Глава 12 Ассистентка фокусника

Ассистентку фокусника узнать легко –

По плавному изгибу ее руки, указывающей на изящную мебель,

Чтобы мы выразили свое восхищение;

Ее чарующая улыбка заставляет нас верить, и

Сила, которая могла бы разрезать ее пополам, гаснет.

Где только нашел фокусник свою ассистентку,

Удивительную красавицу (а мы едва ее замечаем!),

Которая улыбается рядом с ним и загадочно молчит?

Мы думаем: ей-то известно всё; нам кажется,

Что за ее белозубой улыбкой, в ее голове

Таится знание о темном волшебном царстве,

Где голубь и трусливый заика-заяц сидят терпеливо ждут,

Когда чародей их вернет в шерсть и перья реальности.

В этом краю исчезающих бумажников, бесконечных цветных платков

И разорванных в клочья банкнот, которые срастаются сами,

Женщины, распиленные пополам, лежат в колдовском трансе,

Играют с крапленой колодой карт или просто парят в воздухе,

Потому что наше желание верить в них сильнее гравитации.

Чарлз Дарлинг. “После знакомства с ассистенткой фокусника на дружеской вечеринке”

То время, когда Вадим работал над своей лентой “Любовный круг”, было счастливым для нас обоих. Я получала огромное удовольствие от совместного творческого процесса и испытывала колоссальное возбуждение, когда он помогал мне принять нужную в данном эпизоде позу, – а также когда мне удавалось превзойти его ожидания. Я всегда предпочитала, чтобы мной руководили, – не решали бы всё за меня, но давали основные установки, и мне оставалось только вдохнуть жизнь в режиссерские идеи.

Я говорила с таким акцентом, что меня принимали за шведку! Иногда я прикрывалась французским языком, чувствовала себя с ним свободнее, чем с английским. Я начинала говорить медленнее, спокойнее, мой голос становился глубже и выразительнее.

Аннет, бывшая жена Вадима, тогда находилась в Марокко, и трехлетняя Натали жила с нами. Памятуя о том, какую роль в моей жизни сыграла Сьюзен, я старалась как можно серьезнее заниматься малышкой, с которой только недавно познакомилась.

Для Вадима, меня, Натали и ее няни квартира на улице Сегьер была маловата. На более просторное жилье Вадиму денег не хватало, поэтому он обратился к старому знакомому, летчику Полю-Луи Вейлеру, который устроил в отеле “Амбассадор де Оланд”, одном из своих многочисленных владений, райский уголок для друзей и художников, а также для молоденьких красоток, к коим питал слабость. Вейлер предоставил нам апартаменты в своем отеле. Этот величественный памятник архитектуры XVI столетия расположен в одном из старейших районов Парижа, в квартале Маре, на улице Вьей-дю-Тампль. Мне посчастливилось жить там в те годы, когда этот район был еще не таким шикарным и модным.

Древние дома на узкой старинной улице с булыжной мостовой стояли, накренившись, словно добрые друзья тянулись друг к другу. Стены и сводчатые потолки наших комнат на последнем этаже были завешаны географическими картами XVI века. Окно спальни выходило на школу для церковных певчих, и из-за наклона зданий нам под крышей казалось, что они поют прямо у нас в кровати. На втором этаже поселился Ролан Пети, директор балетной труппы “Балет Парижа”, с женой, примой-балериной Рене Жанмер. Один из номеров был постоянно зарезервирован для Чарли Чаплина – правда, я не помню, чтобы хоть раз его там видела. В этом интересном заведении мы прожили несколько лет и создали семью.

Вадим много писал о моих жалобах в последующие годы на то, что он “превратил меня в домашнюю рабыню”, – будто бы в этом выражалась вся моя женская сущность. Готова признать, что в то время я могла высказываться довольно резко, но вряд ли предметом моего негодования было домашнее хозяйство. На самом деле мне всегда нравилось заниматься домом. Для меня важно, в какой обстановке я живу. Грязь и беспорядок мешают мне ясно мыслить, и, когда у нас не было денег на уборщицу, я всё делала сама, лишь бы в доме было чисто. За все годы жизни с Вадимом мне ни разу не пришло в голову попросить его взять на себя часть забот. Я считала это женским делом, хотя зачастую уходила в киностудию и возвращалась затемно, и в то время как он работал дома – или рыбачил, – я вынуждена была трудиться на двух работах.

