Глава 2 В движении

Надо уметь почувствовать, что твоя очередная работа, или жизненный этап, или роман подходят к концу, – и смириться с этим.

Нам необходимо ощущение будущего, вера в то, что каждый съезд с дороги – это вход куда-то еще, что мы не завершаем свой путь, а движемся дальше.

Эллен Гудман

В шестьдесят два года я снова осталась одна и нашла приют в гостевой комнате дочери. Однако на этот раз мои чувства резко отличались от тех, что я испытывала после разрыва с Томом одиннадцать лет назад. Я не чувствовала себя одинокой, поскольку никакого одиночества не было. Я впервые очутилась наедине с собой и впервые не испугалась этого, чем была очень горда. Стоило ли горевать, что это случилось так поздно? Главное, что я к этому пришла!

Две недели я провела в доме одна со своим золотистым ретривером Рокси. Ванесса с восьмимесячным Малкольмом уехала в Париж к Вадиму, который вот уже три года как боролся с раком. Она очень переживала за него, и я была рада, что мои новые обстоятельства позволяют мне в случае нужды быть ей полезной.

Мы с Рокси не привыкли к тишине. Без громкого голоса Теда и его бурной деятельности эта тишина казалась оглушительной. Что ж, я искала покоя и получила его. Мои друзья опасались, что я буду страдать синдромом “отмены роскоши” (певец Джеймс Тейлор считает, что это состояние сродни белой горячке), но ничего подобного не произошло. Наоборот, аскетичность моих бытовых условий меня только позабавила: я сменила двадцать три огромных дворца и частный самолет, где могли с комфортом выспаться шесть человек, на маленькую, лишенную даже стенного шкафа гостевую комнату в скромном домике, который находился в симпатичном, но далеко не самом фешенебельном районе Атланты.

Я не злилась, а скорее грустила – не столько по жизни с Тедом как таковой, сколько по тому, как мы зажили бы, если бы мои мечты исполнились. Гнев появился чуть позже, когда до меня стали урывками доходить очень обидные сплетни о том, как целый год он искал мне замену – а я-то всё это время радовалась, что сумела склонить его к моногамии! Примерно с месяц я писала ему письма, изливая в них свою горечь и негодование; к счастью, ни одного из них я так и не отправила. Время и думы притупляют злость, и лучше не оставлять материальных свидетельств вашего временного помешательства.

Ванесса с Малкольмом ненадолго вернулись в Атланту, и в тиши ее дома мы говорили об отцах и мужьях, о браках и разводах. Но когда стало ясно, что дни Вадима сочтены, она снова помчалась к нему, доверив мне малыша. Я чувствовала к своему внуку такую привязанность, какой прежде не чувствовала ни к кому. Он учил меня, как надо любить. Когда я ложилась в постель, он устраивался поперек меня в своей излюбленной позе – нос в моем правом ухе, пальцы ножек в левом – и сладко спал, а мне было удивительно спокойно. Позже Малкольм брал мое лицо в свои ладошки и говорил: “Я тебя юбью, бака”.

Для Ванессы это было тяжелое время. Мало того, что умирал ее обожаемый отец, так ей пришлось еще и расстаться с сыном. Раньше она кормила Малкольма грудью, но когда я вернула его ей в Париже, этот драгоценный родник иссяк. Во Франции я слегка задержалась, поскольку хотела напоследок увидеться с Вадимом и помочь Ванессе с Малкольмом. Она проводила свои дни у одра умирающего, чередуясь с сестрой Вадима Элен и встречая его друзей, членов семьи, бывших жен и сожительниц по мере их появления. Так уж совпало, что я рассталась с Тедом как раз вовремя, чтобы очутиться там, где во мне была нужда, и воссоединиться со своими родственниками по первому браку.

