армении и Молдовы, которые не намерены подписывать Союзный договор?

Янаев. Здесь наша позиция неизменна, ее неоднократно обнародовал президент М.С. Горбачев. Мы будем уважать волеизъявление народов страны. Постараемся, чтобы Союзный договор, от которого будет зависеть то, по какому историческому пути будет развиваться страна, был принят и обсужден всенародно. Полагаю, что, по мере нормализации ситуации в стране, мы пойдем на прямые выборы Президента Советского Союза в соответствии с демократическими принципами.

Вопрос. В связи с введением в стране чрезвычайного положения будет ли ограничена свобода передвижения граждан?

Янаев. Чрезвычайное положение оставляет гражданам регионов, где оно введено, свободу передвижения. Свою работу ГКЧП намерен осуществлять на основе консенсуса.

Вопрос. Не изменилась ли у вас оценка роли Горбачева в жизни советского общества в последние годы?

Янаев. Полагаю, что Михаил Сергеевич сделал неизмеримо много для того, чтобы демократические процессы широко начались в стране в 1985 году. Этот человек заслуживает всяческого уважения, он сделал все для того, чтобы мы встали на демократический путь.

* * *

Двадцатого августа весь день я провел в кабинете, исключая время, когда возил рукопись книги в «Политиздат». Никаких указаний сверху по-прежнему не было. Попытки связаться с секретарями ЦК были безуспешными. Дежурные в приемных отвечали: нет на месте.

Общение с коллегами показывало: никто не располагал достоверной информацией. Заведующих отделами не подпускали к секретарям. Замзавы не имели доступа к заведующим. Заведующие секторами, консультанты и референты были предоставлены сами себе. Кучковались в курилках, холлах, возмущенно переговаривались: что происходит? Аппарат, воспитанный в жестких правилах послушания, терялся в догадках. Руководство не собирает, не информирует, заданий не дает.

Обменивались новостями с периферии. Кому-то позвонил знакомый из Пензы. Услышав по радио призывы ГКЧП к наведению порядка в стране, двадцать пять сотрудников УВД бросились уплачивать партийные взносы за последние месяцы. В соответствии с российским законом о милиции пензенские стражи порядка департизировались. Встретившись на прощание с начальниками служб УВД, первый секретарь обкома предупредил: решайте, как знаете, но как бы кто-нибудь вскоре не пожалел о своем выходе из КПСС.

Милицейские начальники вспомнили это предостережение девятнадцатого августа. У многих из них деньги не приняли. Сказали, что слишком долго не платили и, следовательно, окончательно утратили связь с партией.

Обсуждая подобную информацию, мои коллеги относились к ней по-разному. Аппарат ЦК к тому времени был совершенно иной, чем в 1985 году, когда я попал в ленинский штаб. Были люди, которые упрекали гэкачепистов в нерешительности, в неумении управлять ситуацией. Немало было и таких, кто после знаменитой пресс-конференции девятнадцатого августа резко осуждал заговорщиков. Двадцатого августа таких людей в аппарате стало больше. Двадцать первого все поняли, что путчисты проиграли. Ожидали самого худшего, но то, что произошло, не могло присниться даже в горячечном бреду.

Двадцать первого августа наконец-то поступила команда срочно объявлять пресс-конференцию на семнадцать часов. Команда поступила в пятнадцать тридцать. Такой спешки никогда не было.

— Отмываться будете? — невесело пошутил один из иностранных журналистов, которого оповестили о встрече в пресс-центре. И сочувственно добавил: — Нелегко придется вашим начальникам.

Пресс-конференция началась с опозданием примерно на час. Видно, начальники не могли договориться, кому ехать. Первым в гостиницу «Октябрьская» прибыл Александр Якимович Дегтярев, заведующий идеологическим отделом, член ЦК КПСС и ЦК Компартии РСФСР. Потом появилось целое созвездие секретарей — Дзасохов, Лучинский, Калашников.

— Программа «Время» приехала? — спросили у меня прибывшие.

— Да вроде еще нет.

— Наше вам с кисточкой. Это же главное. Надо, чтобы пресс-конференцию увидела вся страна. Остальные средства массовой информации не столь важны в нынешней ситуации… Кто у вас в пресс-центре занимается телевидением? Это же надо — не догадаться пригласить программу «Время»!

Они еще надеялись, что двухминутная картинка по «ящику» спасет!

В тот день было столько событий, что телевидение не могло попасть даже на самые главные. Не хватало телеаппаратуры, камер, все технические средства были задействованы.

По «кремлевке» я набрал номер председателя Гостелерадио СССР Кравченко. Голос Леонида Петровича был усталым и растерянным.

— Все как сговорились сегодня, — попробовал он пошутить через силу. — Все проводят пресс-конференции. Ладно, пришлю бригаду. Если наскребем людей, конечно.

