Глава 9. Как я душил журналистику

Скажу без ложной скромности: сектор печати в аппарате ЦК КПСС был, пожалуй, самым «горячим». Пресса к концу восьмидесятых годов становилась сильнейшим, если не единственным, инструментом гласности и общественного контроля, выразителем множественности взглядов на процессы, идущие в стране.

Обращаясь мысленно к тем годам, я с полной уверенностью заявляю: на страницах газет и журналов пульсировала сама жизнь, со всеми ее трудностями и противоречиями. В работе журналистов приоритет приобретала аналитичность, а в постановке проблем — острота и откровенность. Заслуга тогдашней прессы прежде всего в том, что она сохраняла, укрепляла и усиливала атмосферу правды и прямоты, которая складывалась в обществе под воздействием перестройки.

Я вовсе не хочу идеализировать ситуацию в средствах массовой информации, к управлению которой сам имел отношение. Издержек и тогда было немало. Пронесшись критическим бураном по стране, вытянув пыль и мусор из затхлых углов и освежив общество, некоторые издания не заметили, как сами оказались втянутыми в эпицентр созданного ими же смерча. Появились проблемы, которые нуждались в научно-критическом анализе. Возникла беспрецедентная у нас ситуация свободы печати. В прошлом, как известно, механизм регулирования деятельности печати находился под партийным контролем. И вот он оказался либо устраненным, либо ослабленным. А других регуляторов не было.

Готовя пакет постановлений ЦК по дальнейшей демократизации печати, мы исходили из того, что к тому времени руководители средств массовой информации, как в центре, так и на местах, получили широкие права, возможности и свободу действий в формировании содержания газет, выборе тем и объектов для критики. Приказной тон по отношению к редакторам, журналистам и редакционным коллективам в целом уже не проходил, запреты и разрешения на публикации вне стен редакций также были почти невозможны.

В проект постановления ЦК мы записали принцип: полнейшая творческая свобода редакций в реализации задач, стоящих перед соответствующими партийными организациями.

Наше предложение прошло. Это поднимало статус редактора до уровня крупного политического работника в республике, крае, области, на которого возлагалась полная ответственность за содержание газеты. Принесло ли это «ослабление гаек» эффект? Да, и вполне ощутимый. Однако, к сожалению, породило и серьезные издержки.

Превратно понятой самостоятельностью тут же не преминули воспользоваться те, кто претендовал на исключительное право изрекать истину в последней инстанции, поучать всех и вся, проявлять умничанье, крикливость, амбициозность.

Первое постановление из задуманного нами пакета решений о демократизации прессы благополучно прошло через Секретариат ЦК и было разослано в местные партийные организации. Получив его, многие парткомы растерялись. Привычные методы руководства прессой решительно осуждались. А между тем случаев необъективного подхода журналистов в трактовке событий и проявления групповых пристрастий было предостаточно. Нередко поэтому на местах остро реагировали на журналистские выступления, стремились глушить критику. ЦК рекомендовал партийным комитетам утверждать качественно новые подходы к взаимоотношению с прессой. Их, по нашему замыслу, надлежало строить на общей заинтересованности. Но перестраиваться должны обоюдно как партийные комитеты, так и средства массовой информации.

Подготовке первого постановления предшествовала большая организаторская и аналитическая работа. Мы собирали у себя редакторов газет, сотрудников секторов печати ЦК компартий союзных республик, обкомов и крайкомов. Сказывались догматичность и стереотипность мышления многих работников прессы, которые вместо одних постулатов выдвигали другие. Предлагалось, например, республиканские и областные газеты превратить в издания ЦК КПСС, районные и городские соответственно в издания ЦК компартий союзных республик и обкомов партии. В секторе дружно решили, что это не более чем попытка иерархическим путем решать демократические вопросы.

Руководители средств массовой информации были, как правило, членами выборных партийных и советских органов, абсолютное большинство входило в состав бюро партийных комитетов высокого уровня. Мы постоянно подчеркивали: надо строить свои отношения таким образом, чтобы это обстоятельство максимально учитывалось. И реализация этого высокого общественного статуса зависела прежде всего от личностных качеств каждого. А раз так, то и редакторам надо было многое пересмотреть в стиле и методах своей деятельности. Требовались такие качества, за которые редакторов бы уважали самые строгие и привередливые учредители.

В самом деле, газета, журнал — это результат труда многих людей. Но ответственность за слово должна быть персональной. Выплескивать все на страницы прессы, исходя только из читательского интереса, — дело нехитрое. Тогда для чего редакторы, другие руководители газет и журналов? Достаточно посадить квалифицированного журналиста — и он будет отбирать материалы поярче, почитабельнее.

Мы давали эти рекомендации в то время, когда еще не было закона о печати. Правовые регуляторы, казалось бы, сняли многие вопросы, над решением которых мы ломали головы. И тем не менее, общаясь спустя некоторое время с приятелями из различных средств массовой информации, включая независимые, я видел, что проблемы, которыми мы тогда занимались, не потеряли своей актуальности и в последующее время. Очевидно, взаимоотношения учредителей со своими печатными органами относятся к категории вечных, непреходящих. И дело здесь, видно, не в том, кто является учредителем: комитет КПСС или какой-нибудь другой партии, коммунистический Совет Министров или демократический кабинет реформ. Функции новой прессы, по сути, еще длительное время оставались прежними, такими, какими они были при коммунистах. Во всяком случае, отношение ельцинских властей к выступлениям печати было почти такое же, как и у их предшественников. Если не круче.

В этом убеждает следующий документ. «Заместителю Председателя Правительства РСФСР Е.Т. Гайдару. По Вашему поручению Агентством федеральной безопасности РСФСР проведено исследование вопроса о распространении РИА «Новости» информации о прекращении российскими банками всех выплат наличными деньгами, кроме заработной платы.