Мое непротивление объяснялось как нашим сознанием и воспитанием, так и моей верой в то, что самоотверженную жену и хорошую хозяйку он не бросит, – точно так же думала моя мама про моего папу. Вот ведь что происходит: у себя дома мы видим проявление эгоизма в основополагающих принципах демократии! Вадим вовсе не был вредным и не хотел нагружать меня лишней работой. Он просто ничего не замечал. Горы неделями не мытой посуды в раковине его не раздражали. Теперь-то я думаю, может, на это я и сетовала – на его индифферентность.

Гораздо тяжелее писать о других, куда более серьезных проблемах. Вадим и его друзья относились к жизни так, что любые проявления бережливости или ревности, а также желание упорядочить быт расценивались как признаки буржуазности. Боже упаси! Слово “буржуа” стало таким же ужасным ругательством, как “предатель” и “подлец”. Были годы, когда даже Французской компартии приписывались буржуазные тенденции.

Я унаследовала от мамы 150 тысяч долларов. Немалая сумма по тем временам и неплохая подушка безопасности, если с умом распорядиться этими средствами. Вадим никак не мог взять в толк, почему я не решаюсь отдать ему солидную часть своего наследства, чтобы он смог пригласить своего друга и соавтора отдохнуть вместе с нами. Поначалу эта идея мне совсем не понравилась, о чем я и сказала. Потом я почувствовала себя мелочной скупердяйкой. Я отдала ему деньги. Лишь годы спустя я поняла, что Вадим – страстный игрок, и заметила, что снимать кино и отдыхать он предпочитает вблизи гоночных треков и казино. Я ничего не знала о том, что с болезненным привыканием к азартным играм так же трудно бороться, как с алкоголизмом, анорексией и булимией. Львиная доля маминого наследства пропала в казино.

Ревность была так же неприемлема, как расчетливость. Почему половой акт вызывает у женщин столько волнений – это же элементарная физиология? Если один из супругов (хотя, как правило, подразумевался муж) имел секс на стороне, это вовсе не означало измену – “я ведь люблю тебя”. Вадим без конца перемалывал с друзьями тему сексуальной революции шестидесятых, которая якобы доказала, что люди наконец начинают признавать очевидное – нравственные устои среднего класса следует отменить ради половой свободы и гражданского брака. Кстати, мы не венчались… это было бы слишком буржуазно! Возможно, он уже при первой нашей встрече почуял мою податливость и незащищенность в половой сфере. Как бы то ни было, я прогибалась под него, и мне казалось, что я удержу его и буду хорошей женой, только если покажу себя эталоном “антибуржуазности” и дам фору любому по части раскованности, щедрости и всепрощения.

Со временем Вадим стал всё реже возвращаться домой по вечерам. Я готовила ужин, а он не являлся. Часто даже не звонил. В таких случаях я съедала всё за двоих, потом отправлялась за выпечкой и мороженым (далеко не таким вкусным и сытным, как американское мороженое), сжирала всё это, вызывала рвоту и, жутко злая, без сил падала на кровать. Иногда он приходил среди ночи пьяный и заваливался в постель. Иногда его не было до утра. Я проглатывала обиду – вместе с порцией мороженого – и никогда не пререкалась с ним из-за его поведения. Не хотела показаться буржуазной. И не думала, что заслуживаю лучшего.

Затем однажды ночью он привел красивую рыжеволосую женщину и уложил ее в нашу постель рядом со мной. Она оказалась дорогой проституткой из борделя знаменитой мадам Клод. Я и не подумала возразить. Я шла у него на поводу и включилась в командную игру с готовностью и профессионализмом актрисы, каковой и была. Он хочет этого – он это получит, в лучшем виде.

Нас могло быть трое и больше. Порой я даже выступала зачинщицей. Я достигла таких высот в искусстве подавления своих чувств и расчленения собственной личности, что в конце концов убедила себя, будто получаю удовольствие.