— Вы уж постарайтесь, пожалуйста.

— Хорошо, попробуем что-нибудь придумать.

Вскоре бригада тележурналистов из программы «Время» прибыла. Но начало пресс-конференции она упустила. Ее открыл Дегтярев: столь ответственное дело поручили не руководителю пресс-центра, а именно ему. Дегтярев предоставил слово члену Политбюро, секретарю ЦК Дзасохову.

Александр Сергеевич говорил в своей обычной манере. Он огласил заявление Секретариата ЦК КПСС, который выступил «за срочное проведение Пленума с непременным участием Генерального секретаря ЦК КПСС Горбачева». Секретариат ЦК в своем заявлении призвал «проявлять выдержку и спокойствие», «не допускать сбоев в трудовом ритме». Особенно пикантным на фоне разворачивавшихся горячих событий выглядел призыв Секретариата ЦК «особое внимание уделять завершению уборки урожая, подготовке к зиме».

Правда, через день, 22 августа, Секретариат ЦК выступил с другим заявлением, где говорилось об участии ряда членов ЦК «в действиях, связанных с попыткой государственного переворота», и обратился в Центральную контрольную комиссию КПСС с предложением незамедлительно рассмотреть вопрос об их ответственности. Но это были запоздалые шаги, они уже ничего не могли изменить.

По словам В. А. Медведева, советника президента, прервавшего отпуск и срочно вернувшегося в Москву, молчание руководства партии обеспокоило его. Отгоняя от себя мысль о причастности ЦК к заговору, Медведев счел необходимым, хотя и не занимал какого-либо официального положения в партии, переговорить с секретарями ЦК, которым больше доверял и которых сумел найти (Гиренко, Купцовым, Строевым, Дзасоховым), настоятельно советовал руководству ЦК незамедлительно выступить с заявлением, осуждающим антиконституционный захват власти группой лиц, отмежевываться от тех партийных деятелей, которые активно участвовали в путче.

Как потом выяснилось, над предварительным текстом первого заявления работали Дзасохов и Калашников. Потом они пришли в кабинет Ивашко и продолжили работу над документом. Обстановка, как потом вспоминал Лучинский, была свободной и раскованной. В комнате собрались все секретари — Семенова, Манаенков, Фалин, Гиренко, Строев, Мельников, Купцов, Шенин. Последний, однако, вскоре ушел.

Люди входили и выходили. Звонили телефоны. Наконец, отпечатали три экземпляра и стали обсуждать каждый абзац заявления. Это заняло много времени.

— Ситуация сложилась тупиковая, — рассказывал Лучинский. — С одной стороны, никто не беспокоил членов ГКЧП, чтобы с ними не связываться и не бросить на себя тень. С другой стороны — они же коммунисты! С них и спрос, как с членов партии…

Лучинский допускал, что чувство непричастности к авантюрным играм ГКЧП притупило в секретарях ЦК другое, более сильное, беспокойство за судьбу партии и страны. Петр Кириллович нерешительность Секретариата объяснял неожиданным характером событий. Мол, если бы не внезапность, родилось бы самое простое решение, которое расставило бы все на свои места. Достаточно было Ивашко в первый же день поднять шум об «исчезновении» Генерального секретаря, и уж пресса — наша и зарубежная — довела бы этот протест до решительного осуждения действий ГКЧП.

Таким образом, из свидетельства Лучинского видно, что секретари ЦК КПСС, кроме Шенина, были озабочены лишь одним — вопросом «о непричастности ЦК к ГКЧП». Но ведь, как замечали некоторые публикаторы, рушилась страна! Бывший сотрудник аппарата ЦК Валерий Легостаев, например, писал в своей книге «Технология измены», что первая реакция людей, трудовых коллективов почти повсеместно была в пользу ГКЧП, и если бы он сразу открыто заявил об изоляции Горбачева, то получил бы своим действиям более решительную и более активную поддержку со стороны партии и большинства народа, поскольку имя Горбачева стало в те дни уже почти для всех своеобразным аллергеном.

«Нельзя давать ни малейшего повода, чтобы нас заподозрили в поддержке заговорщиков» — эти слова Лучинского показывают, чем были озабочены высшие руководители самой могущественной в истории человечества партии. Лишь один Шенин отважился тогда отправить первым секретарям обкомов, крайкомов и рескомов партии шифротелеграмму с просьбой поддержать действия ГКЧП в рамках Конституции СССР.

Но вернемся к пресс-конференции. Дзасохов зачитал текст заявления Секретариата ЦК КПСС.

Впрочем, это заявление уже было известно журналистам — оно несколько раз передавалось по радио и вызывало недоумение своей размытостью и слабостью.