Установлено, что с 29 ноября по 3 декабря 1991 года РИА «Новости» было передано, в том числе со ссылкой на руководителей банков, 8 подобных информаций. Их заголовки говорят сами за себя: «Замораживание банковских счетов является реализацией финансовой политики России», «Сотрудники всех организаций, финансируемых из союзного бюджета, в понедельник не получат зарплаты», «Российские банки прекращают все выплаты наличными, кроме заработной платы», «Центральный банк России ограничивает выплату наличных денег».

Естественно, что выявить полный спектр официальных документов, которые имелись у журналистов Москвы и могли бы дать основания для подготовки вышеуказанных статей, не представилось возможным. Имена их авторов руководство агентства скрывает, ссылаясь на закон о печати и других средствах массовой информации.

Однако главный вывод, по нашему мнению, сделать можно: утверждения РИА «Новости» не следуют из предоставленных журналистам правительством РСФСР материалов, включая те, в которых идет речь о подготовке реформы финансовой системы (введении российского безналичного рубля).

В то же время беглый анализ российской прессы позволяет предположить утечку сведений из органов власти РСФСР. Об этом, в частности, свидетельствует статья «И все-таки зарплату затормозят?», опубликованная в московской газете «Куранты» от 4 декабря сего года, по существу аналогичная сообщениям РИА «Новости». Автором публикации, Игорем Гансвиндом, «информированный источник» из правительственных кругов тоже скрывается. Ссылка та же — закон о печати.

Об изложенном полагали бы целесообразным проинформировать министра печати и массовой информации РСФСР М.Н. Полторанина, обратив его внимание на то, что неоправданное стремление некоторых журналистов к сенсациям, подача при этом непроверенных фактов приводит к усилению нестабильности в обществе, может явиться источником недовольства населения с непредсказуемыми последствиями.

Представляется, что министр мог бы обратить внимание журналистов на повышение личной ответственности сотрудников средств массовой информации за достоверность используемых ими данных. Необходимо максимально сократить случаи, когда со ссылкой на гарантированное законом о печати неразглашение источников информации используются непроверенные данные, публикация которых может играть, по существу, провокационную роль.

Не исключая преднамеренного характера подобной деятельности со стороны отдельных журналистов, будем проводить с ними профилактическую работу. Генеральный директор АФБ РСФСР В. Иваненко».

Пресса — новая, демократическая, полностью преданная властям — под колпаком КГБ? Что значит проводить силами спецслужб профилактическую работу с журналистами? От справки руководителя российского Агентства федеральной безопасности повеяло холодом.

Почти двенадцать лет провел я в партийных структурах высшего звена, занимавшихся средствами массовой информации, но подобного случая вспомнить не могу. Да, в свои комиссии по изучению того или иного вопроса, связанного с работой печати, мы включали специалистов разных отраслей знаний — юристов, историков, социологов, психологов. Но за помощью к спецслужбам не обращались. Об этом заявляю твердо и ответственно.

Были ли в ЦК случаи утечки служебной информации? Как правило, нет. Во всяком случае, мне об этом не известно. Скорее всего, действительно не было, потому что требования к подбору людей в центральный партийный аппарат были исключительно строги. Ослабление дисциплины, характерное для всего общества, конечно же, не обошло стороной и аппарат ЦК. Но это началось в конце 1990-го — начале 1991 года. Не забуду скандала, вызванного появлением в «Независимой газете» проекта Программы партии. Об этом документе не все ответственные работники ЦК знали. О том, что над ним идет работа, конечно, было известно, но далеко не все были знакомы с его содержанием. И тут вдруг публикация в массовой газете.

Шуму было много. Возмущались, недоумевали, изумлялись. Но обращаться к КГБ за помощью установить источник утечки информации не приходило даже в самые горячие головы.

Самое интересное в той ситуации было то, что записка готовилась по поручению Егора Гайдара. А он, как известно, тоже журналист, возглавлял отделы экономики в редакциях журнала «Коммунист» и газеты «Правда». Народное правительство — и вдруг боится гласности. Ладно, не понравилось сообщение — пусть пресс-служба Гайдара даст официальное опровержение. Только и всего. Нет, дается поручение спецслужбам провести расследование, каким образом журналисты раздобыли сведения, интересующие все население.

Отбившихся от рук журналистов из РИА «Новости» решили проучить, и вышел указ об объединении этого агентства с ТАСС.

Совсем как в советские времена, когда ЦК КПСС забрал под свой «протекторат» непослушную «Учительскую газету», а еще раньше — «Строительную газету». Ну, ладно, тогда ЦК действительно был полновластным хозяином всего и вся. А при демократах?

И они прессу не жаловали. Что ни лидер, то обязательное стремление навести порядок в средствах массовой информации. Похоже, журналисты чуть ли не лишние и в демократическом обществе. Бедные коллеги! Когда-то я сравнил прессу с грузовиком, с помощью которого строят красивый проспект. Возят на грузовике асфальт и стройматериалы, а потом, когда объект сдают в эксплуатацию, при въезде вывешивают «кирпич», запрещающий движение самосвалов по этой магистрали, предназначенной исключительно для легковых автомобилей.

Остается только посочувствовать коллегам. Многие в откровенных беседах признавали, что долгожданная и желанная свобода обернулась тяжким бременем. Чего греха таить, раньше они жили не тужили. Не болела голова о бумаге, полиграфической базе, распространении тиража. Редакция занималась исключительно творческими вопросами. Хозяйственными делами занимались издательства. С развалом СССР корреспонденты выступали в роли доставал, толкачей, бартерщиков. Творить практически некогда. Повсеместно прошли сокращения штатов, транспорта, средств связи. Некогда популярные газеты с миллионными тиражами оказались на грани краха. Службы распространения устанавливали неподъемные цены. Многие газеты и журналы резко сократили периодичность выхода, а некоторые вообще прекратили свое существование.

