Глава 3 Возвращение домой

Находится дома богатство, что ищем в чужих мы хоромах!

Руми. “В Багдаде дремлют о Каире; В Каире дремлют о Багдаде”[44]

Хотя главная цель – достижение гармонии, любые попытки установить ее в начале пути гарантируют бесплодность поисков истины.

Э. М. Форстер. “ Говардс-Энд”

Я сразу увидала, что вернулась в новую Америку, столь же не похожую на ту страну, из которой я уезжала, сколь я сама была не похожа на себя прежнюю.

Теперь-то я понимаю, что не просто ехала обратно в Америку, – я возвращалась домой. Я не захотела жить в отеле или в съемном доме, а вместе с Ванессой и Дот поселилась в комнатах для прислуги на первом этаже просторного папиного дома в Бель-Эйр, выстроенного в стиле эпохи испанского колониализма. В ретроспективе я понимаю, что дело было не только в экономии. Я нуждалась в тихой гавани, где могла бы перестроиться. До сих пор моей семьей была семья Вадима – моя десятилетняя падчерица Натали, мама Вадима, его сестра Элен и его племянница. И вдруг я осталась одна, без семьи, хотя прочные эмоциональные привязанности еще держали меня “где-то там”. Спустя какое– то время, живя в папином доме, я всё-таки пустила корни, к чему так стремилась, и свила гнездо, откуда могла улетать и куда могла возвращаться. Мне стало ясно, кто я есть, – я без Вадима.

Однако определенные трудности создавало папино отношение ко мне. Пока я была замужем, папа видел во мне взрослую женщину. Одна, без придававшего мне солидности супруга, я опять превратилась в его глазах в маленькую девочку, о которой он обязан заботиться и которую, судя по всему, не в силах был уважать и воспринимать всерьез. Когда я жила в его доме, мы вежливо обходили друг друга, соблюдая границы личных территорий и сталкиваясь нос к носу лишь изредка. Вот и славно. Я получила знакомый ориентир и могла определить, где была прежде и далеко ли ушла.

Прошло какое– то время, и я открыла для себя новое “племя” людей, которые в своей жизни руководствовались желанием сделать мир лучше. Это оказалась довольно разнородная прослойка – чернокожие радикалы, бывшие “зеленые береты”, правозащитники, военнослужащие, индейцы. Не знаю, что они обо мне думали. Но я хотела у них учиться, хотела стать человеком, который имеет собственную линию жизни и идет своим путем.

Разумеется, все они были мужчинами.

Недавно я узнала от Шерли, что папа очень обрадовался, когда я стала матерью. “Может, теперь она поймет, как трудно быть работающим родителем”, – сказал он ей однажды, когда я жила с ними. Он надеялся, что теперь я смогу простить ему его родительские неудачи, – я тысячу раз уже его простила.

Но не работа мешала мне стать полноценной матерью. Будь я мамой-домохозяйкой, мне попросту нечего было бы дать ребенку и, возможно, было бы еще хуже. Мне самой этого не дали, вряд ли дали моим родителям, и лишь когда мои дети подросли, я сумела прервать эту порочную цепочку непонимания. Но я делала другое – выбирала в мужья людей, которые были хорошими отцами и заполняли пробелы, обеспечивая своим приемным детям необходимую поддержку со стороны взрослых. Чтобы разорвать цепь, нужен человек – второй родитель, бабушка, заботливая няня, приемные отец или мать, – готовый всегда беззаветно любить ребенка. Получив хоть каплю такой любви, ребенок будет лучше подготовлен к тому, чтобы в свою очередь стать отцом и матерью и закончить губительную последовательность. Ванесса стала прекрасной матерью двум своим детям. Я считаю, что это заслуга ее отца и Катрин Шнайдер, на которой Вадим женился после меня. И я мало-помалу чему-то училась и становилась более полноценной мамой и бабушкой.

Можно и по-другому бороться с извечной проблемой родительской отчужденности – учиться быть родителями. Искусство родственных отношений не статично. Им можно овладеть, особенно во время беременности, когда женщина особенно восприимчива; я это знаю, потому что видела, как это происходит. Организация, которую я основала в Джорджии в 1995 году – “Кампания в Джорджии по предупреждению подростковой беременности”, – как раз помогает оказавшимся в тяжелом положении юным мамам развить способность к материнству. Я видела, как молодая женщина, становясь хорошей матерью, преображается и набирает силу и как это делает ее ребенка более защищенным и выносливым. Я – живой пример того, что можно учиться тому, чему хочешь научиться.