Был затронут и вопрос о «поздней или среднепоздней реакции» ЦК, как выразился Дзасохов, на события, связанные с деятельностью ГКЧП. Впрочем, читатель может сам сделать выводы, ознакомившись со стенограммой пресс-конференции, состоявшейся 21 августа 1991 года, последней в истории правившей партии.

Документ для истории

Председательствующий. Здравствуйте, уважаемые коллеги! Я являюсь заведующим идеологическим отделом ЦК КПСС. Разрешите мне открыть нашу пресс-конференцию. Она, по необходимости, будет достаточно краткой, я думаю, тридцать-сорок минут. Разрешите предоставить слово члену Политбюро ЦК КПСС, секретарю ЦК Александру Сергеевичу Дзасохову.

Дзасохов. Я хочу начать свое выступление с того, чтобы сообщить представителям средств массовой информации, что все эти чрезвычайно острокритические дни Секретариат ЦК партии, так же как и все общество, был поставлен в чрезвычайные условия. Вчера и сегодня мы настойчиво добивались обеспечения нам условий для встречи с Генеральным секретарем ЦК КПСС товарищем Горбачевым Михаилом Сергеевичем. К нашему удовлетворению, хотя и после долгих напряженных часов, мы добились условий, которые осуществлены политическими методами. Заместитель Генерального секретаря ЦК КПСС товарищ Ивашко, кстати, находившийся на излечении в госпитале, перенесший хирургическую операцию, тем не менее в начале второй половины дня вылетел в Крым. По имеющимся у нас данным, он находится на месте. Мы сегодня сделали свое первое заявление, суть которого сводится к тому, что немыслимо представить положение коллегиальных органов ЦК КПСС без встречи со своим лидером и получения на этой основе объективной информации, относящейся особенно к начальным этапам сложившегося чрезвычайно сложного положения.

Вслед за этим я вам хочу сказать, что мы в этот критический момент истории нашего государства еще раз взвесили наши принципиальные позиции. И в этой связи считаю необходимым заявить следующее: мы в очередной раз как коллегиальные руководящие органы КПСС были поставлены перед фактами, причем, как вы можете сами судить, чрезвычайно сложными, и, следовательно, необходимостью давать свою оценку уже свершившимся, происшедшим политическим событиям. На фоне сложившейся ситуации мы хотим со всей определенностью констатировать, что всестороннее обновление советского общества, начало которому было положено КПСС в апреле восемьдесят пятого года по инициативе Генерального секретаря ЦК Горбачева, является исторически необходимым и отвечает высшим интересам советского народа. Мы подтверждаем свою приверженность курсу на демократическое обновление советского общества, принципам и целям, изложенным в документах XXVIII съезда партии и в недавно опубликованном для обсуждения в партии и обществе проекте Программы КПСС.

В последние годы было положено начало важным позитивным сдвигам в общественной жизни нашего государства, созданы предпосылки для преодоления наследия тоталитарного прошлого. Однако я надеюсь, вы это хорошо знаете, масштабы накопившихся проблем, просчеты, допущенные при разрешении важнейших вопросов, ошибки привели к глубокому кризису общества и государства. Тем не менее, осознавая всю необходимость преодоления этого кризиса, мы подтверждаем, что достижение этих целей мыслимо и допустимо только конституционным путем.

ЦК считает недопустимым использование временных чрезвычайных полномочий для установления авторитарного режима, причем какой бы то ни было политической силой или отдельным лицом. Мы выступаем за безотлагательное, срочное рассмотрение сложившегося положения в нашем парламенте или, при необходимости, через созыв Съезда народных депутатов СССР. Секретари ЦК выступают за проведение уже в ближайшее время пленума ЦК КПСС с участием Генерального секретаря Горбачева.

Мы призываем коммунистов содействовать сохранению в этой сложной обстановке гражданского мира, поддержанию правопорядка в стране, созданию условий, в которых каждый гражданин нашей страны мог бы с полной ответственностью сам определить свое отношение к коренным проблемам развития нашего общества и нашего государства. Мы считаем своим долгом обратиться ко всем соотечественникам с призывом соблюдать выдержку, спокойствие, не допускать сбоев в трудовом ритме и в созидательном процессе. Особого внимания требуют сельскохозяйственные работы, подготовка к осени и зиме. Необходимо сделать все, чтобы устранить угрозу энергетического и продовольственного кризиса. И на основе этих наших принципиальных воззрений мы выражаем надежду, что добрая воля и труд советских людей обеспечат развитие страны по пути гражданского мира и созидания.

В дополнение к изложению этих наших воззрений я хотел бы сообщить вам, что в эти дни партийные комитеты, рядовые коммунисты, с тревогой характеризуя сложившееся положение, требуют от ЦК партии ускорить рассмотрение сложившегося положения в составе Центрального Комитета. Очень много обращений связано с желанием выяснить судьбу и местонахождение лидера нашей партии. Я должен в более определенной форме сказать вам, что когда мы говорим, что партия была в очередной раз поставлена перед необходимостью давать оценку событиям постфактум, то это означает, что руководящие органы ЦК получали информацию, в том числе и находящиеся здесь члены руководства ЦК, по обычным, общедоступным в тот ранний час девятнадцатого числа каналам средств массовой информации.