Те издания, которые каким-то чудом уцелели, влачили жалкое существование. Речь идет не только об экономической стороне вопроса. Журналисты с трудом привыкали к своему новому статусу в обществе. Он уже далеко не тот, каким был в прежние времена. Старая журналистика, великая, могучая, прекрасная или тоталитарная, командная, фискальная — называйте ее, как угодно, — в которой многие имели свои громкие имена, рухнула. Рухнула вместе с системой, ее породившей.

Помните? Каждое критическое выступление прессы непременно рассматривалось в вышестоящих органах, о результатах обязательно сообщалось под рубрикой «Меры приняты». По ним обычно судили об эффективности работы корреспондентов. Их приезд в область, район, на предприятие был событием не рядовым. Журналистов обхаживали, им оказывали повышенные знаки внимания. Никогда не возникало проблем с размещением в гостинице, питанием, билетом на обратный путь. Как правило, хозяева не забывали и о культурной программе, составлявшейся на вечер.

После смены власти даже последняя домохозяйка, не говоря уже о людях просвещенных, знает, что за большинством изданий не стоят ни ЦК, ни обком-горком, ни министерство-ведомство. Поэтому никому дела нет до заезжего корреспондента. Никому он не нужен, никто с ним не хочет разговаривать. Большинство средств массовой информации учреждено творческими коллективами редакций, и уже никто не боится, что после критической статьи последуют санкции. Все труднее и труднее собирать информацию для публикаций. В коммерческих, да и в ряде государственных организаций откровенно требуют плату за предоставленные сведения.

Журналисты — уже не та влиятельная сила, за спиной которой стояла власть. Бывают ситуации, когда корреспондент возвращается в редакцию несолоно хлебавши. Парткомов, куда обычно обращались журналисты, нет, к должностным лицам не пробиться — они наотрез отказываются от встреч с представителями прессы. Жаловаться — секторов печати тоже нет. Новые подразделения, призванные работать со средствами массовой информации, отстаивают узкие интересы своих ведомств.

Похоже, ушли в небытие и жанры старой журналистики. С газетных полос исчезли фельетоны, проблемные статьи, публикации на темы морали, очерки, портретные зарисовки. Когда-то ими зачитывалась вся страна. Газетные материалы все заметнее приобретают коммерческий характер. Опытный глаз безошибочно угадывает ловко закамуфлированную косвенную рекламу, за которую фирма отстегнула автору определенную сумму. Но — значительно меньше тех денег, которые пришлось бы платить газете при «живой» рекламе. А так заплачено ее конкретному работнику. Вполне возможно, что он поделился полученной суммой с человеком, от которого зависит расположение материалов на полосе. Все крупнейшие коммерческие структуры имеют «своих» журналистов во всех более-менее популярных изданиях.

Работая над пакетом постановлений ЦК по вопросам средств массовой информации в 1989–1990 годах, мы в самом кошмарном сне не могли представить себе, куда зайдет через пару лет стихийно развивающаяся, брошенная всеми журналистика.

Труд журналиста — весьма сложный. Понимая это, мы разрабатывали такую систему мер, которая держала бы его в хорошей профессиональной форме, способствовала стремлению к постоянному поиску, безупречной точности, выверенности и продуманности оценок. Журналист должен отличаться компетентностью, инициативностью, чувством нового, целеустремленностью в доведении дела до конца. От него требуется гражданское мужество в отстаивании государственных интересов, в борьбе с теми, кто наносит вред престижу нашей страны, нашему народу, бросает тень на политические и экономические реформы.

Я нисколько не лукавлю, рассказываю все, как было. Если кто-то сочтет, что сектор печати ЦК и работавшие там люди требовали от редакционных коллективов чего-то невозможного, я готов выслушать любые, даже самые острые замечания в свой адрес. Думаю, цековские «кураторы» ничему плохому журналистов не учили. Наоборот, эти рекомендации не потеряли своей актуальности и сегодня, безусловно, с поправкой на время и изменившиеся идеологические установки. Я погрешил бы против истины, если бы не сказал, что наши рекомендации партийным журналистам были выдержаны в духе решений пленумов ЦК КПСС. Но общая тональность, повторяю, была патриотической, направленной на консолидацию общества.

Разве такая задача не стоит сегодня? Думаю, нынче она даже острее, чем была в конце восьмидесятых. Когда Союз распался, печать была полна уже не ноток предвзятости и неуважительности в отношениях одного народа к другому, а прямых обвинений друг друга. Но ведь прошлое учит: в самые крутые времена единство удваивало, удесятеряло наши силы. И жаль, например, что кое-кто легко забывает о помощи, полученной от России в трудные дни, считая сегодняшние успехи своей независимой республики своей же личной заслугой. Меня, например, в конце девяностых потряс факт: в смоленских селах численность населения оставалась почти вдвое меньше, чем было до войны. Скажу откровенно: когда я вижу непреодоленные изъяны российского Нечерноземья, мне, белорусу, становится стыдно за наше общее беспамятство.

В пылу политических баталий, дележа имущества и опьянения от свободы мы забыли о том, что журналист должен быть выше мелких раздоров и страстей. Забыли, что когда-то великий Пушкин назвал журналистов сословием людей государственных. Вхождение в рынок изменило многих моих коллег до неузнаваемости. Вмиг были забыты благородные порывы, которые заставляли оставлять все свои личные дела и ехать на край света, чтобы защитить неизвестного тебе человека. Притом защитить безвозмездно. Разве можно было считать вознаграждением те жалкие гонорары, которые положены были за написанные жаром сердца газетные столбцы, производившие переворот в душах читателей? Куда все это девалось? Где стремление помочь людям, обществу, стране?

