Третий Рим

Мне приписали слова, что якобы Шухову башню не нужно восстанавливать. Это неправда. Башню проектировали и строили москвичи во главе с великим инженером. Она остается уникальной во всех отношениях. Поражает смелость и оригинальность технических решений. Восстановить ее необходимо.

Воссозданные на Поклонной горе Триумфальные ворота в честь победы в 1812 году стояли на вершине одного из семи легендарных холмов. Эти холмы нас сближают с Вечным городом. В Риме на открытии памятника Пушкину я процитировал его стихи:

Но если гневный Бог досель неумолим,

И век мне не видать тебя, великий Рим,

Последнею мольбой, смягчая рок ужасный,

Приближьте хоть мой гроб к Италии прекрасной!

В Москве до 1917 года замечательных памятников архитектуры насчитывалось не меньше, чем в самых славных городах, таких как Рим и Париж. Иностранцы, художники и музыканты, приезжавшие на гастроли, ими восхищались.

В довоенные годы воинствующие безбожники нанесли Первопрестольной сокрушительный удар, лишив Москву былого великолепия — Сухаревой башни, Красных ворот, сотен храмов и часовен.

Обезглавили многие улицы, где сияли на солнце купола. На Мясницкой насчитывалось пять старинных церквей — нет больше ни одной. Остались без храмов Ильинка, Воздвиженка, Остоженка, Пречистенка, Арбат, Тверская, Большая Дмитровка… Стерты с лица земли Чудов и Вознесенский монастыри в Кремле, в пределах бульваров разрушили Никитский, Страстной, Варсонофьевский и Златоустьинский монастыри.

Нам удалось кроме храма Христа Спасителя воссоздать Преображенский храм, полковую церковь Преображенского полка Петра I. Восстановили колокольню Большого Вознесения, где венчался Пушкин, колокольню Федора Студита, домового храма семьи Суворова.

Вернули к жизни все, что хоть как-то уцелело. Закрытые, обезглавленные обители и церкви выглядели ужасно без крестов, куполов, служили складами, мастерскими, архивами, общежитиями…

Воссозданы все сохранившиеся мужские и женские монастыри: Даниловский, Рождественский, Петровский, Покровский, Ивановский, Новоспасский, Зачатьевский, Алексеевский. Реставрирована основанная великой княгиней Елизаветой Федоровной Марфо-Мариинская обитель в Замоскворечье. Увидев ее незадолго до кончины, патриарх Алексий II дал нашей работе высокую оценку: «Обитель засияла прекрасным бриллиантом в ожерелье московских монастырей и храмов».

За редким исключением, почти все сохранившиеся в неприглядном виде храмы возрождены.

На пустыре между Волхонкой и Знаменкой, появившемся после разрушения церкви Николая Можайского, поставили в честь его часовню. Так поступили на Арбатской площади, где расправились с церковью Бориса и Глеба. О ней напоминает часовня их имени. Еще одна часовня Рождества Богородицы построена в Столешниковом переулке, где до нас сломали одноименную церковь.

Вместо радости эта работа вызывала протесты, и мне напомнили, что Венецианская хартия 1964 года воссоздание допускает в случаях стихийного бедствия и угрозы национальному достоинству. Но разве ураган разрушения, пронесшийся в 20–30-е годы над Москвой, не стихийное бедствие, не угроза национальному достоинству?

Пресса не уставала бить в колокола:

«Москву снесли, нет Москвы!»

«Москва становится пародией на собственную историю».

«Старую Москву сознательно и методично уничтожают, стараясь, видимо, переплюнуть большевиков».

Знали ли те, кто сравнивал нас с большевиками, что они разрушили не только половину храмов и осквернили церкви. Они разрушили стены Китай-города, Нижние торговые ряды, улицы и переулки Зарядья, половину Тверской, кварталы на Моховой и Манежной.

Четыреста мастеров культуры подписали письмо в адрес восьми инстанций, включая президента России, что «погибли СОТНИ жилых московских памятников». Откуда такие фантастические цифры? Сотни жилых домов — это десятки улиц. Но все они, расходящиеся веером от ворот Кремля, Китай-города и Белого города, за двадцать лет мало чем изменились.

Меня обвиняли в «архитектурном вандализме» за то, что к известной приемной Государственной думы и Совета Федерации на Воздвиженке пристроил во дворе «ангароподобное здание», и утверждали, что это «свойственно лужковскому стилю — увеличение социально бесполезных офисов-монстров в центре». Но в федеральном владении я не имел права что-либо пристраивать.