Я скажу вам, что? доставляло мне истинное удовольствие – утренние часы, когда Вадим уходил, а мы с нашей гостьей болтали и наслаждались свежезаваренным кофе. Таким образом я могла привнести в наши отношения что-то человеческое, и это служило противоядием овеществлению. Я просила ее рассказать о себе, старалась вникнуть в ее историю и понять, почему она согласилась делить с нами ложе (себе я подобных вопросов никогда не задавала!), а если это была проститутка – почему она выбрала такой жизненный путь. Многие из этих женщин, как я с ужасом узнала, стали жертвами жестокого обращения и насилия, из-за чего решили, что, кроме секса, им нечего предложить людям. Однако среди них оказалось немало умниц, которые вполне могли бы сделать другую карьеру. Роль девушки по вызову Бри Дэниел в “Клюте”, за которую я получила премию “Оскар”, в немалой степени опирается на мои впечатления от тех многочасовых бесед. С тех пор многие из этих женщин умерли от передозировки наркотиков или покончили с собой. Немногие вышли замуж за крупных бизнесменов, кое-кто – за аристократов. Одна, ставшая моей подругой, недавно призналась, что Вадим ревновал ее ко мне и как-то раз сказал: “ Ты думаешь, Джейн что-то соображает – вовсе нет, она тупица”. Вадим часто испытывал потребность выставить меня дурочкой – можно было подумать, что мой интеллект нарушал его личное пространство. Я всегда полагала, что мужчине приятнее, если люди считают его жену умницей, – разве что он не уверен в собственном интеллектуальном уровне. Или на самом деле не любит ее.

В предательстве по отношению к самой себе – в том, что в моей постели против моего желания оказались другие женщины, тем более если нужда не заставляла их делать это, – как и в своих проблемах с питанием, я винила только себя. Я повидала много женщин, которые, не имея ни денег, ни профессии, готовы были на любые компромиссы радо того, чтобы прокормиться, особенно если у них были дети. Позже, в 2001 году, я прочла книгу “Дитя субботы” (Saturday’s Child[25]), автобиографию поэтессы и феминистки Робин Морган – лидера современного движения феминисток и автора феминистского символа, издательницу трилогии “Союз сестер могуч”, “Союз сестер во всём мире” и “Союз сестер вечен”. Она пишет о предательстве по отношению к себе в годы замужества. Она рассказывает о том, как “купилась на все мифы о сексе, которыми пичкали меня парни, – о Блумсбери, сексуальной свободе и о том, что нельзя быть пуританкой; что какие-то вещи надо делать против воли – чем чаще это делаешь, тем больше нравится; об идеальном квартете (две женщины, двое мужчин со всеми возможными перестановками). Я никогда не спрашивала, под чьи потребности и интересы выстроены эти модели…

Для того чтобы пережить это, пытаясь выделить и придавить ощущение скверны, я как бы структурировала собственное сознание”.

До этого я не собиралась делиться с вами личным опытом. Меня и так многие недолюбливают, думала я, незачем предоставлять сплетникам лишний компромат. Но когда я прочла книгу Робин Морган и увидела, на долю каких женщин выпали подобные испытания и как смело, без непристойностей это описано, я приободрилась. Я поняла, что, если другим женщинам и девочкам важно прочесть о моих приключениях, надо честно, как Робин, рассказать о том, как далеко я зашла, где оказалась и что это для меня значило.

Я узнала у своей подруги Глории Стайнем адрес электронной почты Робин и написала ей о том, какое влияние оказала на меня ее откровенность. “Как могло случиться, что сильная и независимая при других обстоятельствах женщина способна была на такое?” – спросила я. “Вы не представляете себе, сколько «сильных и независимых при других обстоятельствах женщин» оказались на это способны”, – ответила она.

Люди знают меня как человека сильного и самостоятельного. Тогда почему в самой интимной сфере, за закрытыми дверями, я добровольно изменяла себе? Очень просто: абстрагируясь от самой себя из-за низкой самооценки (я недостаточно хороша) или в результате насилия, женщина пренебрегает собственными желаниями и слышит только мужчину. Это требует структурирования себя, как пишет Робин Морган, – разъединения разума и сердца, тела и души. Наложите ее молчание на мужское чувство превосходства и неспособность – или нежелание – воспринимать робкие сигналы партнерши, и получите все предпосылки для женского озлобления, причем женщина постарается заглушить свою злость по тем же причинам, по которым она не дает прорваться своему сексуальному голосу.