Мы в секторе с тревогой отмечали: новые, повышенные требования к работе прессы оказались не всем по плечу. Из командировок привозили данные, свидетельствовавшие о том, что немало журналистов местных газет не имели четкого представления о публицистических средствах расширения гласности — каково-то им будет в условиях свободы печати? Многие испытывали боязнь при разработке новых тем, связанных с кардинальными экономическими и политическими реформами. Здесь, несомненно, сказывался недостаток необходимых знаний. И самый существенный недостаток — неглубокое проникновение в жизнь, смутное представление о том, чем же занимаются органы государственной власти, хозяйственники.

Наш замысел о коренной реформе подготовки журналистских кадров в стране руководством ЦК был одобрен. В гуманитарном отделе согласились с сумасбродной, на первый взгляд, затеей — поиском «бесхозных» гениев, созданием альтернативных средней школе, усреднявшей своих воспитанников, учебных заведений. Все мы прекрасно видели: в обществе, где одаренность брошена на самовыживание, путь талантливых людей к вершинам творчества зависел от многих случайностей.

Вся история развития нашей единой средней школы убеждала: требуется многообразие форм воспитания и обучения. Лично я мечтал о лицеях для литературно одаренных детей и молодежи. Когда-то лицеи были во многих губернских городах России и состояли из гимназических и университетских классов. Вспомним, какую блестящую плеяду выдающихся государственных деятелей, дипломатов, философов, поэтов дал один только Царскосельский лицей, в котором учился Пушкин.

Горько признать, но наша страна и сейчас не знает, сколько у нее талантливых детей, молодежи. Весь мир считает их, а нам недосуг. Раньше мы тщательно считали другое: грузчиков — 579 тысяч, кладовщиков — 422 тысячи, чернорабочих — 882 тысячи. Знали даже, сколько обрубщиков сучьев — 58 тысяч. А вот сколько одаренных детей — сведений не было. Вместо методик для одаренных разрабатывали методики для обучения отстающих — и гордились своими достижениями!

Задуманное, к сожалению, осуществить не удалось. На Старой площади остались проекты, разработки, наброски. Взять их с собой не разрешили — такое указание получили охранники от новых властей.

Реформа подготовки журналистских кадров, над которой мы работали последнее время, мыслилась как насущный вопрос ближайшей перспективы. Однако мы рассматривали его в качестве второго этапа перестройки печати в стране. Первый этап мы все же успели осуществить, и это доставляло мне немало приятных минут. Речь идет о приведении структуры средств массовой информации в соответствие с политической системой общества.

Нельзя было не видеть, что некоторые издания работали вхолостую, а в иных и вовсе не ощущалось потребности. В системе средств массовой информации было немало застывшего. Достаточно сказать, что она не менялась с послевоенных времен, хотя, по логике, должна быть гибкой, учитывать потребности различных общественных слоев.

С этой целью мы начали ломать закостеневшую структуру печати. Вместо прекративших свой выпуск «Социалистической индустрии» и «Строительной газеты» была создана новая газета — «Рабочая трибуна», вместо упраздненных журналов «Политическое образование» и «Агитатор» — журнал «Диалог», вместо журнала «Советы депутатов трудящихся» — журнал «Народный депутат». Появились, в соответствии с решением ЦК, новые еженедельники «Союз» и «Сын Отечества», «Ветеран» и «Семья», журналы «Мы» и «Трамвай», много других новых изданий на местах.

До того времени структура местной печати была исключительно прерогативой центра. Даже изменить название районной газеты не мог не то что райком — ЦК Компартии союзной республики. Для этого требовалось решение ЦК КПСС.

Мы добились того, что местные партийные комитеты получили возможность пересмотреть структуру своих изданий самостоятельно.

А в дверь стучалась уже новая проблема — функции средств массовой информации.

Газеты, журналы, телевидение, радио выступали мощными ускорителями обновления и преобразования во всех областях общественной и политической жизни. Это хорошо понимал Горбачев. С самого начала своих реформ он опирался на поддержку средств массовой информации. Горбачев был, по-моему, первым лидером в стране, регулярно встречавшимся с руководителями газет и журналов, ведущими политическими обозревателями, публицистами.

Сектору приходилось принимать участие в подготовке этих встреч. Делали анализ прессы, отмечали успехи, недостатки. Сразу оговорюсь: готового текста для зачтения не было. Обычно представляли материал в виде тезисов. Они, очевидно, составляли основу для раздумий и размышлений. Во всяком случае, «живьем» своего текста в выступлениях Горбачева мы никогда не встречали. Наш материал, а он в основном был фактический, вводил генсека в проблемы журналистики, не более того. Все остальное — выводы, предложения, рекомендации — было его собственное.

Материалы встреч генсека с руководителями средств массовой информации публиковались в печати с изложением выступлений всех участников. Как правило, стенограммы встреч для публикации в газетах готовили работники сектора — вместе с выступившими, разумеется. Это было очень важно: на местах должны знать, как в центре относятся к средствам массовой информации и какие надежды на них возлагают.

Исключением, пожалуй, была только одна встреча, которая состоялась 13 октября 1989 года. Та самая, на которой генсек порекомендовал главному редактору «Аргументов и фактов» Старкову подать в отставку.

Старков до самой своей кончины возглавлял популярный еженедельник. 7 февраля 1992 года по первому каналу телекомпании «Останкино» показывали встречу экс-президента СССР с членами клуба главных редакторов в газете «Известия». Рядом с Горбачевым сидел Старков. Я видел их мирно беседующими перед телекамерой и вспоминал, сколько шума было два с половиной года назад после критики генсеком главного редактора «Аргументов и фактов».

Как человек, принимавший участие в подготовке материалов для выступления генсека на той встрече, заявляю, что в представленном нами тексте ссылок на «АиФ» не было. Не знаю, на каком этапе критические суждения о позиции еженедельника поступили Михаилу Сергеевичу. И от кого. Не исключаю, что тот номер попал на глаза ему самому.