Помню, как во время съемок фильма “На Золотом пруду” Кэтрин Хепбёрн сказала мне: “Даже не сомневайтесь, Джейн: это женщины выбирают себе мужчин, а вовсе не наоборот”. Если это правда (а мне хотелось бы так думать), тогда, несмотря ни на что, я выбирала удачно. Я училась и росла с Вадимом, Томом и Тедом (порой благодаря им, а порой и вопреки) и благодарна за это судьбе. Теперь я хорошо понимаю, что каждый развод, как бы болезненно он ни воспринимался по горячим следам, был для меня шагом вперед, означал не крушение всех надежд, а возможность самоопределиться заново, – это как пересаживание цветка в новый горшок, когда его корни перестают помещаться в старом. Конечно, я предпочла бы иметь единственного мужа, тоже способного на новое самоопределение, и проделать весь путь с ним, но мужчинам труднее меняться, тем более что традиции патриархата от них этого и не требуют. С учетом того, как непросто складывалась личная жизнь у моих родителей, и моей собственной эволюции правильный выбор в течение долгого времени был для меня просто невозможен. Теперь я знаю, что при необходимости сумела бы принять верное решение быстрее, и это меня утешает.

Когда в моей жизни наступали переходные периоды, в ней часто чудесным образом появлялись люди или книги, снабжавшие меня необходимыми знаниями. В последние месяцы жизни с Тедом, пытаясь как-то осмыслить неминуемый разрыв с любимым человеком, я стала читать книгу психолога-феминистки Кэрол Гиллиган “Иным голосом”. На самых первых страницах Гиллиган пишет, что многие женщины “опасаются высказывать свои мысли вслух и даже ясно думать о том, чего они хотят; они боятся огорчить этим других и в результате оказаться брошенными…” В точности то, что испытывала я сама. Дальше Гиллиган объясняет, какой вред это наносит женщинам: “Оправдывать эти психологические действия [подавление себя] тем, что они совершаются во имя любви или сохранения семьи, равнозначно оправданию насилия и нарушения прав, которые якобы совершаются во имя высокой морали”.

Если бы я была героиней комиксов, над моей головой нарисовали бы пузыри со словами: “О боже!”, “Теперь-то я понимаю!”, “Ах, вот в чем дело!” Я поняла, что проблемы моей семейной жизни отнюдь не являются исключением; точно с такими же трудностями сталкиваются и другие женщины, и психологи вроде Гиллиган считают это достаточно важной темой для исследования. У меня и раньше бывали откровения, связанные с книгами – например, с “Деревней Бенсук” или “Автобиографией Малкольма Икса”, – но на сей раз книга говорила о моем собственном жизненном опыте. Я была похожа на близорукую, которой дали корригирующие линзы (или с глаз у которой вдруг сняли очки, искажавшие всё вокруг в духе патриархата). Весь мир для меня преобразился – и столько событий в моей жизни и жизни моей матери внезапно обрели смысл! Не знаю, вызывала ли книга Гиллиган такой сильный душевный отклик у других читательниц, но ко мне она пришла вовремя. Я созрела для нее. Раньше я не сумела бы воспринять ее во всей полноте. Тогда мне казалось важнее не раскачивать лодку Теда, чем управлять своей собственной.

На второй странице книги Гиллиган я прочла:

Решение женщины не высказывать свои мысли или, скорее, отстраняться от того, что она говорит, может быть намеренным или невольным, сознательным или воплощаемым телесно путем сужения каналов, соединяющих голос со звуком и дыханием, так что ее голос становится выше и благодаря этому не передает глубоких человеческих чувств…

На этих строках у меня невольно вырвалось изумленное восклицание: я вспомнила, что в начале моей кинокарьеры – когда я снималась в фильмах “Воскресенье в Нью-Йорке”, “Каждую среду”, “Невероятная история”, – мой голос был высоким и тонким. Оставшись одна в доме Ванессы, я пересмотрела записи своих фильмов в хронологическом порядке, и это позволило мне соотнести постепенное понижение моего голоса с тем внутренним ростом, который я переживала как женщина. Это началось с “Клюта”, когда я начала осознавать себя как феминистку; новой вехой на этом пути стал мой первый “Оскар”. Вместе с понижением голоса росло и актерское мастерство, поскольку мое истинное “я” обретало всё большую свободу.

Перемены приходят как изнутри, так и снаружи. Однажды поздно вечером в начале 2000 года, когда Ванесса была еще в Париже, мне позвонила из Калифорнии Пола Вайнштейн. Ричард и Лили Фини Занук, продюсеры церемонии вручения премии Американской киноакадемии в том году, приглашали меня на роль ведущей.

– Не могу, Пола, – сказала я. – Ты же знаешь, я больше не снимаюсь.

– Всё равно соглашайся, – ответила моя лучшая подруга, которая никак не могла запомнить, что она больше не мой агент. – Тебе это пойдет на пользу.