Вадим был первым мужчиной, которого я полюбила, и вопреки всем трудностям – а отчасти благодаря им – полюбила настолько сильно, что долгое время мое возмущение лишь тихонько булькало где-то на заднем плане. Мне нравилось разнообразие его натуры, я смотрела на мир сквозь многочисленные призмы его калейдоскопа. Он помог мне раскрыть мою сексуальность (а заодно разобраться в чувствах других женщин), дал мне ощущение уверенности (“раз он меня любит, всё будет хорошо”) и вытащил меня из отцовской тени. Теперь я – личность. У меня был “настоящий мужчина”, я вела его хозяйство, была доброй мачехой его дочери и сыну Кристиану, которого Катрин Денёв отпустила к нам пожить. Друзьям Вадима я, кажется, нравилась. Да и с чего бы я им не нравилась? Я никогда не ныла, редко ворчала, работала и зарабатывала, вечером подавала виски, а утром – завтрак, если они у нас оставались, и им было известно, что я участвую в сексуальных бесчинствах Вадима. Помню, однажды, унося пустые стаканы, чтобы вновь наполнить их, я услыхала: “Джейн молодец, она не похожа на других женщин – наш человек”. Я буквально замурлыкала от удовольствия, как в детстве, когда меня спросили, мальчик я или девочка.

В отличие от ассистентки фокусника, героини стихотворного эпиграфа к этой главе, мое действующее “я” понятия не имело, где искать настоящее и что существует другой способ бытия, “тайное царство” воплощенного “я”, подлинного и цельного, в которое можно меня обратить. Я покинула его очень давно. Я остро нуждалась в подобном неведении ради того, чтобы сохранить нашу с Вадимом связь. Словно по взмаху его волшебной палочки я превратилась в идеальную жену эпохи шестидесятых. Я не нуждалась в его деньгах, поэтому экономических причин тому не было. Это был страх разрушить наши отношения, поскольку именно в них я существовала. Если бы меня спросили, кем я была в те годы, мне пришлось бы серьезно поломать голову. Но, как однажды написал кинокритик Филип Лопейт, “там, где не определяется подлинность, плавучим якорем становится игра”. А играть я умела! Выдавала за реальность то, чего не было, горе за радость, надеялась, что рано или поздно у меня всё получится, – так я обретала себя. Зато меня не мотало по волнам.

Я много раз говорила Вадиму о своих переживаниях, но он не понимал, о чем речь, хотя по-своему пытался придать мне уверенности в себе. Он мог лишь расхваливать мою внешность, а с этим всё было достаточно хорошо – казалось бы, ничего больше и не нужно. Но мне, наверное, нужно было стать более напористой и критичной, больше обращать внимания на саму себя, а Вадим, как он – позже, когда я ушла от него и стала более… самой собой – сказал в каком-то интервью, в своих женщинах любил “мягкость”. В те годы я готова была размазаться в кашу, раз он хотел мягкости.

Однажды я составила перечень своих главных недостатков – первыми шли самоуверенность, прижимистость и излишняя критичность. Я тогда же решила, что многолетняя игра в человека щедрого и великодушного могла меня такой и сделать. Я вспомнила курс философии в колледже Вассара и слова Аристотеля: “Изображая справедливость, мы становимся справедливыми, изображая воздержанность – становимся воздержанными, изображая отвагу – отважными”. Мне всегда казалось, что поведение влияет на характер, – отчасти поэтому я так волновалась, когда мне предлагали роли молоденьких дурочек вроде моих героинь из фильмов “Невероятная история” и “Каждую среду”. Если изо дня в день вести себя как существо ограниченное, то и сама превратишься в ограниченную личность и в конце концов потеряешь способность мыслить глубже.

По части отдыха Вадим был докой. Он обожал природу и умел хорошо проводить время на природе, а я стригла с этого купоны. Он обожал море и приморские районы. Мы ездили не только в гламурный Сен-Тропе, но и в Бретань с ее изрезанной береговой линией на севере Франции, и в Аркашон на южном Атлантическом побережье. Мы все вместе с Натали, Кристианом и Натали-старшей (дочь Элен, сестры Вадима) загружались в катер и устраивали пикники где-нибудь на песчаных дюнах, поднимавшихся во время отлива. Натали-старшая, которой было почти на десять лет больше, чем Натали-младшей, часто проводила с нами каникулы.

