Генеральный секретарь ЦК КПСС распускает партию

На третий день после провала путча, в субботу, 24 августа нас с Гавриилом Поповым пригласили к президенту, вернувшемуся из крымского заточения. Это была первая после событий наша с ним встреча. Совещание, на котором предполагалось обсудить положение в стране, вышло долгим и охватывало широкий круг проблем. Оно предшествовало заявлению Горбачева о сложении с себя полномочий Генерального секретаря ЦК КПСС. То был один из первых результатов разгрома путча. Терявшая авторитет, по существу разваливавшаяся Коммунистическая партия стала, как говаривали прежде, вдохновителем и организатором крайне опасного переворота. В этом виновата, конечно, не вся многомиллионная партия, с которой многие члены потеряли связь, перестали ходить на собрания, платить взносы, стали сдавать и рвать партийные билеты, а часть ее верхушки. Она включала в себя многих руководителей, начиная от секретарей ЦК КПСС, кончая секретарями партийных комитетов крупных предприятий и организаций.

Стали известны шифротелеграммы, направленные секретариатом ЦК КПСС компартиям союзных республик, райкомам, крайкомам, обкомам. Одна из них, переданная около 11 часов утра 19 августа, требовала «принять меры по участию коммунистов в содействии ГКЧП». Мне довелось в дни путча наблюдать ряд «руководящих товарищей» из КПСС. Они не могли скрыть своего ликования: полностью уверились в победе и возрождении партии, ее власти над людьми, страной.

Каково же было удивление, когда мы услышали первые после заточения в Крыму слова Михаила Горбачева, поспешившего, едва сойдя с трапа самолета, объясниться в любви к партии, Генеральным секретарем ЦК которой он продолжал себя числить. Столь же странной выглядела и его первая пресс-конференция.

На совещании в субботу, через два дня, все «коммунистическое» ушло в прошлое, хотя лица ближайшего окружения (за исключением арестованных членов ГКЧП) остались прежними и хорошо знакомыми. Хотелось объяснить это невозможностью сразу изменить состав доверенных людей. Я знаю, президенту СССР поспешили доложить о том, что после 28 марта, когда в Москву по его указанию ввели войска и закрыли доступ демократической демонстрации на Манежной площади, я снял большой портрет Генерального секретаря, висевший в моем служебном кабинете. Это не прибавило теплоты нашим отношениям, и прежде не отличавшимся особой взаимной симпатией. Теперь, 24 августа, и это, как показалось мне, Горбачев сумел отбросить, изменив свой взгляд не столько на меня лично, сколько на Москву, где решилась в три августовских дня его судьба как государственного деятеля и просто человека. Да и сам факт нашего с Гавриилом Харитоновичем Поповым приглашения говорил о многом.

Текст «отречения», вскоре опубликованного в газетах, обсуждали деловито, спорили без каких-либо предвзятостей. Мы предложили более радикальные формулировки. Михаил Сергеевич остановился на других, помягче, оставив прежней суть. В конце концов, это его личное заявление и он сам был вправе выбирать слова.

Но как бы ни звучало отречение, оно поставило точку в вековой истории Коммунистической партии Советского Союза.