Я так долго жила за границей, что в Калифорнии у меня осталось мало друзей, тем более друзей с детьми одного возраста с Ванессой. Я была одинока. Иногда я плавала с Ванессой в папином бассейне или брала ее в пляжный домик, который снимал Вадим, и мы играли на песке. В мое отсутствие – а по мере того как моя деятельность становилась активнее, я уезжала всё чаще – Ванесса и Дот жили там с Вадимом. В выходные дни я сажала Ванессу в рюкзак, и мы гуляли с Вадимом вдоль берега океана. Он присматривал себе следующую подругу, но мы хотели сохранить добрые отношения, и это оказалось нетрудно. Вадим был неизменно вежлив и доброжелателен, присутствие его в моей жизни давало мне ощущение стабильности, поэтому я с удовольствием проводила время в его обществе.

Но я уехала домой не только из-за нашего разрыва. Я вернулась, потому что чувствовала себя обязанной присоединиться к тем, кто боролся за прекращение войны. Однако по пути к этой цели я отвлеклась на индейцев, которые осваивали остров Алькатрас в заливе Сан-Франциско, бывшую федеральную тюрьму. Их задачей было превратить остров в центр традиционной культуры и привлечь внимание национальной прессы к проблемам коренных американцев: массовой безработице, низкому уровню доходов, высокому уровню смертности от недоедания и подросткового суицида, к малой продолжительности жизни.

Я не вспоминала об индейских народах с тех давних лет, когда бесконечно играла в ковбоев и индейцев и вымаливала у Бога братика-индейца. Теперь я решила, что надо наверстать упущенное, и отправилась прямиком на Алькатрас, чтобы разведать всё на месте. На острове находилось, наверно, человек сто представителей различных племен, как настоящих старых индейцев из резерваций, так и студенческих активистов из городов. С одной студенткой, двадцатидвухлетней Ла Надой Минс Бойер из племени банноков, мы подружились, и она много рассказывала мне о жизни коренных американцев. Она бывала у нас в гостях, в папином доме, и ее двухлетний сын Дейнон играл с Ванессой, а я водила ее на общенациональные ток-шоу. Мне хотелось, чтобы как можно больше американцев услышали о том, что узнала я.

Ла Нада и другие индейцы, с которыми я тогда познакомилась, объяснили мне, что правительство с помощью разных ухищрений пытается лишить их гарантированного права самим контролировать добычу урана, угля, нефти, природного газа, древесины и прочих природных ресурсов, которыми богаты пятьдесят миллионов акров их земель. Мне это было очень важно. Два года назад подобный эффект произвела книга “Деревня Бенсук” – вот и теперь индейцы, которые попали прямо из дебрей старых мифов и вымыслов в нынешнюю горькую реальность, вынудили меня снова пересмотреть мое отношение к государственной политике.

К тому же Алькатрас стал переломным этапом в жизни коренных американских народов. Там молодежь училась у своих национальных вождей ценить традиции и рассматривать свою жизнь в историческом контексте – что, как я впоследствии выяснила, неизбежно толкает угнетенные народы к радикализму. Дело не во мне. Дело в системе. Так, Уилма Мэнкиллер, тогда еще молодая женщина, говорила, что на Алькатрасе изменилось ее мировоззрение, поскольку его лидеры “четко сформулировали те принципы и идеи, о которых я много размышляла, хотя не умела выразить своих мыслей словами”. В итоге она вернулась к своему народу, чероки[45], и в 1987 году ее избрали верховным вождем – она стала первой женщиной-вождем за всю историю племени чероки и продержалась на этом посту три срока.

Мне нравилось отношение индейцев к своей земле. Земля была для них матерью, небо – отцом. Эта традиция тысячелетиями сохраняется в их коллективной памяти и передается от поколения поколению в сказаниях и легендах. Уилма Мэнкиллер рассказывала мне об одном шифровальщике времен Второй мировой войны, индейце навахо, который на вопрос, почему он защищает страну, так жестоко угнетавшую его народ, ответил: “Земля. Нас держит эта земля”.