В Натали-младшей проявилось чудесное сочетание черт матери-датчанки и отца франко-славянского происхождения – тот же необычный разрез глаз, темные волосы и длиннющие ноги. Она была трудным, упрямым ребенком. Настроения ее постоянно менялись, она держала душу на замке, и я никогда не понимала, что она чувствует на самом деле, – очевидна была только ее любовь к отцу. Мы с ней вечно ссорились из-за уроков и чистки зубов, и, боюсь, она считала меня стервой. Однако прошло сорок лет, и она по-прежнему член моей семьи.

Мы с Вадимом нередко ездили в Сен-Тропе зимой, и в это время года мне нравилось там больше всего. Мы останавливались в отеле “Таити”, небольшом, скромном заведении с рестораном по правую руку от пляжа Пампелонн, известного летнего лежбища нудистов (я предпочитала зиму еще и по этой причине). Мне нравились мистрали, средиземноморские шторма, от которых гнулись пальмы и высокие волны заливали пляж. Мы с Вадимом сидели у камина, играли в шахматы и любовались разгулом стихии.

После моря Вадим больше всего любил горы. Он отлично катался на лыжах, и мы часто встречали Рождество на лыжных курортах во французских Альпах – в Межеве или Шамони. Но точно так же, как я предпочитала Сен-Тропе зимой, в Шамони мне нравилось летом. Мы всегда ездили с Натали на машине из Парижа в горы, распевая по дороге французские песни и играя в разные игры. Обычно мы снимали горный домик в Аржентьере, маленьком городке недалеко от Шамони, в долине Монблана.

Стояла солнечная погода, воздух был чистый и бодрящий, начинали распускаться цветы. С обеих сторон долину обрамляли великолепные горные пики, на юге гордо высился Монблан. Время от времени долину сотрясало эхо страшного рокота – это рушились с вершин лавины подтаявшего снега. Однажды ночью я увидела в небе переливы северного сияния, а иногда, если солнечные лучи падали под прямым углом, можно было заметить слабые голубоватые отблески ледников. Я подолгу гуляла вдоль хребтов, смотрела, как раскрываются бутоны морозника, и думала о том, что я никогда еще не была так счастлива – чуть ли не до разрыва сердца. Той весной я поняла, что рождена для жизни в горах. Выше 14 тысяч футов[26] над уровнем моря я не забиралась, но и там, где воздух такой разреженный, а растительность на почве мягкая, как губка, прекрасно себя чувствовала.

Во время одной из таких поездок Вадим уехал без меня в Рим – повидаться с маленьким Кристианом. Только потом, из его книги “Бардо, Денёв, Фонда”, я узнала, что он провел бурную ночь с Катрин Денёв и решил, что “[с ней] всё еще наладится, [наш с ним] роман был всего лишь сном и что Кристиан должен расти с любящими друг друга родителями”. По прошествии многих лет меня это не задело, но удивительно, как я могла быть такой наивной, чтобы принимать его обещания всерьез.

Хотя у меня не было опыта ухода за младенцами, той весной, когда Вадим привез своего ребенка к нам в шале, я с удовольствием занялась им. Вадим был умелым папашей и легко справлялся с бутылочками и пеленками. Помню, как я, Натали и Кристиан вместе купались в ванне, тесноватой для нас троих. Я не чувствовала себя полноценной приемной матерью, но мне нравилось возиться с детьми и вести семейную жизнь. В те дни Сьюзен частенько навещала меня в воспоминаниях.

Если ты известная киноактриса и хочешь выжить в Голливуде, тебе не пристало делать некоторые вещи. Нельзя взять и уехать, поселиться в мансарде с французским режиссером и говорить, что без крайней необходимости не вернешься. Но я никогда не жила по карьеристским правилам. Хорошо это или плохо, я не воспринимала себя как кинозвезду, которая успешно продвигается по карьерной лестнице. Я не вкладывалась в собственную славу. Мне казалось, что слава пришла ко мне случайно, и, если она так же случайно уйдет, я не умру. Мне нравилась моя работа, нравился такой жизненный уклад, нравилось вживаться в разные роли и иногда перенимать что-то у моих героинь. Кроме того, мне нравилась моя финансовая независимость. Но мой профессиональный выбор всегда зависел от моей личной, а позднее от политической жизни.