Все мои возражения были тщетны. Наконец я сказала:

– Ладно, так уж и быть. У меня есть подходящее платье, очень миленькое, купленное четыре года назад. Его и надену.

– Даже не думай! – завопила Пола. – Платье тебе сошьет Вера Вонг, а прическу сделает Салли Хиршбергер, и нечего тут обсуждать! Не желаю ничего слушать!

Ну разве не замечательно иметь таких настойчивых друзей?

Психолог Мэрион Вудман сказала: “Новая прическа отражает смену образа мыслей”. Что ж, благодаря Поле мой новый образ мыслей получил соответствующую прическу.

За время моей холостой жизни случилось еще одно судьбоносное событие: моя близкая подруга Пэт Митчелл попросила меня сыграть в театральном цикле Ив Энслер “Монологи вагины”. Мы с Пэт познакомились в годы ее работы в CNN (как раз перед нашим разговором по поводу спектакля Энслер Пэт назначили президентом и генеральным директором PBS).

Я не играла уже одиннадцать лет и не испытывала большого желания возвращаться к этому, однако попросила Пэт прислать мне сценарий. Я прочла одну страницу монолога, который мне предлагалось исполнить (он назывался “П…”), и позвонила Пэт.

– Извини, Пэт, – сказала я. – У меня и без того хватает проблем. Чтобы “ханойская Джейн” так выражалась в Атланте? Ну нет уж!

Но Пэт, по своему обыкновению, не сдала позиций – она не стала на меня наседать, однако предложила мне встретиться с Ив Энслер. Она сказала, что Ив сейчас исполняет свои монологи в Нью-Йорке и настаивает на том, чтобы я сама поехала туда и всё увидела. “Пожалуйста, Джейн. Ты должна это сделать”.

И я поехала.

Я совершенно не представляла себе, что меня ждет, но, сидя в зале и слушая, как Ив читает монологи, написанные ею на основе бесед с разными женщинами об их вагинах, я почувствовала, как со мной что-то происходит. Не помню, чтобы я когда-нибудь еще так бурно смеялась или так сильно плакала в театре, но в какой-то момент – наверное, когда мне было до того смешно, что я потеряла всякую бдительность, – мое феминистское сознание выскользнуло из моей головы и поселилось в теле, где и обитает по сей день.

Прежде я была феминисткой в том смысле, что поддерживала женщин, в той или иной степени поднимала гендерные вопросы в своих киноролях, помогала женщинам укреплять тело, читала все книги по этой части, – словом, феминизм был у меня в голове. Я думала, что он у меня в сердце – не только в голове, но и в теле, – но я ошибалась. На самом деле туда я его не пускала, потому что это было слишком страшно – как сделать шаг в пропасть, не зная, натянута ли внизу страховочная сетка. Ведь это значило начать жить по-другому.

Поклонники творчества фантаста Роберта Хайнлайна наверняка помнят глагол “грок” из его шедевра “Чужак в чужой стране”. “Грок” значит понимать что-то настолько полно – в духовном, интеллектуальном, телесном, физическом плане, – что ты становишься единым с объектом твоего наблюдения и понимания, как бы сливаешься с ним. Когда я смотрела “Монологи вагины” (и когда читала “Иным голосом”), феминизм проник в мою плоть и кровь именно таким образом.

С того вечера Ив Энслер стала постоянной и драгоценной участницей моей жизни. Годами терпевшая побои от своего отца и принуждаемая им к инцесту, она – словно могучая природная сила, она – личность, которая, сгорев в пламени насилия и боли, восстала из пепла обновленной и очищенной благодаря своему неимоверному труду, и ее мечта покончить с насилием, направленным против женщин, заразительна. Она превратила свой спектакль в глобальную кампанию, и, когда я пишу эти слова, ее организация V-Day собрала уже 26 миллионов долларов пожертвований на дело борьбы с насилием в отношении женщин по всему миру – больше, чем потратило на борьбу с этим злом правительство США за всё время своего существования. Я вступила в организационный совет V-Day и в рамках глобального движения, основанного Ив, объездила с ней вместе множество разных стран.