Генсек высказал резкое недовольство о номере за 7—13 октября, где говорилось о том, как в общественном сознании воспринимаются конкретные народные депутаты. Манера изложения материала показалась генсеку оскорбительной: обвиняют в недоразвитости группы депутатов. Разве это допустимо в нашей печати? Вот тогда Горбачев и сказал в адрес главного редактора «АиФ»:

— Я думаю, что вы должны попроситься в отставку после того, что вы допускаете.

Казалось бы, ничто не предвещало бури. И вдруг…

Документ для истории

Горбачев. Знаете, сейчас очень ответственный этап. И я просил бы вашего внимания к деятельности Верховного Совета. Сейчас в его котле варится очень серьезный законопроект, который будет менять лицо нашего общества. Будут затрагиваться глубинные, фундаментальные основы нашего общества. Мне не нравится, прямо, честно скажу, что некоторые печатные органы настроились на пропаганду позиций пяти-десяти человек, и только. Это не годится. Причем в ряде изданий эта линия проходит сквозной нитью. Даже «Аргументы и факты» за 7—13 число вдруг решили, что они должны сообщить, какое же общественное мнение о народных депутатах. И вот эти все десять человек тут как тут. А в отношении других доходит до оскорблений, обвиняют, понимаете, в какой-то недоразвитости группы делегатов целых регионов — Казахстана, всех среднеазиатских республик. Такое недопустимо для нашей печати! Я не знаю, выздоровел товарищ Старков или нет? А?

Голос. Да.

Горбачев. Я думаю, вы должны попроситься в отставку. После того, что вы допускаете, во что газету превратили, какие вы аргументы протаскиваете, я думаю, вы как коммунист должны попроситься в отставку. Вы же… Вас заклинило, понимаете ли, не на политике перестройки, а на узко эгоистических интересах группы лиц. Вы — их рупор. И это — не единственное. Какая газета раньше была, и что вы из нее начали делать? Иван Дмитриевич (И. Д. Лаптев — председатель Союза журналистов СССР, главный редактор газеты «Известия». — Н.З.), вот она — сила аргументов и аргумент силы уже здесь, а какая вкусовщина в подаче дискуссий на съезде будет?

Значит, если это Бочаров, то это очень опытный хозяйственник, если это Собчак, Сахаров, Казанник, то это очень эрудированные люди и все их предложения аргументированные, если это Ярин — то он рабочий, то есть другой. Вы почитайте, что здесь в этой статье, Иван Дмитриевич! Это же недопустимые вещи по отношению к Верховному Совету! Кто им дал право это все делать? Там, посмотрите, люди выкладываются, день и ночь в комитетах сидят, приходят на сессии, а вы что пишете?.. Ярин — металлург из Нижнего Тагила, это довольно колоритная фигура из рабочего класса. Побеседуйте с ним. У него есть что сказать любой газете.

Нельзя, товарищи, так освещать эту тему. Вы посмотрите, какая групповщина кругом. Одни и те же лица заполонили экраны. Недопустимо это. Наш разговор откровенный, и я хотел, чтобы вы восприняли его по-товарищески. Нас хотят выбить из колеи. Для чего же вы там сидите, вы ведь коммунисты-редакторы. Давайте понимать друг друга. Давайте действовать на основе принципов партийного товарищества, а не на основе привязанностей и вкусовщины. Или вы не хотите прослыть ретроградами перед лицом своих дюже ярых перестройщиков, тех, кто выдает себя за перестройщиков? Для этого у вас должно хватить характера.

После окончания этой встречи аппарат ЦК тут же развернул кипучую деятельность. Впрочем, нет нужды снова описывать подробно прошлые баталии. Все это уже было в прессе. Да и еженедельник опубликовал в свое время интервью с тогдашним членом Политбюро и секретарем ЦК В.А. Медведевым под заголовком: «За что критиковали «АиФ». По-моему, эта возня и шумиха пошли только на пользу газете, тираж которой подскочил многократно.

Сам Старков не единожды рассказывал в печати, как его пытались освободить от должности главного редактора. Предлагали на выбор с десяток других, не менее престижных, постов. Но Старков уперся. В конце концов его оставили в покое. Это был беспрецедентный случай — Секретариат ЦК КПСС не мог добиться выполнения своего решения, не мог снять редактора газеты!

Думаю, если бы Владислав Александрович был сегодня жив и прочитал бы эти строки, он не опроверг бы мои слова о том, что к акции, направленной на его освобождение от поста главного редактора, ни я, ни мои коллеги из сектора печати отношения не имели. Что же касается меня лично, то сослуживцы знают, во что обошлась мне моя принципиальная позиция по этому вопросу. Выслушав мое решение, к которому я пришел в результате долгой и мучительной душевной борьбы, один из коллег, Михаил Шаров, сочувственно произнес:

— Ты сам себе подписал приговор.

И он оказался прав. Этот поступок не прошел для меня бесследно. Было много переживаний, пришлось даже полежать в больничной постели. Но зато с полным основанием могу сказать, что за двенадцать лет работы в партийном аппарате я ни разу не приложил рук к тому, чтобы утопить попавшего в беду журналиста. Более того, не давал это делать другим, что обходилось себе в убыток.

Самое любопытное в данной ситуации, кажется, то, что главный редактор «АиФа» даже не подозревал об этом небольшом чрезвычайном происшествии отдельческого масштаба. Мы умели хранить цековские тайны.

Записи для себя

3 октября. Вот уже месяц, как веду записки. Интересно когда-нибудь прочитать. А может, и напечатать.

Вчера писал для «Республики». Целый день лил проливной дождь. Сегодня тоже льет. Настроение тягостное, мрачное. А тут еще и ненастная погода.