В конце весны мне предложили главную роль в фильме “Кэт Баллу” на пару с Ли Марвином. Это означало возвращение в Голливуд, но Вадим посоветовал мне согласиться и сказал, что будет приезжать ко мне, когда только сможет. Уже не помню почему, но я была связана контрактом с киностудией “Коламбия Пикчерз”, где должна была сниматься эта лента, и таким образом могла выполнить часть своих обязательств по контракту. Сценарий был немного странный, хороший или плохой – я не понимала. Думаю, и Ли Марвин не понимал. Помню, как-то раз на репетиции он шепотом сообщил мне, что нас они взяли только потому, что “по контракту мы обошлись им недорого”.

Фильм “Кэт Баллу” не требовал большого бюджета. По-моему, вторых дублей мы не делали ни разу – разве что если камера ломалась. Продюсеры постоянно заставляли нас работать сверх нормы, пока однажды утром Ли Марвин не отвел меня в сторону.

– Джейн, – сказал он, – в этом фильме мы играем главные роли. Знаешь, кто больше всех страдает от того, что мы позволяем продюсерам ездить на нас и не можем за себя постоять? Съемочная группа. Этим ребятам не хватает авторитета, чтобы сказать: елки-палки, мы слишком много работаем. Надо, девочка, проявить характер. Научись говорить “нет”, когда тебя пытаются задержать на площадке.

Никогда не забуду Ли Марвина, который преподал мне столь важный урок. Хотя бы в своей профессиональной жизни я научилась говорить “нет”.

Должна признаться, я поняла, что у нас получился хит, лишь когда увидела окончательный монтаж ленты. Ставший классикой эпизод с лошадью Ли, привалившейся к амбару со скрещенными ногами, и сцену, в которой Ли пытается прострелить стенку амбара, снимали без меня. Я не представляла себе, как режиссер Эллиот Силверстайн организовал нечто вроде греческого хора в составе двух трубадуров – Ната Кинга Коула и Стабби Кэя. Это был мой первый хит, хотя не мне этот фильм был обязан своим успехом. К слову, Ната Кинга Коула я помнила еще по вечеринкам, которые устраивали мои родители в послевоенные годы, и он остался таким же добрым и обаятельным.

На то время, пока снимались “Кэт Баллу” и сразу вслед за ней “Погоня”, мы с Вадимом и Натали сняли дом в Малибу-Колони[27], прямо на пляже. Вадим, как и мой отец, заядлый рыбак, часто ловил с берега окуней и даже палтуса нам на ужин. В наши дни никто не осмелится есть рыбу из залива Санта-Моника, если вообще удастся ее поймать, что маловероятно. Наш красивый и уютный дом принадлежал Мерл Оберон. Мы платили за аренду 200 долларов в месяц, и я помню, как поразила меня цена 500 долларов. Что они о себе воображают?! Сейчас такой дом сдается за 10, а то и больше тысяч долларов в месяц. В те годы простые люди, местные жители, могли позволить себе соседство с миллионерами. Тех богачей, кто покупал там дома – зачастую второе свое жилье, – считали авангардистской богемой.

У нас часто собирались друзья – Марлон Брандо, Брук Хейуорд с Деннисом Хопером, ее новым мужем, мой брат с женой Сьюзен, Иветт Мимье с любовником, молодым французским режиссером, Миа Фарроу, подруга Фрэнка Синатры, Джули Ньюмар, Вива, одна из “суперзвезд” Энди Уорхола, Салли Келлерман, Джек Николсон. По воскресеньям Ларри Хэгман облачался в костюм гориллы и маршировал по пляжу во главе стайки единомышленников с плакатами.

В нашем доме царила особая атмосфера – d?sinvolte[28], как сказали бы французы, – с дружескими встречами, вкусной едой и интересными беседами, которые всегда меня привлекали, хотя я сама стеснялась начать разговор. Я училась создавать эту самую атмосферу, вести хозяйство и обустраивать дом так, чтобы всем было удобно. Мы всегда были рады гостям, у нас останавливались все, кто ехал из Франции в Лос-Анджелес. Папа в одном интервью сказал о тех временах: “Она любит погулять, не то что я… Смотрите, как она организовала жизнь у себя дома в Малибу. Одни приходят, другие уходят, и так весь день, двери всегда открыты, и Джейн отлично со всем этим управляется, так чтобы всем было хорошо…”

Я была горда его отзывом.