Через несколько недель после поездки на Алькатрас я впервые приняла участие в массовой протестной акции. Мои новые знакомые попросили меня приехать на военную базу Форт-Лоутон в штате Вашингтон, которую индейцы тоже намеревались занять. На ее месте должны были устроить парк, и, вдохновленные примером Алькатраса, эти ребята хотели открыть там культурный центр. Я не смогла отказать. Вместе со ста пятьюдесятью демонстрантами я прошла маршем, и первый раз в жизни меня арестовали.

Именно Алькатрас и Форт-Лоутон, а вовсе не движение против войны во Вьетнаме превратили меня из существительного в глагол. Глагол активен и менее эгоцентричен. Если ты глагол, главное для тебя – не имя, а действие.

Кроме того, перебравшись в Калифорнию, я решила разузнать побольше о партии “Черных пантер”, интерес к которой во мне пробудил Эл Льюис еще на съемках “Загнанных лошадей”. Я встретилась с людьми из руководства партии, посетила их мероприятия по оказанию бесплатной медицинской помощи и раздаче горячего питания детям. Кто бы мог подумать, что одна из тех девочек, получавших помощь по программе этой партии, дочка члена партии из Окленда, позднее войдет в мою семью! Я пыталась понять, почему “Пантеры” избрали агрессивную тактику борьбы. Думала о черных ребятишках в южных штатах, вынужденных ходить в школу под охраной вооруженных полицейских. Вспомнила папин рассказ о суде Линча, который он наблюдал в детстве, о белых расистах, которые стреляли в нас после публикации фотографии, где я целую чернокожего малыша. Вспомнила, как мне говорили, что вооруженное движение чернокожих выросло из движения за гражданские права, когда попытки мирной борьбы против дискриминации не дали результата. Вспомнила слова Джона Кеннеди: “Те, кто противодействует мирной революции, делает неотвратимой революцию насильственную”. Что посеешь, то и пожнешь.

Хоть я всегда вставала на сторону обиженного, против обидчика, насилие как метод решения проблем я не поддерживала. По-моему, вооруженный конфликт государства с гражданским населением – гиблое дело в буквальном и переносном смысле.

Вскоре мною занялось ФБР, и главным пунктом обвинения стало участие в мероприятиях партии “Черных пантер”, но на самом деле мое сотрудничество с этой партией длилось недолго и сводилось к сбору средств для освобождения арестованных под залог. Позже я, воспользовавшись своим правом по Закону о свободе информации, смогла увидеть документы ФБР и обнаружила, что в партии работало множество агентов под прикрытием. По мне, так если уж попасть под колпак ФБР или оказаться за решеткой, то лучше за работу в группе, деятельность которой мне понятна, чем за какую-то тайную деятельность. Впрочем, из всего сказанного следует, что “Черные пантеры” оказали на многих афроамериканцев такое же влияние, как движение американских индейцев – на представителей коренных народов: они уже не считали себя одинокими страдальцами, а оценивали свое положение в конкретной политической ситуации. Дело не во мне, дело в системе.

Затем я переключилась на движение “Джи-Ай”, что стало стержнем моей антивоенной деятельности. Я познакомилась в Париже с активистами сопротивления, однако даже не представляла себе, насколько сильны антивоенные настроения среди военнослужащих. Я планировала поездку по стране с посещениями армейских кафе и встречами с солдатами, противниками войны. Как мне сказали, такие кафе располагались вне военных баз, и содержали их гражданские активисты; там собирались военнослужащие обоих полов, чтобы послушать выступления приезжих ораторов и лекторов и узнать больше о своих правах и истории Вьетнама.

Я начала встречаться с людьми, которые могли бы просветить меня в том, что касалось армии и военного дела. Кен Клоук, юрист, профессор истории из Западного колледжа[46] и специалист по военному праву, побывал у нас в гостях, в доме моего отца, и рассказал мне об Унифицированном военном кодексе[47]. Заходил к нам и мастер-сержант Дональд Дункан, спецназовец, весь в орденах, первый кадровый военный, награжденный Орденом почетного легиона за участие во Вьетнамской войне. Они дали мне почитать газеты с материалами об инакомыслии солдат американской армии и рассказали о случаях отказа военнослужащим в их конституционных правах.