Вчера провожал сына в Минск. Он уехал собкором ТАСС по Белоруссии и на седьмом небе от счастья — вернулся на родину. Дай Бог. Хотя, видно, будут сложности с жильем. Это раньше сами территории просили собкоров центральных СМИ. Сейчас все стали независимыми государствами. Что им Москва?

Сегодня передал в «Республику» очередную порцию материалов. Прислали два номера. В одном две моих полосы, во втором — полоса. Неужели у них нечего печатать?

Хотел написать для «Свободных новостей», и тема интересная есть, но устал. Пропущу один день.

Да, вчера отвез в «Сельскую молодежь» очередную публикацию.

Сегодня позвонил Зайцеву в «Правительственный вестник». Не состоялся разговор. Я и раньше был не очень высокого мнения о нем как о человеке, да и о журналисте. Больше ему не позвоню.

Вчера дал о себе знать Тимофей Кузнецов, бывший наш работник, год назад ушедший в «Советскую культуру» заместителем главного редактора:

— Я рассказал о тебе Шишову. Жди, он должен позвонить.

Александр Александрович Шишов — бывший заведующий кафедрой средств массовой информации Академии общественных наук при ЦК КПСС. Ушел в «Демократическую газету».

И Юра Тавровский вчера отозвался. Он тоже разговаривал с одним из обитателей Белого дома, дал его телефоны, сказал, что у того нет возражений. Никак не отважусь позвонить сам.

Набрал номер Владимира Павловича Гребенюка. Он главный редактор «Подмосковных известий», еженедельника «Подмосковье» и, как выяснилось из краткого разговора по телефону, «Крестьянской России». Гребенюк когда-то работал зав. сектором печати Московского обкома, году в 1985—1986-м рассматривался вопрос о переводе его в наш сектор, но не прошел, кажется, из-за возраста. Было ему тогда за пятьдесят.

Соединился быстро и разговаривал довольно любезно:

— Где вы, что вы?

— До десятого ноября получаю выходное пособие, а дальше видно будет.

— Да-а. Ну что, надо поговорить, встретиться.

— Когда можно приехать?

— Да хоть завтра.

— Во сколько?

— Позвоните часов в одиннадцать, и мы договоримся.

Особо не надеюсь, но попробовать все-таки надо.

Валерий Игнатовский сказал, что его берет Авраамов в «Журналист». Подберезный вроде переходит в Верховный Совет СССР — Максимовских и Полудницын берут. Хотя неизвестно, как посмотрит на это начальство.

Хлещет дождь, мрачно на душе.

Подберезный сказал, что в столовую по нашим пропускам уже не пускают. Говорил с Разумовым, секретарем Лучинского. Будущее не сулит ничего утешительного. О судьбе партии ничего не известно. Вот такие дела.

30 сентября Горбачев выступал по телевидению. Опять грозился, что подаст в отставку, если республики уйдут. Ну и подавай ты, наконец, надоел всем до чертиков.

4 октября. Итак, по порядку.

С утра повел Ольгу в школу. Возле газетного киоска встретил Лешку Струкова. Поговорили. Он уже электронно набирает свою газету.

Поехал на бывшую работу. Увы — уже бывшую, потому что ничего обнадеживающего нет. Зашел в хозотдел — заплатить за дачу. Мария Петровна сидит подавленная — ей осталось поработать всего один месяц. Кажется, она работала всю жизнь в этом лечебном секторе.

Оттуда направился к девятому подъезду, потому что должны давать зарплату. По дороге встретил Бобкова — нет, не из КГБ, нашего Бобкова, из отдела:

— Между прочим, Лучинский вчера интересовался вами. Как дела в пресс-центре, все ли устроены. Вы зайдите к нему, проинформируйте.

Напротив девятого подъезда, в Большом Черкасском переулке, куда мы раньше, когда задерживались на работе, вызывали машины из цековского гаража, увидел Купцова — первого секретаря ЦК российской Компартии. У него, видно, хорошее зрение, потому что заметил меня и кивнул. Я тоже приветственно помахал рукой.

Зашел в девятый подъезд. Да, в пятом, где хозотдел, милиционер не хотел пропускать, давай ему другой пропуск. Наконец смилостивился. А в девятом сразу пропустили. Пошел к лифту — и тут встретил Виктора Черемухина.

Славный парень. Я приметил его в одной из командировок в Киргизии, и с моей подачи он оказался в ЦК КПСС. Потом перешел в ЦК Компартии России — заместителем заведующего идеологическим отделом по печати.

Он бодр и жизнерадостен. Задумал газету «Подземка» — будут в метро продавать. Сказал, что я согласен на обозревателя. Подошел еще кто-то, кажется, Андреянов из Управления делами, другие недавние сослуживцы. Дружно поливали президента, Ивашко, Политбюро и Секретариат. И тут кто-то заметил:

— А вон и Ивашко. Легок на помине.

И точно, идет Ивашко в сопровождении охранника. Охранник услужливо вызвал лифт.

— Два одинаковых лифта, — вслух удивился заместитель Генерального секретаря.

Да, видно, к однообразию он не привык. Хотя бы поздоровался. Нет, прошествовал мимо. И уехал на лифте.

Я пошел на четвертый этаж, получил зарплату с квартальной премией. Позвонил Болтачу в Минск. Он когда-то был в ЦК Компартии Белоруссии зав. сектором телевидения. Сейчас — главный редактор республиканского сатирического журнала «Еж». Иногда я посылал ему юморески.

— Получил оба твоих материала. Один сразу в набор, второй идет в следующий номер. И вообще, бросай ты этих москалей и возвращайся в республику. Правда, здесь ничего тебе не светит. Все должности заняты, да ты и чужак сейчас. Но ничего, писать ты умеешь, тебя все знают, и через год займешь подобающее место.

С Лукшей, директором издательства «Юность», где выпустил несколько книжек, такой же разговор состоялся. Нет бумаги, нет картона, свирепствуют кооператоры. Учебники не на чем печатать, детскую литературу — тоже. Но подтвердил, что моя книжка идет.