Перед выборами мэра в 1999 году появился «Предварительный список памятников истории и культуры, уничтоженных или искаженных при Юрии Лужкове». Попал в него дом Губина. В бывшем особняке XVIII века помещалась туберкулезная больница, выселенная из-за аварийности. Дом признали «искаженным» после научной реставрации, а не тогда, когда шедевр Матвея Казакова готов был рухнуть.

Перед следующими выборами появился другой подобный список с призывом к Кремлю: «Город надо спасать. Москва сполна испытала на себе архитектурные вкусы коммунистических вождей. Следующее испытание она не выдержит. И есть только один выход: весь центр Москвы в пределах Садового кольца президентским указом вывести из подчинения мэра. Передать его в федеральное подчинение и объявить памятником».

Пятнадцать лет простоял в лесах находящийся в «федеральном подчинении» знаменитый Пашков дом. Откуда бы у государства нашлись средства для спасения сотен памятников в пределах Садового кольца?

Все эти взгляды внушались москвичам, когда возрождались палаты XVIII века на Пречистенке, Волхонке, в Лаврушинском и Гранатном переулках, где много лет ждали скорой помощи палаты Малюты Скуратова времен Ивана Грозного. В то время, когда раздавались обвинения в «вандализме», восстанавливали деревянный особняк Пороховщикова в Староконюшенном переулке, старинные Сандуновские бани, бывший Екатерининский институт благородных девиц, Центральный дом Советской армии, дворец Морозова, известный как Дом дружбы.

Выходили книги «Москва, которой нет», «Москва, которую мы потеряли», где оплакивались разрушения тех лет, когда в структуру исполнительной власти я не входил. К числу потерь отнесли Гостиный Двор. Возмущались прозрачной крышей, накрывшей двор, куда раньше заезжали на лошадях с товарами.

При реконструкции музея Пушкина на Петровке, Музыкального театра на Большой Дмитровке, решил бесполезные дворы там перекрыть, чему радовались сотрудники музея и театра. Пространство дворов заполнили экспозиции, выставочные залы, вестибюли и фойе.

Москва не одинока, принимая такие кардинальные решения. В Британском музее так поступили, перекрыв стеклянной крышей, где в любую погоду комфортно, в нем открылись кафе, книжные лавки и магазины сувениров. Английская газета «Гардиан» признала, что в деле охраны памятников «Лондон может многому поучиться у Москвы».

На заседаниях правительства я не уставал повторять: Москва должна прирастать историей и культурой, у нее нет будущего без туризма — и все для этого делал, не припадая к государственному бюджету.

Дошли руки до обходимых вниманием музеев и библиотек. Быстро достроили давно начатый Инженерный корпус Третьяковской галереи с выставочными залами. Ожил замороженный на много лет долгострой — Дарвиновский музей, где самая большая в Европе коллекция фауны и флоры. Основаны два музея археологии на Манежной площади и в Гостином Дворе. Преобразились неузнаваемо Планетарий и подземный Музей космонавтики. Его углубили на 12 метров и втрое увеличили выставочное пространство, ставшее больше Манежа.

Открылась библиотека «Русское зарубежье». Разрушенной в 1972 году Тургеневской библиотеке построили новое здание. Разместили Музей фотографии в центре Москвы на Остоженке. Теперь и в Москве, как в Европе и Америке, есть Еврейский музей.

На Арбате квартиры писателя Андрея Белого и философа Алексея Лосева превратились в давно обещанные мемориальные музеи. В домах, где жили Тургенев, Булгаков, Цветаева, Галина Уланова, все сделано, чтобы к ним могли прийти почитатели.

Бывшую электростанцию и гараж на Большой Дмитровке преобразовали в Новый Манеж.

В Московском зоопарке после реконструкции стало не стыдно смотреть зверям в глаза.

Кризисы в экономике не утихали. А достопримечательностей в Москве национального значения становилось все больше! Дворец ХVIII века на Пречистенке занимали военные учреждения, они довели памятник до ручки. Здесь родился генерал-губернатор Москвы Владимир Долгоруков, успешно управлявший городом 25 лет, никогда никому не приказывая. Его любили. Ему никто не отказывал. Долгоруков достроил храм Христа… Зачем нам понадобился бывший княжеский дворец? В его залах благодаря усилиям Зураба Церетели открылась галерея искусств, ставшая достопримечательностью города. Он же возродил изуродованный дворец на Петровке, где в 2000 году открылся созданный им Московский музей современного искусства.