Унифицированный военный кодекс был разработан еще при Джордже Вашингтоне, и сегодня некоторые его положения кажутся средневековыми: например, командир части может выдвинуть обвинение против подчиненного, отдать его под трибунал, назначить судейский состав для трибунала и даже одобрить или оспорить вердикт и меру наказания. В семидесятых годах среди военнослужащих была популярна фраза, которую, как считают, произнес Клемансо: “Военная юстиция имеет такое же отношение к юстиции, как военная музыка – к музыке”. Почему, спрашивали солдаты, люди в мундирах лишены тех прав, которые они обязаны защищать, – права на свободу слова и собраний, права подать на обращение в органы власти и печататься, – а любые попытки воспользоваться этими правами влекут за собой несправедливое наказание без справедливого судебного расследования?

Адвокат Марк Лейн и Кэролин Мьюгар работали над книгой о движении “Джи-Ай”, и благодаря им я осознала классовое значение этого движения. В гражданских антивоенных акциях участвовали преимущественно белые представители среднего класса, а солдатское движение формировали выходцы из рабочего сословия, сыновья и дочери (в те времена в армии служили десять тысяч женщин) фермеров и строителей, которые не учились в колледже и не могли получить отсрочку, в большинстве своем сельская и городская беднота, особенно чернокожие и латиноамериканцы.

Я узнала, что в середине шестидесятых политическое инакомыслие в рядах военнослужащих носило случайный характер и выражалось в протестах отдельных людей, но после Тетского наступления картина начала меняться. Недовольство уже выражалось не только в индивидуальных акциях. На фоне усиления антивоенных настроений в армии и как реакция на антидемократическую военную систему в целом начало формироваться движение “Джи-Ай”.

Члены антивоенного движения “Джи-Ай” составляют меньшинство от общей численности войск времен Вьетнамской войны. Однако к 1971 году это меньшинство было уже настолько велико, что, согласно армейским сводкам, за пять лет количество случаев самовольного ухода со службы увеличилось почти на 400 %; достаточно того, что один военный историк, полковник Корпуса морской пехоты Роберт Д. Хейнл-младший, написал в июньском номере журнала вооруженных сил США Armed Forces Journal:

Всё указывает на приближающийся коллапс в наших войсках, которые пока остаются во Вьетнаме. В некоторых подразделениях солдаты уклоняются или вовсе отказываются от участия в боевых действиях, убивают офицеров и сержантов, употребляют наркотики, а там, где еще не вспыхнули мятежи, люди деморализованы.

Нельзя осуждать воевавших во Вьетнаме солдат за всё то, о чем писал Хейнл. Понятно, что если людей отправляют, возможно, на смерть, при том что они больше не верят в эту войну, неизбежны самые тяжелые последствия. Трудно было ждать от солдат убежденности, если к 1970 году даже такие умеренные американские издания, как The Wall Street Journal и The Saturday Evening Post, говорили о безрассудности вьетнамской войны. Когда Уолтер Кронкайт выступил за вывод войск из Вьетнама, президент Джонсон сказал своему пресс-секретарю: “Потеряв Уолтера, я потерял средних американцев”. Средние американцы – это как раз военнослужащие и их родня.

Я начала свое турне с кофейни, расположенной в калифорнийском городе Монтерее, недалеко от Форт-Орда, крупной учебной базы пехоты. Я не знала, чего ожидать и что ждет меня. Боялась, что после того, как меня номинировали на премию “Оскар” за лучшую женскую роль в фильме “Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?”, моя акция превратится в фарс и солдатам нужны будут только мои автографы. Оказалось, что люди настроены дружелюбно, но мрачновато; ни автографов, ни фотографий никто не просил. Их интересовали куда более важные вещи. Мы расселись на полу, и кто-то из парней стал рассказывать мне об армейской жизни и об отношении к войне. Те, кто понюхал пороху во Вьетнаме, сидели тише всех. Я в основном слушала. Когда я собралась уходить, ко мне подошел молодой человек не старше двадцати лет, хотя на вид ему можно было бы дать пятнадцать; он хотел что-то сказать, но не смог. Я ждала, слегка наклонившись к нему.

– Я-а-а-… Я… у-у… а-а-а.

Я приблизилась ухом к его рту, чтобы лучше слышать. Он дрожал, на лбу у него выступил пот.