Видел Дегтярева — последнего заведующего идеологическим отделом ЦК КПСС. С бородой. В коммерции. Видел Филиппова — в ЦК он был руководителем группы консультантов; по-моему, умный парень. Признался, что ходит в ДДР, правда, пока они его не приняли, но допускают. Терминология та же, что и у нас, только непривычно, что девочки в коротеньких юбчонках ходят. Да и тесно, кабинетов не хватает.

И еще что понял Филиппов: ДДР — это социал-демократы. Самые обыкновенные.

— Через месячишко я тебе позвоню. У тебя же есть мой домашний телефон? Может, что-нибудь и придумаем…

С первой попытки соединиться с Гребенюком не удалось — отсутствовал. Со второй получилось.

— Вы где сейчас? Приезжайте. Пропуск вам будет заказан. Мы находимся в комплексе «Московской правды», на четвертом этаже.

Приехал на метро. Здание охраняют странные личности в камуфляжной форме.

— Итак, значит, речь идет о работе? Могу предложить только на гонорар. Не торопитесь говорить «нет». Гонорар у нас 50 рублей за страницу машинописи. Через полтора-два месяца появится ставка.

Я рассказал о рукописи книги «Тайны кремлевских смертей». Это сразу изменило ситуацию.

— Вот что. Я сейчас вызываю машину, вы едете с нашим курьером к себе домой, отдаете ему рукопись, а остальное — дело наше. Мы сами выберем, что нам годится.

Я слабо сопротивлялся, но не помогло. Пришел его первый зам Филатов и тоже стал уговаривать.

— Значит, так, — подытожил Гребенюк. — Мы подписываем с вами договор о сотрудничестве. Оформляем вас обозревателем с окладом в тысячу рублей. На полную ставку. Плюс гонорар не менее пятидесяти рублей за машинописную страницу. И вы можете творить свои нетленки. Я понимаю ваш замысел: вам хочется писать, не думая о куске хлеба. До вторника. Это будет восьмого октября. Мы созваниваемся, оформляем договор, а со среды начинаем публиковать вашу книгу. Страниц сто пятьдесят, я думаю, дадим.

Он вызвал машину, молодого паренька-курьера, и мы поехали ко мне. Машина черная, с московскими номерами. Дохнуло номенклатурным прошлым.

После того как я подобрал материалы и отправил их в редакцию, позвонил Гребенюку. Дополнительно вложил еще интервью с маршалом Ахромеевым.

— Получили?

— Да. И уже страниц сто пятьдесят пробежал. Буду сам лично редактировать.

— Я там и Ахромеева подложил.

— Видел. Но, откровенно говоря, мне не очень показалось. Отдал Филатову. Пусть он посмотрит. А большую рукопись отдал на ксерокс.

Ладно, подождем до вторника. Недолго ждать. Да, он предложил и удостоверение выдать. От редакции газеты «Крестьянская Россия». Они и такую выпускают. Республиканскую, чем очень гордятся. Надо только фотографию принести.

Да, вспомнил — Юрий Иванович Рыжов сказал:

— Твою объективку Зюганов взял. Сказал, что знает тебя.

Виктор Фирсов устроился в журнал «Утро» к Вячеславу Мотяшову. Член редколлегии. Наташа Карпунькина в Белом доме — секретарь у какого-то начальника по фамилии Матвиенко. Остальные пока не у дел.

Как аппаратчики поливают Горбачева! Один говорит: мне хочется расколотить телевизор, когда там появляется его физия.

8 октября. Все три праздничных дня — пятого, шестого и седьмого октября — не было ни одного звонка. Писал для Улитенка, для «Республики», юморески для белорусского «Ежа».

Шестого с дочкой поехали на Арбат. Погода хорошая, на редкость сухая и солнечная. Купил ей «Киндер-сюрприз» — мечту всех детишек. Дорогая — аж тридцать рублей. Не поскупился, пусть ребенок не ощущает разницы между тем, что было, и тем, что есть. Пока существует возможность.

Когда приехали с Арбата, жена говорит: звонил Черняк из «Правды», оставил свои телефоны. Я набрал его номер. Рабочий не отвечает, а дома сказали, что он на работе.

А вчера не стал звонить. Не захотелось. Тем более что позвонил собкор китайской газеты в Москве Ян Чжэн, пригласил к себе и заехал на своем «Мерседесе». Он живет на Кутузовском проспекте, там во дворе множество иномарок. С охраной.

Хорошо у него посидели. Выпили водки китайской рисовой, пива, императорского вина. Блюда тоже были китайские. И палочки, что больше всего понравилось дочери. Потом он показал видик — как китайская девушка всех побеждает по у-шу. Захватывающее зрелище.

Вечером разгребал бумажные завалы. Лежат еще со времен пребывания на даче.

Сегодня тоже обещают хороший день. С утра яркое солнце.

Надо что-то придумать с работой. С десятого ноября нас всех выбросят за ненадобностью.

Как только начинаю думать, что произошло, страшно становится. Это же крах, катастрофа!

9 октября. В «Подмосковных известиях» сегодня началась публикация «Тайн кремлевских смертей». Будут давать в двенадцати номерах.

Зашел вчера к Лисину, главному редактору «Вечерней Москвы». Был занят, потом вышел с кем-то из кабинета, увидел меня, но не растерялся — что значит десятилетняя аппаратная выучка:

— Если не гора идет к Магомету, то Магомет идет к горе? Ты уже обедал?

— Нет еще.

— Тогда пойдем со мной.

— А я вас не шокирую в куртяшке и джинсах?

— Да нет, у нас многие так ходят. Пошли. Я только на минутку зайду к себе.

