Второй день переворота

С семи утра 20-го в мэрии начался второй день после переворота. Каждые сутки имели для меня особенный смысл, по-своему запечатлелись в памяти. Словно ничего тревожного не произошло, у меня собрались, как обычно, члены правительства и начали планировать работу на день: задачи — не дать войскам снова заблокировать мэрию; использовать все возможности для строительства баррикад у Белого дома и на магистралях, где могли появиться танки. Следовало наладить питание защитников баррикад; возобновить работу радиостанции «Эхо Москвы»; попытаться пробиться на телевидение; усилить пропаганду среди солдат и офицеров, в подавляющем большинстве не ведавших о том, зачем их пригнали в Москву. Даже телевидение не могло скрыть этого. Солдаты разводили руками, когда репортеры спрашивали о поставленных перед ними задачах.

Мы не могли ни в коем случае допустить сбоев в подвозе продуктов в магазины, энергетическом, водопроводном и других хозяйствах. Прозвучавший призыв к забастовке к ним не относился. Просили мы не бастовать и строителей, занятых сооружением домов, школ, больниц.

Прекратили операции Московская и Российская биржи. Подобных фактов произошло немало, но забастовка в городе не стала всеобщей. Тому есть свои объяснения. Москвичи не заблуждались насчет замыслов заговорщиков, это бесспорно. Проклинали их повсюду вслух и про себя не только искушенные в политике, но и самые так называемые простые люди. Тысячи людей, прежде всего молодежь, предпочли действие и вышли на баррикады.

Любой решительный шаг ГКЧП вызвал бы взрыв огромной силы. Это главари заговора понимали. Потому чаши весов колебались в неустойчивом равновесии в течение всего второго дня разыгравшейся драмы. Не сомневаюсь, крайние меры, кровь заставили бы москвичей использовать свое главное оружие — всеобщую бессрочную забастовку.

Положение на предприятиях выглядело так. На самом большом автозаводе ЗИЛ парткому под давлением МГК партии и администрации удалось навязать цехам свою волю и не допустить забастовку.

В Москве много предприятий военно-промышленного комплекса находились в привилегированном положении и, в сравнении с другими, зарабатывали. Конверсия военного производства, переход в связи с разоружением на мирную продукцию далеко не везде проходили безболезненно. Это не могло не породить со стороны рабочих предприятий, тем более руководства, отрицательного отношения к новациям перестройки, переменам в стране. Под влиянием руководителей старого закала эти коллективы заняли пассивную позицию, выжидали, чья возьмет.

Депутатский корпус, префектуры, райисполкомы Москвы власть ГКЧП не признавали повсеместно с самого начала переворота. Однако… Один председатель райсовета на телефонограмме мэрии, дававшей политическую оценку заговору и призывавшей к забастовке, наложил начальственную резолюцию: «Пока не исполнять». Потом оправдывался, что вроде бы не хотел усугублять обстановку. Если бы москвичи решили по его примеру «не усугублять», плохо пришлось бы всем.

На баррикады вышла вся Москва: рабочие вместе с инженерами, учителями, учеными, студентами, старшеклассниками, молодыми и ветеранами, надевшими мундиры и ордена, стояли плечо к плечу. Блестяще показали себя ребята, прошедшие Афганистан.

Отдадим должное депутатам Моссовета и райсоветов, Московскому объединению избирателей, общественному движению «Демократическая Россия». Они находились во главе народного сопротивления, организовывали отпор, смело шли в воинские части, неся туда слово Москвы.

После объявления вечером второго напряженного дня комендантского часа я находился в Белом доме и звонил из кабинета Ельцина командующему МВО. Полковник-порученец отказался соединить с командующим, ссылаясь на его занятость. Тогда я продиктовал телефонограмму: мэрия Москвы не признает комендантский час, считает его провокацией.