– Я… я… а-а… я убил… а-а…

– Всё хорошо, мне ты можешь сказать, – произнесла я и взяла его за руку.

– Я… у-убил маленького… м… – выдавил он и тихо заплакал.

До этого момента я думала лишь о том, что мы сделали с вьетнамцами. Теперь, глядя на мучения этого солдата, я вдруг поняла, что эта война – и американская трагедия тоже. Что мы сделали с нашими парнями?

Бедный папа. Он наблюдал за моими вояжами и всё больше волновался. Мне хотелось поговорить с ним обо всём, что я узнала, задать ему накопившиеся у меня вопросы, и я пробовала не раз, но он неизменно с раздражением отвечал общими фразами, дескать, что у меня может быть общего с этими людьми. Может, мне следовало попросить его поговорить со мной от имени Кларенса Дарроу[48] или Тома Джоуда.

Например, однажды мы сцепились с ним из-за Анджелы Дэвис, негритянки, коммунистки, молодого профессора Калифорнийского университета. Я сказала, что, по-моему, нельзя было увольнять ее из университета за членство в Коммунистической партии, и папа возмущенно возразил. Потом ткнул в меня пальцем и заявил: “Джейн, если я узнаю, что ты коммунистка, я первый сдам тебя полиции”.

“Папа, да я не коммунистка вовсе!” – выкрикнула я и убежала к себе в комнату; бросилась на кровать – Одинокий рейнджер, никакой не коммунист – и накрылась простынями с головой, отчаянно пытаясь спрятаться от смысла папиных слов. Он меня сдаст? Меня – своего ребенка? Я понимала, что у него еще свежо воспоминание о Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности и о Джозефе Маккарти, сломавшем жизнь и карьеру многим его знакомым. Понимала, что он за меня боится.

Я могу лишь вообразить, какая сумятица творилась в душе моего отца и какие страдания он испытывал из-за моих исканий, и сейчас меня переполняет любовь к нему за его неуклюжие попытки сохранить близость со мной. В свое время я смогу простить его за то, что ему не хватало той отваги, которой я от него ждала. По ролям, которые выбирает актер, можно судить о его стремлениях, но далеко не всегда – о том, как он живет.

К слову

Активное участие в митингах и демонстрациях 1970 года навсегда изменило меня в том смысле, что я стала иначе смотреть на мир и на себя в нем. Эти перемены по сей день определяют мою сущность, но теперь я, к счастью, способна выразить свои настроения более зрело – в первые годы после моего возвращения домой я совершила все мыслимые и немыслимые ошибки в своей публичной деятельности.

Я принялась ораторствовать – всегда и повсюду. Я устраивала пресс-конференции чуть ли не каждую неделю. Когда я давала интервью, мне не хватало благожелательности, я тараторила с плохо скрываемым раздражением, в моем голосе слышалось превосходство над простыми смертными. Мою речь замусорили словечки из лексикона левых, которые в моих устах звучали истерично и неискренне. Ты пытаешься доказать то, в чем сама не уверена. Это я виновата в том, что и пресса, и все остальные поглядывали на меня с недоверием, а то и с явной неприязнью. Я вылезала на трибуну и провозглашала себя “революционеркой”, а на соседней улице шла “Барбарелла”.

Задним числом мне стало ясно, что надо было побольше слушать и поменьше говорить, не гнать во весь опор. Неплохо было бы взять с собой Ванессу в поездки по стране. Было бы лучше и для нее, и для меня – для нас вместе. Надо бы, лучше бы, если бы. Сейчас мне противно вспоминать то время.

Когда мы с моим сыном Троем, к которому я часто обращаюсь за поддержкой в трудных ситуациях, просматривали записи интервью тех лет, мне хотелось воскликнуть: “Ну почему никто не попросил ее заткнуться?” Трой, как всегда разумный и великодушный, сказал: “Знаешь, мам, даосские мудрецы, узнав нечто новое для себя, надолго запираются где-нибудь и сидят в одиночестве, пока не достигнут просветления и не смогут учить. А ты, – он качнул головой и рассмеялся, – ты вышла на трибуну раньше, чем сама усвоила материал. Даже говорила не своим голосом. Ты еще не стала полноценной личностью. Это была не ты”.