Папа встречался с Шерли Адамс, очень милой, жизнерадостной и восторженной женщиной чуть старше меня, которой суждено было стать его последней женой. Они сняли дом на побережье прямо рядом с нами. Натали ходила в школу в том же районе, говорила по-английски, как и я по-французски, уже совсем свободно, и мы зажили вполне счастливой семьей. Папа сблизился с Вадимом на почве рыбалки, да и вообще не смог устоять против его обаяния.

Сэм Шпигель, один из лучших голливудских продюсеров, предложил мне роль в фильме “Погоня” по роману Хортона Фута, сценарий к которому написала Лилиан Хеллман. Режиссером должен был быть Артур Пенн, на главные роли были выбраны Марлон Брандо, Энджи Дикинсон, Э. Г. Маршалл, Роберт Дювалл и недавний дебютант Роберт Редфорд, по сценарию мой муж. Не правда ли, неплохая компания? Но тогда я еще не знала, что никакой самый звездный коллектив не гарантирует фильму высоких сборов. Несмотря на теплый прием в Европе, в США он провалился. Моя игра точно не способствовала успеху. Получилось что-то вроде “Барбареллы” в техасском городишке. Возможно, теперь я играла вторую скрипку в звездном ансамбле, где, как сказал кто-то из моих друзей, существовал свой рейтинг, в отместку за все те годы лузерства, которые я пережила.

Летом 1965 года произошли два чрезвычайно важных для меня события. Как ни странно, оба на вечеринках.

Пока снималась “Погоня”, у меня была масса свободного времени, и я решила отметить День независимости с размахом на пляже. Я никогда еще не устраивала вечеринок в Голливуде, но, как обычно, выложилась полностью. Выбрать музыкальную группу я попросила брата, который, в отличие от меня, хорошо ориентировался в современной музыке. Он, не сомневаясь ни минуты, предложил “Бёрдз” (The Byrds). В состав группы входили Дэвид Кросби и Роджер Макгуинн, и за ней с концерта на концерт всегда следовала когорта фанатов. Дилановский “Мистер Тамбурин” в исполнении “Бёрдз” недавно стал хитом. Чутье не подвело Питера, его выбор был идеален. Мы развернули прямо на пляже танцплощадку с гигантским тентом. Я пригласила старую голливудскую гвардию, а Питер, дабы организовать танцы в лучшем виде, разослал письма музыкантам.

Папа установил жаровню с вертелом и весь вечер крутил и поливал соусом поросенка, греясь в лучах славы, которую снискали ему его незаурядные кулинарные способности. По-моему, для такого застенчивого человека это большой прогресс.

Об этой вечеринке, которую окрестили “приемом десятилетия”, еще долго говорили как о первом опыте совмещения голливудских традиций с новой контркультурой. Помню один эпизод: у стола с закусками босоногая девушка-хиппи вытащила грудь и принялась кормить ребенка, а у нее за спиной стоял Джордж Кьюкор. Он явно видел такое впервые и не знал, как реагировать – то ли пялиться на нее, то ли притвориться, будто ничего не замечает. Дэнни Кэй рядом с ним, похоже, не прочь был сам оказаться на месте ребенка. Дэррила Занука, тонкого ценителя женской красоты, едва не хватил удар. А на танцполе звучала музыка и развлекались Сэм Шпигель, Джек Леммон, Пол Ньюман, Тьюсдей Уэлд, писатель и дипломат Ромен Гари с Джин Сиберг, его женой, Пегги Липтон, Лорен Бэколл, Уильям Уайлер, Джин Келли, Сидни Пуатье, Жюль и Дорис Стайны, Брук Хейуорд, Терри Саузерн и команда верных поклонников группы “Бёрдз”. На рассвете мы свернули тенты, Вадим обнял меня и сказал: “Молодец, Фонда. Отлично справилась”.

Я таки справилась.