Я уже вспоминал, при каких условиях мы добивались срочного выезда или, точнее говоря, вылета заместителя Генерального секретаря для встречи с товарищем Горбачевым. В утреннем заявлении мы сообщили, чем располагали. Надеюсь, что после происшедшей встречи с Генеральным секретарем в Крыму мы будем располагать большим объемом информации — с фактологической и смысловой точек зрения. Вот все, что можно было бы сообщить в начале нашей пресс-конференции. Пожалуйста, вопросы.

Вопрос. Чем объясняется запоздалая реакция на те события, которые развернулись в ночь на девятнадцатое августа, со стороны ЦК КПСС? Какие были попытки связаться с Горбачевым, узнать о его судьбе, о состоянии его здоровья? Какую помощь ЦК и его аппарат попытались оказать генсеку и президенту?

Дзасохов. Вы, наверное, помните, что на пресс-конференции, которая была организована Комитетом по чрезвычайному положению, сообщалось, что жизнь Генерального секретаря в безопасности и он находится в соответствующих условиях, которые гарантируют это. Нас, конечно, такая усеченная формулировка не удовлетворяла. Поэтому мы настаивали на том, чтобы войти в прямой контакт с Горбачевым. Однако должен вам со всей ясностью сказать, что даже получить телефонную связь было невозможно. Что касается впечатления о поздней или среднепоздней реакции, я вам должен сказать, что мы в Секретариате ЦК КПСС выступили за то, чтобы пленум ЦК, а это четыреста человек и география нашей страны, собрался бы немедленно, двадцатого числа. Многие члены Центрального Комитета уже прибыли в Москву, особенно из отдаленных районов. Но условия, которые подоспели — а они развивались, как снежный ком, в том числе и понятия, которые были продекларированы в связи с чрезвычайным положением в городе и реальной ситуацией, — не позволили нам сделать это. Мы и сейчас, говоря о том, что надо пленум собрать, не исключаем, что проведение его может произойти не в Москве. Хотя добрые приметы в понижении напряженности налицо. Считаю необходимым также показать всю технологию сложившейся ситуации, как она влияла на формирование позиции. Обсуждение проходило довольно дискуссионно, в сложной обстановке. И тут были определенные нюансы, хотя к общему знаменателю и к сути тех позиций, о которых я вам сообщил, мы все пришли.

О попытках связаться с генсеком. Они были не только на союзном уровне. Тов. Ивашко делал ряд звонков в местные партийные комитеты, которые находятся в Ялте и Симферополе. Единственное, что мы знали, — Михаил Сергеевич не вылетел и не выехал с дачи. К нему непосредственно пробиться не смогли. По совершенно неофициальным каналам простых коммунистов получали подтверждение того, что он находится в своей резиденции в Крыму. Его окружали коммунисты, в том числе и армейские, и они информировали ЦК о положении дел.

Вопрос. Те, кто возглавил путч, являются членами ЦК КПСС, тем не менее от вас не прозвучала оценка их действий. Безусловно, КПСС была в преимущественном положении по сравнению с другими партиями и вообще с другими силами во время этих событий, поскольку это была единственная сила, у которой не были закрыты газеты. Тем не менее ваш орган газета «Правда» целиком распространяла информацию только путчистов и информацию, им способствующую. Как вы это расцениваете?

Дзасохов. Уверен, что предстоящий пленум ЦК начнется с того, чтобы, помимо рассмотрения всей сложной панорамы, сложившейся в этот момент, вникнуть и в сферу оценок действий отдельных членов партии. Какое давление оказывала Компартия на путчистов и их руководителей? Кто кого к чему призывал? Видите ли, в чем дело. Может быть, вы не успели ознакомиться с заявлением Секретариата ЦК КПСС? Я вам сообщу текст нашего утреннего заявления. По поручению Секретариата ЦК КПСС заместитель Генерального секретаря ЦК Ивашко поставил перед исполняющим обязанности Президента СССР т. Янаевым вопрос о незамедлительной встрече ЦК с Горбачевым. Вот вам пример того, с какой определенностью и регулярностью мы стремились прояснить вопрос.

Вопрос. Скажите, пожалуйста, верили ли вы лично с самого начала в версию о проблемах со здоровьем Михаила Горбачева? Дайте свою личную оценку происшедшим событиям девятнадцатого августа: что это — переворот, путч, как вы лично расцениваете? И еще: будут ли привлекаться к партийной ответственности участники переворота?

