Глава 4 Фотоотчет

Здесь что-то случилось,

Не знаю что,

Мужчина с ружьем

Предостерегает меня.

Стойте, ребята, что за звук,

Надо взглянуть, что происходит.

Стивен Стиллз. Из песни “На всякий случай”, 1966

В апреле 1970 года я отправилась исследовать Америку. Слишком много здесь оказалось нового. Это вызвало у меня желание увидеть всё своими глазами и узнать, что и как, на собственном опыте. Я могла бы просто читать и изучать чужие работы, но по-настоящему усвоить знания можно, только если прийти к людям в дома, взглянуть им в лица, выслушать их рассказы и понять, как и чем они живут. Я хотела понять, как связаны жизненные и политические проблемы с реальными людьми, с которыми я успела поговорить за первые три месяца после возвращения в Штаты, – с индейцами, афроамериканцами, людьми в военной форме, представителями среднего класса. До сих пор я жила преимущественно у моря, а то, что находилось между разными берегами, выпадало, получался как бы сандвич без начинки. Во Франции я почувствовала себя настоящей американкой. Теперь я хотела знать, что скрывается под этим понятием, хотела видеть сердцевину, а не только элегантный фасад, – точно так же, как хотела познать свою сердцевину.

Режиссер Алан Пакула однажды сказал обо мне: “Она испытывает сильнейшую эмоциональную потребность найти средоточие жизни. Джейн из той категории женщин, которые сто лет назад способны были пересечь прерию в фургоне”. Вместо фургона я взяла напрокат машину и, словно первопроходец, поехала через всю Америку – только в противоположном направлении, на восток.

Вместе с Элизабет Вайан, моей подругой из Франции, мы нагрузили по самую крышу арендованный автомобиль с кузовом “универсал” спальными мешками, фотоаппаратами, книгами, прихватив мою гитару (я брала уроки у Дэвида Кросби) и холодильничек для моего специфического запаса продуктов, и тронулись в путь. Моя пищевая зависимость перешла в стадию анорексии, и я позволяла себе только яйца всмятку, сырую кукурузу в початках и шпинат. Я переживала из-за того, что придется на два месяца прекратить ежедневные занятия балетом, – с тех пор как мне исполнилось двадцать лет, это был самый длительный перерыв. Чтобы компенсировать недостаток упражнений и не набрать вес, я решила строже следить за тем, что попадает ко мне в желудок.

Едва мы отъехали, как на нас обрушились бурные события семидесятых годов – вторжение в Камбоджу, стрельба в Кентском университете в Огайо и Джексоновском университете в Миссисипи, студенческие волнения в кампусах. Некоторые моменты нашего путешествия предстают передо мной очень ясно, и я могу показать их вам, словно фотографии. Но многое видится смутно, с наложением драмы, опасности и стресса. К счастью, и я, и Элизабет вели дневники. К несчастью, вскоре оказалось, что в ФБР на меня завели дело – много толстых папок; позже законы о гласности, принятые после Уотергейтского скандала, открыли мне доступ к этим документам.

Элизабет была красива в стиле Джорджии О’Киф[50]. Кем только ни называли ее в прессе – моей парикмахершей, агентом по связям с общественностью, русской балериной. Как и следовало ожидать, намекали на роман между нами. Но мы не были любовницами.

Элизабет и ее тогда уже покойный муж, французский писатель Роже Вайан, разделяли Вадимово увлечение виски и сексом на троих, и он надеялся, что из пиетета перед их интеллектом я начну более благосклонно относиться к его сексуальным пристрастиям. В книге “Бардо, Денёв, Фонда” он писал о Роже Вайане: “Если дело касалось секса или прав человека на развлечения, он с негодованием отвергал и иудео-христианское пуританство, и коммунистическое ханжество”; под “человеком” подразумевался мужчина. Роже Вадим и Роже Вайан придерживались одной и той же моральной установки: подлинная любовь несовместима с ревностью и собственническими инстинктами. Элизабет не разделяла этой точки зрения, но нередко знакомила Роже с женщинами, которые, как она полагала, могли бы доставить ему удовольствие. Однажды я спросила Роже, приревновал бы он Элизабет, если бы она переспала с другим мужчиной. “Этого нельзя допустить!” – ответил он.