Зашли к нему в кабинет. Нарезал каких-то талонов, как выяснилось, на обед, и мы вышли. Спустились с шестого этажа на третий. Огромная очередь. Встали в хвост. И главные редакторы стоят в обычной очереди. Расплатились талонами.

Потом поднялись к нему в кабинет. Да, еще — когда стояли в очереди, подошел его зам, Герман Иосифович Бройдо, с которым я много раз говорил по телефону, когда тот работал в секторе печати Московского горкома.

Сесть Лисин мне не предложил. Правда, и сам не садился. И в течение полутора часов говорил:

— Аппарат, аппарат… Да, всякое бывало. Ну, например, мне говорят, что я должен быть у товарища Зайкова в такое-то время. О чем, для чего — никто не сообщает. Я думал, писать какой-то доклад. Мы ведь тогда много на Москву работали. Пришел в приемную. Проводят в кабинет. Встает из-за стола, здоровается. В мелочи, мол, не буду вмешиваться. Смотрите сами. Нам нужно, чтобы было все хорошо. О чем он говорит, не пойму. Ну, ладно, будем помогать. Вышел от него, спрашиваю у помощника: так что надо делать? Какой текст писать? Какой текст, удивляется помощник, вас утверждают главным редактором «Вечерки». Вот такие были времена. Хотя в аппарате были разные люди.

Он перевел дыхание:

— Вот у меня сейчас есть вакансия ответственного секретаря. Сегодня приходил один претендент — и первым делом о поликлинике. Я понимаю, это дело житейское, но не с поликлиники же надо начинать. С ответсеками мне все время не везло, считай, с тех пор, как пришел в газету. Менял их — ужас сколько. Один ко мне прибегал: Александр Иванович, я же ваш человек! А мы его уволили, хотя много сделали для него — прописали, квартиру дали. В общем, так: если некоторые думают, что у нас сладко, что можно свои книги писать, то глубоко ошибаются. Если книги писать, то надо зацепиться за маленькую должность и писать. А ответсек — это моя правая рука. Да еще в независимой народной газете. Это очень почетно. У нас такая практика: если берем на работу, то в редколлегию не вводим, даем поработать некоторое время, а потом выборы — тайным голосованием. Пройдет — значит, будет работать.

Я стою и думаю: это кто же меня изберет в «Вечерке»? Партийный функционер, замзав идеологическим отделом! Будешь требовательным — съедят, скажут, привык в ЦК душить журналистику. Будешь лебезить, заискивать перед ними — тем более съедят, слабых в Москве никогда не любили. Дорогой ты мой Александр Иванович, что же ты мне предлагаешь? На позор обрекаешь?

А он все говорил и говорил. О том, как с Баклановым ездил в Киев по письму редактора республиканской газеты Спадаренко, как там чудо-юдо побеждал, как писал доклад на XXVII съезд и целых полтора месяца сидел на даче со знаменитыми людьми.

— Правда, из того, что там написал, в доклад не вошло ни одной строки…

Молодец, Александр Иванович! Редко кто вот так самокритично признается. Обычно каждый превозносит свои заслуги до небес, выпячивает свою роль.

Приехал домой, позвонил Черняку.

— А я уж думал на тебя рассердиться. Не звонишь, не приходишь. Выходи на работу. Если что-нибудь другое не предложили. Обозревателем. Политических обозревателей у нас уже нет. Мы их упразднили. В редакционной иерархии после них идут уже спецкоры.

— Александр Викентьевич, давайте до конца месяца подождем. Пусть выдадут мне трудовую книжку. Не хочу, чтобы там написали: по собственному желанию. Я никогда не был подлецом.

— Вот как? А некоторые ваши хотят, чтобы в трудовой книжке была именно эта запись — по собственному желанию. Как бы дистанцирование от непопулярной ныне организации. Хорошо. Условились. Я держу три места — тебе, Синенко и Усанову из ЦКК. Если есть хорошие ребята, давай еще возьмем.

Я назвал Черемухина.

— О, моя жена его знает. По Академии общественных наук.

В «Политиздате», кажется, окончательно зарубили «Исповедь через десять лет». Сказали, что снимают с производства. Юрий Ильич об этом поведал. А о второй книге сказал, что Греков прочел и ничего против не имеет. Так чего же они тогда тянут?

— План девяносто второго года не уточнен. Неизвестно, что будем издавать. Поляков уехал во Франкфурт. Там книжная ярмарка.

Поговорил пару минут с Владимиром Константиновичем Егоровым — помощником Горбачева.

— Николай, позвони мне завтра. Надо будет встретиться, поговорить.

— В первой половине или во второй?

— Не имеет значения.

В газетах сообщение о том, что восьмидесятилетний бывший управляющий делами ЦК КПСС Г. Павлов выбросился с восьмого этажа своего дома. Это произошло в воскресенье, шестого октября.

Еще сенсация: «Шпигель» напечатал протоколы допросов Язова, Крючкова и Павлова. А у нас строгая тайна. Даже Оболенский, председатель парламентской комиссии, сказал, что дал подписку о неразглашении. А правду, мол, узнают наши потомки через несколько поколений.

12 октября. А ничего нового не было. Телефон Егорова молчит. Пытался связаться — безрезультатно.

Позвонил вчера Разумову, который в приемной Лучинского.

— Николай, журналу «Международная жизнь» нужны люди.

Не выдержал я, вспылил:

— Ну какой из меня международник? Что вы все болтаете? Лишь бы болтать! Это ужасно. Вы же знаете, что для меня это не подходит. Ну да ладно, я сам найду что-нибудь. Пока.

Последний месяц, а после все, конец. И главное, никто не хочет поговорить. Хотя бы извиниться. Каждый сам за себя. Ну и система. Хотя она всегда отличалась бессердечием.

В «Независимой газете» открытое письмо жены Шенина Дзасохову. Мы все скоро умрем. А вот о мужественности и подлости отцов будут судить дети.