Дзасохов. Я на третий ваш вопрос в той или иной форме ответил, когда адресовал задававшего вопрос к атмосфере будущего съезда. Кроме того, я хочу напомнить вам, что существует съездом созданная структура Центральной контрольной комиссии, которая тоже будет этими вопросами заниматься, вне всякого сомнения. Теперь по здоровью вы спрашивали. Что касается здоровья, я даже сейчас думаю, что мои коллеги тоже не могут вам, особенно с такой уверенностью, с медицинской точки зрения сказать, что все отлично, но вместе с тем то, чем мы располагаем, дает нам право сказать, что здоровье не является причиной. А что касается моей оценки, то я считаю, что целый ряд действий, которые произошли, — особенно такого неприемлемого характера, как танки на улицах и т. д., — несовместим с конституционными положениями и с нашим курсом на обеспечение правового государства.

Лучинский. Что касается здоровья, я хочу сказать, поскольку был в отпуске рядом с Горбачевым. Михаил Сергеевич созванивался с некоторыми товарищами, которые отдыхали там, поэтому у нас были контакт и общение. Мы знали, что действительно он несколько приболел, имеется в виду радикулит его прихватил. А о таком состоянии, которое ему не позволяло двигаться, мы не слышали по крайней мере ни от кого, с кем он общался.

Вопрос. Не могли ли бы вы кратко охарактеризовать расстановку сил на заседании Секретариата ЦК КПСС? Вы сказали, что обсуждение проходило в острой дискуссии.

Дзасохов. Я бы не хотел, говоря о расстановке сил, о том, что происходило в эти дни на Секретариате, чтобы вы упрощали ситуацию. События, которые произошли, очень сложные. И мы — Секретариат ЦК — имели самую различную реакцию со стороны первичных партийных организаций, трудовых коллективов. У меня на столе лежали стопки бумаги. В одних телеграммах — несогласие с объявленными комитетом мерами по наведению порядка в стране, в других — резкое осуждение этих мер. Мы оказались заложниками той ситуации, которая существует в стране уже по крайней мере два года. Эта ситуация формулируется так: война законов. Вот представьте себе ситуацию, когда официальные государственные руководители — министр обороны, вице-президент, министр внутренних дел и т. д. и т. п. — заявляют о том, что по состоянию здоровья Президент СССР не в состоянии на данный короткий период — это было подчеркнуто, и они надеются, что этот период не будет длительным, — выполнять свои обязанности, и создают комитет, который декларирует вполне приемлемые для всего народа цели: усилить борьбу с мафиозными структурами, теневой экономикой, восстановить хозяйственные связи и т. д. При этом он подчеркивает свою приверженность к развитию демократии. Но, видимо, сразу и однозначно действует он до созыва Верховного Совета СССР, на основании союзного закона. Могли ли вы сразу однозначно понять эту акцию? Вероятно, нужно было какое-то время для того, чтобы разобраться, что реально стоит за этим комитетом, какие акции он будет предпринимать. Мы надеялись, что в ближайшие дни будет сразу же собран Верховный Совет СССР, который даст правовую оценку действиям этого комитета. Вот с этим и были связаны все наши дискуссии.

Калашников. Все эти наши дискуссии приобрели совершенно другую окраску, когда на улицах появились танки. Это, конечно, привело нас в такое положение, когда мы считали это совершенно недопустимым.

Вопрос. Считаете ли вы лично, что это был путч и что во главе государства намеревалась стать хунта? И второй вопрос. Два дня я провел в здании Верховного Совета РСФСР и возле него, видел, кто там был, что там происходило. Там были самые разные люди — от Ростроповича до Шеварднадзе, Ельцина и Боннэр. Скажите, кто из руководящих работников Компартии посещал Верховный Совет, велись ли какие-либо переговоры с российским руководством?

Дегтярев. Многие депутаты-коммунисты там были. В частности, заведующие отделами ЦК КПСС Бабичев, Михайлов.

Калашников. Я хочу сказать по поводу хунты, чтобы вам было ясно. Я всегда считался лидером ленинградских коммунистов-реформаторов, всегда на пленумах ЦК вел активную борьбу за продолжение курса Горбачева. Если вы возьмете последний пленум ЦК КПСС, мое выступление на нем, то эта позиция изложена категорически. Именно поэтому я был введен в конце июля в состав Секретариата ЦК. Тем не менее как историк, честно глядя вам в глаза, я не хотел бы назвать тех товарищей, которые совершили это событие, хунтой, стремившейся восстановить прежние порядки. Нет, я думаю, что это люди, которые совершили грубую ошибку в оценке сложной ситуации, и за эту ошибку они должны нести всю ответственность.