– Почему? – изумилась я.

– Потому что тогда она меня разлюбит.

– Точно, – добавила Элизабет. – Если он отдаст меня другому, я потеряю уважение к нему.

– По мне, так в этом гораздо больше ханжества, чем свободы, – сказала я.

– Свобода – это не математическая формула, – парировала она в манере европейских интеллектуалов, которая всегда вызывала у меня такое ощущение, будто я чего-то недопонимаю.

Я надеялась, что за время нашего американского путешествия пойму истинные чувства Элизабет по отношению к распутству ее мужа, и была готова честно рассказать о собственных переживаниях. Мне казалось, что только с ней я смогу поговорить об этом. Но я так и не добилась от нее ясности в этом вопросе, хотя решила всё выпытать, пока мы будем ехать по Йосемитскому национальному парку.

– Ты правда ничего не имела против того, чтобы у Роже были другие женщины? – спросила я. – Ты действительно сама приводила ему женщин?

Она повторила приблизительно то же самое, что и раньше: дескать, она получала моральное и физическое удовольствие, если могла таким образом доставить удовольствие ему.

– Я знала, что он любит меня и что другие женщины не значат для него столько, сколько я.

– А мне, видимо, не хватало уверенности в себе, чтобы не чувствовать унижения из-за похождений Вадима. Я слишком боялась показаться буржуазной, поэтому не могла набраться смелости и сказать ему, что мне больше нравятся моногамные отношения. Я думала, что, если тоже подключусь, он хотя бы не станет делать этого за моей спиной.

– Тебе нравилось с женщинами? – спросила она.

– Не знаю. Я тогда думала, что просто отлично умею перевоплощаться по желанию моего мужчины, потому и делаю это. Ради того, чтобы ему понравиться, я могла убедить себя в чем угодно. Но теперь мы живем врозь, и я пытаюсь понять, что на самом деле происходит в моем организме. Думаю, какое-то удовольствие я получала. Мне нравилось видеть вблизи, как по-разному женщины выражают страсть. Но чтобы на это пойти, мне надо было как следует выпить и дойти до кондиции. Мне было страшновато, я боялась конкуренции – не лучшее настроение для секса. А после я всегда злилась, но только не на женщин. С ними я, как правило, отлично ладила. Только так я могла оставаться человеком, хотя мне казалось, что я недостаточно хороша и меня используют, подавляют ради того, чтобы ему было приятно. А как тебе? – спросила я Элизабет. – Тебе нравилось?

Элизабет явно постаралась ответить так, чтобы ничего не ответить. К концу нашего двухмесячного тура я так и не поняла, что она вообще думала о наслаждении. Помнится, мне хотелось, чтобы я могла больше… Вполне по-европейски – нагнать побольше туману, в ее духе. Наверно, поэтому Вадим любил повторять, что мне не хватает загадочности.

Мое согласие на секс с Вадимом в тройке было одним из симптомов потери контакта с собственным телом и своего голоса. Он не принуждал меня к этому. Если бы я отказалась, он не возражал бы. Как я узнала позднее, после меня его жены этого не делали. Я написала об этом, так как знаю, что девушки достаточно часто соглашаются пустить к себе в постель другую женщину, лишь бы удержать мужчину.

Вернемся к нашей поездке. Я любила путешествовать без четкого плана. Мы останавливались, когда нам хотелось, а поскольку я взяла деньги на дорожные расходы у своего администратора, мы выбирали самые дешевые мотели (в среднем примерно 8 долларов за ночь). Мое наследство давно кануло в лету благодаря азарту Вадима, а гонорары за фильмы я вложила во французскую ферму, которую мы выставили на продажу.