Тем же летом меня пригласили на благотворительную акцию в поддержку Студенческого координационного комитета ненасильственных действий (SNCC), которую устроили в доме Артура Пенна он сам и Марлон Брандо. Я впервые участвовала в подобном деле; на повестку дня было выдвинуто немало важнейших вопросов. Двое ребят из Комитета рассказали о борьбе их организации в штате Миссисипи за то, чтобы чернокожих внесли в списки избирателей. Закон об избирательных правах уже был принят, однако из-за яростного сопротивления ему со стороны южан, сторонников расовой сегрегации, любая попытка внести имя человека с темной кожей в список избирателей превращалась в опасное дело. Докладчики нарисовали яркую картину – тайные собрания по ночам, травля собаками, применение пожарных брандспойтов, избиения и стрельба. Они говорили о том, почему Комитет избрал мирную форму протестов, и о смелости темнокожих жителей Юга, решившихся на сотрудничество с этой организацией. Погибло немало как черных, так и белых.

Но меня поразил не рассказ активистов SNCC о жизни Комитета. Поразила меня спокойная сосредоточенность этих людей, которые жили не только собственными интересами. Не скажу, что меня мучили угрызения совести, но я была как бы в стороне – примерно так, наверное, почувствовал себя Ральф Уолдо Эмерсон, когда посетил Генри Торо, отбывавшего наказание в тюрьме за отказ платить налоги правительству, которое одобряло рабство.

– Генри, – спросил Эмерсон, – что вы тут делаете?

– А что вы делаете там, Ральф? – парировал Торо.

Что я там делала?

Зерно упало в землю. У нас просили денег. До сих пор никто никогда не просил меня поддержать какую-либо идеологию. Я отдала всё что могла, а также стала волонтером местной группы SNCC – писала письма, собирала средства. Я работала не покладая рук. Я была донельзя наивна, толком ничего не умела, но в тот вечер я усвоила важный урок: нельзя недооценивать тот потенциал, который может скрываться под внешностью пышноволосой блондинки с накладными ресницами. Возможно, достаточно ее о чем-то попросить.

Потом я побывала еще на одном благотворительном мероприятии. Помню лишь, что там была еще Ванесса Редгрейв, и после доклада она подняла руку, чтобы задать вопрос, но, в отличие от других, встала и обернулась к аудитории, сразу обозначив свое пространство. Никогда не забуду охватившее меня чувство глубокого восхищения – вот эта женщина точно знает, куда ей идти!

Сразу за “Погоней” последовал фильм “Каждую среду”, первый из трех, где моим партнером был Джейсон Робардс. Вадим готовился в Париже к нашей следующей картине, поэтому бо?льшую часть времени я проводила в одиночестве. Мой брат приходил к ночи после работы, и тогда-то я увидела, что пока я налаживала домашний быт во Франции, он нашел собственную нишу и стал чуть ли не одним из самых активных мятежников нового поколения. Забавный контраст – я только что закончила работу в абсолютно пристойном фильме “Каждую среду”, а он снимался в “Диких ангелах”, малобюджетной ленте Роджера Кормана. С разинутым от удивления ртом я слушала, как он описывал сцену, где его банда байкеров на полной скорости влетает в церковь и устраивает оргию на скамейках. Я, в этой области точно аутсайдер, смотрела на новую американскую контр культуру глазами Питера. Обычно такие вечера заканчивались тем, что он брал гитару, и мы вместе пели песни братьев Эверли.

Через три года, в 1969-м, мы с папой и Вадимом устроили домашний просмотр еще не вышедшего на экраны фильма “Беспечный ездок”, где играл Питер. Папа не знал, как к этому относиться, но тот факт, что его сын – один из авторов сценария и продюсер, вызывал у него уважение. Отдельные моменты – например, где Джек Николсон курит марихуану у бивачного костра или путешествие по Америке на мотоциклах – мне очень понравились. В том, как они гоняли с килограммами кокаина в багажниках и балдели на кладбище от ЛСД, мне виделась неслыханная, дерзкая отвага. Но про себя я подумала, что для широкой аудитории это всё чересчур грубо и чуждо. А Вадим разглядел в этом фильме решительный прорыв, который должен был вызвать немедленный отклик в кинематографии и стать классикой.