Вы все прекрасно понимаете, что в той сложной ситуации, которая сложилась в стране, вполне возможно, что найдутся силы, которые попытаются использовать эту ситуацию и нанести удар по КПСС. Я обращаюсь сейчас не столько к вам, сколько к ним. Я призываю к ответственности ту сторону, которая должна прекрасно понимать, что в руках Комитета чрезвычайного положения находились огромные вооруженные силы, но они не были применены. Значит, разум в этой ситуации возобладал.

И следующий, ответный шаг разума должен быть сделан со стороны руководства России. Будет трагедией для страны, если эта ситуация будет использована для антикоммунистической истерии.

Вопрос. Действительно ли Коммунистическая партия расценивает как неконституционное создание и действие этого комитета?

Дзасохов. Действия, которые были осуществлены, мы квалифицировали — и я в своем заявлении об этом сказал — как несовместимые с конституционными положениями… Никто, какое бы положение он ни занимал, не имеет права, минуя законодателей и парламент, решать сложнейшие вопросы. И тем более с использованием методов, которые несовместимы с Конституцией.

Вопрос. Если вы были так уверены, что это — незаконное формирование, почему не стали выпускать подпольные газеты, как это сделали многие издания, выходившие в те дни на ксероксе и распространявшиеся разными подпольными способами?

Лучинский. По газетам… Я не понял, о чем…

Повторение вопроса. Почему не выпускали подпольные газеты?

Лучинский. По-моему, слишком много подпольных газет. Что значит — выпускать, я так и не понял, почему это было необходимо.

Вопрос. Скажите, Александр Сергеевич, не кажется ли вам, что вот этот инцидент, назовем его так, является еще одним аргументом в пользу немедленной департизации органов КГБ и армии?

Дзасохов. Я считаю, что путь к обеспечению правопорядка, конституционности лежит только через законы, не обязательно только через департизацию. В каждом государстве — а мы являемся крупным, самобытным государством — существуют свои традиции, которые, кстати говоря, и в современной политической практике не предполагают департизации. В мировой практике одним из ключевых прав гражданина является выбор политических воззрений. Что касается нашего отношения к известному указу Президента РСФСР о департизации, то оно в развернутой форме было дано. Это процесс. Кстати, мы пытаемся с авторами указа и с самим Ельциным эти вопросы обсуждать.

Вопрос. Отношение армейских коммунистов, и в частности члена Политбюро ЦК КПСС товарища Суркова, к этому событию?

Голоса. Где Сурков? Это вопрос самому Суркову. Найдите его и задавайте этот вопрос. Сурков не выполнял никаких поручений Политбюро и Секретариата… Сурков не является… Он партийный работник… Он никакой… Найдите Суркова, задайте ему этот вопрос…

Вопрос. Мой вопрос к Калашникову. Владимир Валерьянович, не считаете ли вы, что если я, допустим, человек бедный, то как путь выхода из бедности изберу грабеж или воровство? Это что, меня спасает от тюрьмы? Почему вы называете преступные действия ошибкой?

Калашников. Я вам сказал, что мы все сейчас — заложники войны законов. Комитет руководствовался союзным законом, который дает возможность президенту страны ввести временно чрезвычайное положение на ряде территорий с немедленным представлением и утверждением этого шага Верховным Советом СССР.

Вопрос. Все вы четверо — руководители партии. Спрашиваю: надо ли ждать решения ЦК партии, пленума, чтобы обсуждать недвусмысленное поведение этих высокопоставленных членов Компартии?

Дегтярев. Руководителями партии они не являются, они являются членами руководящего органа. Руководство партии — Политбюро и Секретариат.

Лучинский. И никакими не высокопоставленными.

Вопрос. Здесь все время говорится об одной версии хунты, а в стенах Верховного Совета РСФСР дискутируется другая версия. Ельцин и Хасбулатов заявили однозначно, что Лукьянов был в курсе всех этих событий. Муссируется версия, якобы Лукьянов на встрече с руководителями «Союза» говорил, что Бакланов перед этими событиями летал к Горбачеву, и Горбачев в курсе, и вообще это все появилось в результате согласованных действий Генерального секретаря и остального окружения, чтобы повлиять на правительство России. Ваше отношение к этой версии? Она уже в ходу и наверняка будет опубликована.

Калашников. Вы знаете, я две недели — секретарь ЦК, и больше всего меня в этой ситуации возмущает одна вещь. Я так же пользуюсь слухами, как и вы, больше никакой достоверной информации по этим событиям не имею. Я не могу вам сказать, летал или не летал Бакланов, что Лукьянов знает и чего не знает. Быть в ситуации заложника решений, которые принимаются за спиной партии и за которые несет ответственность партия, я не хочу. И об этом на пленуме ЦК скажу громче, чем здесь, и приведу определенные примеры.

Товарищи, я призываю вас к одному логическому рассуждению. Подумайте, что поставили на карту эти люди, когда шли на то, на что они пошли. И может ли быть в этом случае какой-то предмет сговора для одной из сторон, потому что одна из них здесь проигрывает, извините, начисто и насовсем. Так не бывает. Таких сговоров в политике не может быть.