Провиантские склады, замечательный архитектурный ансамбль, служивший два века армейским складом и гаражом, по нашей просьбе военные вернули городу. В нем с размахом разместился Музей истории Москвы, ютившийся в церкви. Чтобы это произошло, построили для армии современный гараж и жилой дом.

Преображались не только старинные здания. Сверхсложную реставрацию произвели в сталинской высотке у трех вокзалов, гостинице «Ленинградская». Она сохранила роскошное убранство середины ХХ века и стала современной по комфорту, техническому оснащению. Теперь это звено в ожерелье всемирно известной сети гостиниц высшего класса «Хилтон». Национального значения монументы (их начали в Москве устанавливать поздно — в XIX веке, при Александре I) пересчитывались на пальцах. На Красной площади — Минин и Пожарский; в Кремле — Александр II; на Тверской, напротив дома генерал-губернатора, — генерал Скобелев. Два последних памятника большевики разрушили, борясь с «царями и их слугами».

После революции множество изваяний из недолговечных материалов, спешно созданные по плану «монументальной пропаганды» Ленина, не сохранились. Остался один из камня — Тимирязеву, первому русскому ученому, признавшему советскую власть.

Монументы возводились раньше в столице СССР, как правило, с политическим подтекстом. При Сталине создали памятник Максиму Горькому, «буревестнику революции», «великому пролетарскому писателю». С надписью на постаменте «От Советского правительства» почтили Илью Репина, как предшественника «социалистического реализма» в живописи. Поднялась на месте сгорбленного Гоголя статуя «От Советского правительства» — жизнерадостному Гоголю, обличавшему «крепостническую Россию».

Памятник-глыбу Карла Маркса открыл Хрущев. В «оттепель» воздвигли монумент Маяковскому, по формуле Сталина, «лучшему и талантливейшему поэту советской эпохи». В годы «застоя» множились памятники и мемориальные доски Ленину. Увековечили вождей Октябрьской революции — Дзержинского, Свердлова и Калинина, эти три изваяния, как известно, снесены в августе 1991 года.

Горбачев открыл созданный до него памятник Ленину на Калужской площади.

Для нашего великого города памятников за семьдесят лет власти КПСС установлено очень мало. На одной Трафальгарской площади в Лондоне в центре высится колонна Нельсона, а по углам — четыре памятника. Подобная пафосная картина на площадях Парижа.

В СССР решения о монументах и музеях принимались на Старой площади и в Кремле. Борис Ельцин памятниками не занимался, хотел снести Мавзолей Ленина, как снес в Свердловске Ипатьевский дом, где расстреляли Николая II и его семью…

«Царское дело» доверил Борис Николаевич мэрии и правительству Москвы, и этим правом мы воспользовались сполна. У Красной площади установили памятник маршалу Жукову. На Кутузовском проспекте — конный памятник Багратиону. Монумент Александру II, Александру Освободителю, не встретивший поддержки Кремля, город принял по инициативе Бориса Немцова, моего давнего оппонента. Я нашел ему достойное место у храма Христа Спасителя.

Памятник Пушкину открыли к 100-летию со дня его смерти. Памятник Гоголю приурочили к 100-летию со дня рождения. Не дожидаясь подобных дат, по велению сердца с ними в ряд на бульварах воздвигли монументы Рахманинову, Есенину, Твардовскому, Шолохову, Высоцкому.

На центральных улицах открыты монументы Достоевскому, Чехову, Бунину.

Впервые в истории города установили памятники режиссерам Станиславскому и Немировичу-Данченко, артисту Юрию Никулину, архитекторам Баженову и Казакову, инженерам Шухову и Мельникову, строителю первой железной дороги Санкт-Петербург — Москва.

Все помянутое дает основание утверждать о ренессансе, возрождении искусства в городе. За два десятилетия монументов, художественных музеев, театров стало больше, чем основано за два века.

В старинных особняках возникли галереи Ильи Глазунова, Александра Шилова, Зураба Церетели. За что им такая честь? — осуждали меня поклонники агрессивного концептуального искусства. Отвечаю: не потому, что они мои друзья, их почитает народ, они по праву носят звание народных художников СССР и России.