Я попробую объясниться, а объяснение – это не извинения. Я потратила немало времени на то, чтобы понять, почему я вела себя так, а не иначе.

Отчасти потому, что такая я есть. Мною движут добрые чувства, но я не рождена для медленной езды. Я моментально схватываю картину и, если появляется какое– то дело, которое задевает меня за живое и кажется мне осмысленным, иду до самого конца, jusqu’au bout. Я искренне верила то в одно, то в другое, часто опираясь только на интуицию и эмоции, а не на трезвый расчет и cобственное “я” или на какую-то идеологию. Как сказал о себе английский сценарист Дэвид Хэйр, “я оказываюсь там, где хочу, раньше, чем успеваю всерьез задуматься о том, как бы туда попасть”.

Потом, время было такое. Я вернулась в Америку, раздираемую невообразимыми распрями. Казалось, всё вокруг вот-вот взорвется и грянет революция. Год назад в Париже я не нашла ничего из ряда вон выходящего в том, что студенты, чернокожие, рабочие и представители других социальных групп, отстаивавшие свои гражданские права, могут и впрямь свергнуть правительство. О последствиях я даже не задумывалась. Мне не приходило в голову, что это может вызвать ответную реакцию и формирование еще более деспотичного государства – во Франции тем дело и кончилось. Никто из известных мне людей уж точно не предложил ясной и более демократической альтернативы тому, что мы имели в США.

Я хотела, чтобы меня воспринимали всерьез, и ошибочно полагала, что чем воинственнее я буду себя вести, тем серьезнее ко мне отнесутся.

Я хотела стать лучше – и чтобы стало лучше. Меня не волновало мнение публики обо мне. Я была слишком погружена в то, что узнала, и изо всех сил старалась разобраться в информации и в текущих драматических событиях. Если бы у меня было более развито самосознание, я больше заботилась бы о своем имидже, думала о том, как мои речи и поступки отражаются на отношении ко мне и на моей карьере, и сумела бы избежать многих проблем. Хорошо это или плохо, вещи такого рода и по сей день меня мало интересуют. Лишь когда мы снимали “На Золотом пруду” и я познакомилась с Кэтрин Хепбёрн, которая всегда заботилась о своем имидже, мне пришлось задуматься о том, до какой степени я пренебрегаю моей собственной репутацией.

Я хотела стать ретранслятором, который стоит на горе, ловит слабый сигнал и распространяет его в большом радиусе. Сейчас, задним числом, дожив до того, что пишу обо всём этом, я не жалею о своем тогдашнем энтузиазме. Прояви я чуть больше осмотрительности, стала бы просто неравнодушным наблюдателем, каких много. Один из персонажей романа Э. М. Форстера “Говардс-Энд” говорит, что истину можно найти лишь в метаниях из одной крайности в другую и что “хотя главная цель – достижение гармонии, любые попытки установить ее в начале пути гарантируют бесплодность поисков истины”.

У меня сложилась устойчивая репутация марионетки, всегда готовой подчиниться мужчине, который дергает веревочки. В этом есть доля правды. Вплоть до шестидесяти лет недостаток уверенности в себе мешал мне почувствовать собственную значимость, если рядом не было мужчины, и мои мужчины воплощали в себе нечто, с чем, как мне казалось, я могла бы стать лучше. Но хотя каждый новый роман открывал какие-то мои новые грани, под конец я неизменно приходила к одному и тому же выводу: “Чего-то не хватает. Что-то становится не так”. Потом я еще какое– то время – не более нескольких лет – жила сама по себе, начинала понимать, чего мне не хватало, и в мою жизнь обязательно входила очередная незаурядная личность, Он, который мог бы меня вести. Марионетка не может жить без кукловода. Свенгали слепил из Трильби[49] то, что нравилось и было нужно ему, без учета ее способностей. Что касается меня, я всегда завязывала новый роман где-то по пути к цели, и мой партнер помогал мне двигаться дальше. Мне было важно действовать именно по такому сценарию. Так я чувствовала себя, по меньшей мере, вторым капитаном своего корабля.

В этом отступлении я хотела ответить на некоторые спорные высказывания обо мне лично. Далее буду говорить скорее о том, как неоднозначно воспринималась моя политическая деятельность. Пристегните ремни, если вы этого еще не сделали. Будет трясти.