А теперь небольшой комментарий к стенограмме пресс-конференции.

В Секретариате ЦК, сказал Дзасохов, выступили за то, чтобы пленум ЦК собрался бы немедленно, двадцатого числа. Многие члены Центрального Комитета уже прибыли в Москву, особенно из отдаленных районов. «Но условия, которые подоспели, — цитирую Александра Сергеевича, — а они развивались как снежный ком, в том числе и понятия, которые были продекларированы в связи с чрезвычайным положением в городе и реальной ситуации, не позволили нам сделать это».

Относительно проведения пленума слухи по ЦК действительно ходили. Пленум предполагалось провести не в Кремле, как обычно, а в комплексе зданий на Старой площади. Точнее — в малом конференц-зале в шестом «А» подъезде. Я сам, собственными глазами видел вывеску «Пресс-центр» на дверях одной из комнат рядом с конференц-залом, где должны были мы находиться. Готовили к пленуму и конференц-зал, там суетились связисты, электрики, осветители.

Однако пленум решили не проводить, и прибывшие члены ЦК из отдаленных районов покупали билеты на обратный путь. С некоторыми из них я столкнулся у железнодорожной кассы Управления делами ЦК. Они были в недоумении: велено ехать назад. Что с генсеком — никакой ясности. И в этот смутный час их удаляют из Москвы.

Очевидно, Дзасохов имел в виду вопрос о проведении пленума, когда говорил, что «обсуждение проходило довольно дискуссионно, в сложной обстановке. И тут были определенные нюансы, хотя к общему знаменателю и к сути тех позиций, о которых я вам сообщил, мы все пришли».

Только через два месяца стало известно, кто был противником проведения пленума двадцатого августа. Этот человек — второе лицо в партии, заместитель Генерального секретаря Владимир Антонович Ивашко. Первый день путча застал его в подмосковном санатории, где он находился уже более двух недель после операции. В «Барвихе», так называется этот санаторий, Владимир Антонович проходил реабилитацию после больничного лечения. Там же находился еще один секретарь ЦК — Андрей Николаевич Гиренко.

Ему, оказывается, и поручил заместитель генсека съездить в ЦК и попытаться получить дополнительную информацию о происходящем. Вернувшись со Старой площади в «Барвиху», Гиренко проинформировал Владимира Антоновича, что в аппарате идут разговоры о созыве пленума двадцатого августа. На «разведку» Гиренко ездил девятнадцатого и вернулся к заместителю генсека в тот же день, ближе к обеду.

Что предпринял заместитель Генерального секретаря? Через два месяца он честно признался: время, история рассудят, прав ли он тогда был или нет, но он сразу же пришел к выводу, что собирать пленум в той обстановке — непоправимая ошибка.

Логика рассуждений заместителя генсека такова.

— У меня перед глазами еще стоял апрельский пленум, на котором М.С. Горбачев ставил вопрос о своей отставке, — признавался Ивашко. — Я председательствовал на этом пленуме, там остался хороший кусок моей жизни, и впечатления были еще живы. Я отчетливо себе представлял, что пленум сразу же поставит вопрос: «Где Генеральный секретарь?» На этот вопрос я, естественно, ничего вразумительного ответить не мог, тем более что пошли уже всевозможные слухи. Даже сам факт созыва пленума без Генерального секретаря означал бы своего рода переворот в партии. Так можно ли было в такой ситуации собирать пленум? Идем дальше. На этом пленуме немедленно бы часть членов ЦК ушла в знак протеста, это уж точно. В то же время, не знаю сколько, но кто-то бы остался, и уж тогда коллективный орган был бы втянут в переворот и в государстве, и в партии.

Двадцатого августа поздно вечером к Ивашко приехал Дзасохов и подтвердил опасения заместителя генсека на этот счет. Посоветовавшись, решили выпустить в эфир короткое сообщение Секретариата ЦК о том, что В.А. Ивашко поставил вопрос о встрече с Генеральным секретарем. Вот и все действия Секретариата ЦК.

Неспроста, когда на пресс-конференции двадцать первого августа Дзасохов сказал: «В конце концов, больше всего пострадала наша партия, ведь это наш Генеральный секретарь был арестован…» — в зале засмеялись. Смеялись над руководителями партии, которые лишь на третий день путча, когда заговорщики были уже практически повержены, «рискнули» прилюдно проявить беспокойство о своем арестованном лидере. Смеялись над представителями высшей иерархии партийной власти, которые двое суток «мучительно взвешивали» и «размышляли», прежде чем в дипломатических выражениях публично отмежевались от ГКЧП.