Как все москвичи, я стоял часами в очереди в Манеж на выставку Ильи Глазунова, напомнившую мне картины Сурикова в Третьяковской галерее, куда наш класс водила учительница. Люди шли бесконечно, он выразил то, о чем они думали и не могли открыто сказать, не рискуя свободой. То был протест, посильнее словесных высказываний и митингов, своего рода подвиг. Глазунова замалчивали, третировали в прессе, как меня. Илья Сергеевич подарил картины Москве, их все видят в галерее его имени на Волхонке. По ним будут учить детей на уроках истории, рассказывая о революции 1917 года, несуразностях Перестройки и уродствах нашего времени.

Другой народный художник, Александр Шилов, создал галерею портретов современников. Есть у него, как у всех живописцев, на картинах красивые женщины, но предпочитал он героев сражений, людей труда, ветеранов, тех, кого изувечила война в боях за нашу Родину.

Зураб Церетели прославился монументами в Нью-Йорке, Париже, статуями в Риме, Лондоне, Севилье, а на Поклонной горе обелиском Победы, Петром на Стрелке… В то же время Церетели — необычный художник, автор множества картин и портретов на холстах и в бронзе. Он основал кроме Московского музея современного искусства Российский музей современного искусства, галереи на Пречистенке, Тверском бульваре, в Ермолаевском переулке, своих домах на Пресне и в Переделкино.

Сергей Андрияка основал Школу акварели и Академию акварели и изящных искусств, еще один московский художественный институт. Начинал как живописец, писал картины маслом, гуашью, темперой, занимался мозаикой и витражами, эмалями и фарфором. Нашел себя в венецианской акварели, развил это направление искусства. Нигде нет эпических картин на бумаге, как у него. По заказу мэрии написал шестиметровую панораму Москвы XIX века…

У москвичей в памяти «Бульдозерная выставка» на пустыре в Беляево, где власть крушила картины авангардистов. Сегодня «Винзавод», «Гараж», «Красный Октябрь» — это названия возникших крупных галерей современного искусства, не считая многих малых.

В СССР, вынужденном отражать нашествия, втянуться в гонку вооружений, мало занимались строительством театров даже в столице. Возникшие в ХХ веке «Современник» и Театр на Таганке открылись в бывших кинотеатрах начала ХХ века. Многие театры занимают залы, построенные «купеческой Москвой».

Город капитально отремонтировал цирк Юрия Никулина. Я очень его любил. С ногой в гипсе выступал на арене цирка на юбилее великого артиста. Вместе с ним исполнял развеселую песню про зайцев, косивших траву. Здесь нужно отметить бывшего премьера СССР Н.Н. Рыжкова, нашедшего средства на реконструкцию цирка Юрия Никулина.

Москва помогла театрам, впавшим в беду без поддержки государства. Когда стал председателем исполкома, начал ремонт театра имени Ермоловой. После избрания мэром перевел «Ленком» в прямое подчинение мэрии с финансированием «напрямую».

На Никольской улице открылся Камерный музыкальный театр.

В артистическом мире шутили, что не осталось народных артистов, которым бы Лужков не построил театр. Это шутка, но правда в том, что действительно за минувшие двадцать лет начали играть в новых стенах Виктюк, Джигарханян, Бертман, Колобов, Фоменко, Розовский, Табаков, Бабкина, Рюмина и другие известные артисты и режиссеры.

Бывший электрозавод, принадлежавший купцам Алексеевым, откуда родом основатель Художественного театра Станиславский, превратили в театр «Фабрика Станиславского».

Ни на один театр не похожа архитектура нового здания у Тургеневской площади. Когда сняли строительные леса с него, Калягин воскликнул: «Это чудо! В моем родном городе театр, похожий на волшебный замок, воплотившаяся мечта моего детства».

Кроме драматических театров построили на средства Москвы Новую сцену Большого театра. В саду «Эрмитаж» обосновалась с комфортом «Новая опера» Евгения Колобова. О ее бедственном положении я узнал случайно, подслушав жалобы артистов, и помог им.

Зажглись огни «Геликон-оперы» на Большой Дмитровке в пришедшей в упадок усадьбе. Ее заасфальтированный двор заполняли мусорные баки, владение делили одиннадцать арендаторов, не имеющих отношения к культуре. Под градом критики ревнителей руин, устраивавших шумные демонстрации протеста, загораживавших машинами дорогу строителям, началось превращение развалюхи в оперный театр.

После моей отставки стройка надолго замерла, и казалось, ее постигнет участь депозитария Оружейной палаты на Боровицкой площади. Здравый смысл восторжествовал. Двор перекрыли крышей и превратили в великолепный театральный зал, где выступает «Геликон-опера», получив признание в мире.