Несмотря на вагинальные откровения и презентацию “Оскара”, моя жизнь замедлилась до “скорости души” в точности так, как я и хотела. Дом дочери стал для меня утробой, где я вынашивала самое себя, – там я, говоря словами моего доктора Сьюзен Блюменталь, вступила в пору “младенчества перед вторым взрослением”. Это было приятное ощущение – похожее чувство возникает, когда попадаешь по теннисному мячику самым центром ракетки. Моя эволюция происходила постепенно, маленькими шажками, которых я могла бы и не заметить, если бы не следила за этим, потому что теперь я менялась сознательно. Еще я знаю, что теперь, оставшись без мужчины (и не боясь этого), в окружении своих отважных, энергичных, эмоционально раскованных подруг, я сумела сорвать с глаз шоры и увидеть много такого, чего не видела раньше, а затем ощутила потребность переосмыслить некоторые основополагающие вещи – например, как именно большинство женщин строит свою жизнь. Мы прислушиваемся к окружающему сердцем и стараемся, точно зеркало, отразить чужую натуру.

Не могу сказать, что я до конца осознавала перемены в себе. Однако я чувствовала, как что-то постепенно раскрепощается в самой глубине моей души. Мои отношения с людьми начали меняться. Я больше не реагировала на всё пассивно (и это просто поразительно, если учесть, что раньше я вела себя так почти всегда). Я стала отстраненной, но мое сердце раскрылось. Пространство между мной и другими людьми словно наполнилось какими-то новыми колебаниями энергии, которая резко возрастала, когда я ощущала связь с другими женщинами. В старые времена, идя на вечеринку, я гадала: “Понравлюсь ли я им? Покажусь ли достаточно красивой и интересной?” Теперь же я шла, думая: “А так ли мне хочется туда идти? Будет ли там кто-нибудь, с кем мне интересно?”

Через месяц-другой Ванесса дала понять, что мне пора задуматься о переезде. Своего дома у меня больше не было – я продала его, рассчитывая устроить семейный очаг (или, скорее, очаги) с Тедом. Когда стало ясно, что мы расстанемся, передо мной встал вопрос, где я буду жить. Примерно трех секунд оказалось достаточно, чтобы понять: я хочу остаться в Атланте. Это решение было таким скоропалительным и неколебимым, что я сама удивилась – а уж как удивились многие мои друзья в Нью-Йорке и Калифорнии! В какой-то момент начинаешь чувствовать, что пришло время пустить корни. Так почему бы и не в Атланте? Мне было шестьдесят два; здесь жили Ванесса, Малкольм и Лулу; в Джорджии у меня появились добрые друзья; здесь я участвовала в важной работе, которую моя организация по борьбе за предотвращение подростковой беременности в штате Джорджия проводила со школьниками обоих полов и их родителями, и мне хотелось быть там, где я нужна. Хватит мотаться по свету, как перекати-поле! Кроме того, мне нравится Юг с его чеховской неспешностью, любовью к разговорам ради разговоров, с его юмором и дружелюбием; нравится, как здесь передают шутки из уст в уста, словно фамильные драгоценности, и каждый раз смакуют их точно впервые, нравится терпимость южан к чужим идиосинкразиям… А где еще вы слышали выражения вроде “душитель лягушек” (сильный ливень) или “грустней беременной утки” (будто в воду опущенный)?

Но у моей любви к Югу есть и другая причина. Большую часть жизни я провела в передовых, относительно высокоразвитых приморских городах вроде Лос-Анджелеса и Нью-Йорка. Мне надоело слушать, как их обитателей ругают за элитарность, оторванность от американского народа. Когда-то для того, чтобы понять Америку, мне понадобилось поехать во Францию; и точно так же надо было переехать в Джорджию, чтобы признать по крайней мере частичную правоту этих обвинений. Вместе с тем я осознала и другое, что сразу нашло отклик у деятельной стороны моей натуры: если можно вызвать какие-то перемены на Юге, то и везде можно. Здесь реальный мир, а не лубочные голливудские декорации. История Юга ближе к поверхности – возможно, потому что в пору Гражданской войны сама здешняя почва и человеческие души были так обильно политы кровью, что ее следов никогда уже не отмыть до конца, и этого не понять ни северянам, ни жителям Западного побережья.

Итак, я пустилась в новое житейское путешествие в одиночку – стриженая южанка, которая смутно представляет себе, куда заведет ее эта почти нехоженая тропа, хотя и уверена в правильности своего выбора.