На мой взгляд, ведущие пресс-конференцию не поняли, отчего журналисты в зале вдруг развеселились. Секретари ЦК неуклюже маневрировали, пытаясь уйти от острых вопросов. А они били прямо в глаза: верили ли вы лично с самого начала в версию о проблемах со здоровьем Горбачева? Дайте свою личную оценку происшедшим событиям девятнадцатого августа: что это — переворот, путч, заговор с целью захвата власти? Не могли бы вы кратко охарактеризовать расстановку сил на заседании Секретариата ЦК — вы сказали, что оно проходило в острой дискуссии? Если вы были так уверены, что ГКЧП — это незаконное формирование, почему не стали выпускать подпольные газеты, как это сделали многие издания, выходившие в те дни на ксероксе и распространявшиеся разными подпольными способами?

Увы, ответы были воистину аппаратными: минимум информации и максимум обтекаемых формулировок. Тактика традиционная: выждать, не торопиться с оценками, не проболтаться, напустить тумана, честный и требовательный разговор подменить дежурной «галочной» отработкой. Теперь мне понятно, почему ведущим пресс-конференции усадили заведующего идеологическим отделом Дегтярева — он хорошо выручал своих незадачливых начальников.

Вот один из образчиков ответов: «Что касается здоровья М.С. Горбачева, я даже сейчас думаю, что мои коллеги тоже не могут вам, особенно с такой уверенностью, с медицинской точки зрения сказать, что все отлично, но вместе с тем то, чем мы располагаем, дает нам право сказать, что здоровье не является причиной…»

Цитирование можно продолжать. Но уже приведенных ответов достаточно для того, чтобы понять, как отвечали участники пресс-конференции на вопрос: «Почему в ваших выступлениях не прозвучали оценки действий главарей путча, которые состояли в партии и были далеко не рядовыми ее членами?» Или на такой вопрос: «Чем объясняется запоздалая реакция ЦК на арест генсека? Расскажите, какие были попытки связаться с Горбачевым, узнать о его судьбе и здоровье, какую помощь попытался ему оказать как генсеку и президенту аппарат ЦК?»

В середине октября 1991 года Ивашко в одном из газетных интервью разъяснил, как ставился вопрос «с первого дня» о встрече с Генеральным секретарем. «Нам четко отвечали, что это невозможно», — сказал Владимир Антонович. «Кто? Г. И. Янаев?» — уточнил корреспондент. «Нет, — ответил Ивашко. — Ни девятнадцатого, ни двадцатого августа мне ни один человек из ГКЧП не звонил, ни я никому не звонил. Единственный, кому из числа принадлежащих к государственному руководству я позвонил утром девятнадцатого и спросил: «Что происходит?» — был А. И. Лукьянов. Он ответил: «Ты знаешь, по-моему, это авантюра». Так было сказано, а правда есть правда. Мы поняли, что с М.С. Горбачевым не увидимся, если будем только ставить вопросы, а не решать их».

Вот тогда Ивашко позвонил Янаеву. Это был их первый и единственный разговор в те дни. Он состоялся в присутствии других секретарей ЦК, которые приехали к Ивашко в «Барвиху». Зам. Генерального секретаря объяснил вице-президенту: делегация ЦК в составе Е.С. Строева, А.С. Дзасохова и В.А. Ивашко намерена встретиться со своим генсеком, для чего ей требуется самолет для вылета в Крым. Янаев сказал, что ответить сразу не может, ему надо посоветоваться.

Все трое сидели и ждали. Ивашко все делал на людях, чтобы не было кривотолков. Однако самолет им так и не дали, но часа через полтора-два позвонили и сказали: один человек может полететь, будет идти самолет с представителями ГКЧП, этой возможностью можно воспользоваться.

Так Ивашко попал на борт самолета, на котором летели члены ГКЧП и А.И. Лукьянов. Владимир Антонович признался: тут он допустил ошибку, надо было все-таки настаивать, чтобы они полетели втроем, а не он один, но в той обстановке особенно раздумывать было некогда, он только попросил, чтобы разрешили взять с собой врача.

В самолете заместитель Генерального секретаря сел подальше от членов ГКЧП и уединился с Лукьяновым. Когда самолет приземлился, Ивашко с Лукьяновым тотчас отделились от остальной компании и прибыли на дачу Горбачева самостоятельно. На даче так же вдвоем, отдельно от остальных, поднялись на второй этаж и стали ждать приема.

Неизвестно, сколько бы они провели у заветной двери, если бы не Дзасохов, который по ВЧ позвонил из Москвы Горбачеву и заверил его, что Ивашко, ожидающий в приемной, никакого отношения к заговорщикам не имеет. Просто не было другой возможности прилететь в Форос, потому и пришлось оказаться в этой компании. Горбачев смилостивился и своего заместителя принял.

Вот, собственно, и все. Остальное известно по многочисленным публикациям.