Меня никто не узнавал. Меня привыкли видеть другой, теперь я выглядела совсем иначе. Еще три месяца назад я носила коротенькие мини-юбки с откровенными блузками, и за годы жизни с Вадимом макияж стал моим привычным “облачением” – всё это должно было привлекать внимание мужчин. Довольно быстро я поняла, что с такой внешностью я становлюсь какой-то куклой, к тому же это настраивало против меня других женщин. Поэтому я приняла решение больше никогда не наряжаться для мужчин. Я стала одеваться так, чтобы другие женщины не испытывали дискомфорта рядом со мной. Мой гардероб сократился до нескольких пар джинсов, рубашек и блузок, которые легко стирались и не требовали глажки, армейских ботинок и плотной куртки в военном стиле. Краситься я перестала. Я часто с удивлением замечала, что кое-кого – в основном мужчин – это злило, словно я кого-то или что-то предала. Вскоре начали появляться статьи о “простушке Джейн”, а Уильям Бакли написал: “Должно быть, она не смотрит на себя в зеркало”. Вот именно – я и так слишком много смотрела на себя в зеркало за свою жизнь.

Однажды моя подруга из Нью-Йорка рассказала мне по телефону, что у них 5 тысяч женщин вышли на демонстрацию в защиту права на аборт. Я записала в своем дневнике:

Не понимаю борьбы за свободу женщин. По-моему, есть гораздо более важные поводы для демонстраций. В мире столько всего происходит плохого, женский вопрос только отвлекает внимание от других проблем. Каждая женщина должна сама освободиться и объяснить мужчине, что это значит.

Это я написала? С ума сойти! Я привела здесь эту цитату, потому что хочу показать, как сильно способен меняться человек. Я сама предельно ясно дала понять, что не старалась “освободиться” и объяснить Вадиму, “что это значит”. Я еще не знала, что если людей относят к части населения “второстепенной важности” – в культурном, экономическом, историческом, политическом или физиологическом аспектах, – поодиночке они изменить ничего не смогут. Чтобы произошли какие-то системные перемены, требуются совместные усилия и слаженные действия.

Еще долго после того, как я ощутила себя феминисткой, мне недоставало мужества заглянуть в себя и различить неявные признаки внутреннего согласия с сексизмом – готовность воздерживаться от эмоциональной близости с мужчиной и отречься от себя физически и нравственно, если из-за своей честности и желания слушать собственный голос я рискую потерять мужчину. Повторяю: обижала я только себя, причем считала это оправданным с точки зрения нравственности.

Мы заехали в резервацию индейцев пайютов в штате Невада, расположенную в сорока пяти минутах езды от города Рино, чтобы принять участие в камерной акции протеста против Бюро мелиорации. Это ведомство с согласия Бюро по делам индейцев отвело воды реки Тракки и озера Пирамид с территории резервации на поля белых фермеров. На западном берегу озера собралось человек двадцать индейцев. Кое-кто принес с собой символически бутылочки и баночки с водой, чтобы вылить ее в озеро.

Эта мини-демонстрация положила начало моему делу в ФБР. Вот как это было описано:

В группе Фонды насчитывалось около 200 человек, 40 из них составляли ее непосредственное окружение. Эти 40 человек выливали в озеро воду из емкостей по 20 галлонов, специально доставленных из Калифорнии. Акция проходила мирно, без стычек и беспорядков.

…Не путайте настоящее дело с “делом”.

Пока мы ждали своего заказа в единственном на всю резервацию ресторане, к нам подошли несколько индейцев и пригласили пересесть за их столик. Один из них, здоровенный мужик в темных очках, всё время повторял, что мы должны раздобыть несколько бомбочек и разнести построенную белыми плотину. Моя антенна моментально уловила сигнал – это провокатор. “Пантеры” меня предупреждали. Мы немедленно покинули заведение.

В Айдахо, в резервации племени шошонов Форт-холл, мы встретили индианку по имени Ла Нада, с которой я познакомилась в Алькатрасе, и получили приглашение побывать у нее дома. Я впервые попала в гости к настоящим индейцам. Ее отец рассказал о своих бесконечных тяжбах с правительством, в которых он представлял интересы шошонов – они требовали прекратить разграбление их земель и водных ресурсов. Он вытащил несколько коробок из-под обуви и с очень серьезным видом стал показывать нам письма и документы, подтверждавшие права племени. Он обращался с этими бумагами так, словно они были священные, и ни разу не повысил голоса и не выразил своего гнева, когда описывал нам различные случаи поражений и предательства своего народа. Его предки, как и предки всех коренных американцев, привыкли обходиться устными источниками. Опыт научил их, что белым людям нужны доказательства в письменном виде. Поэтому они сберегли документы, которые могли бы принести им пользу. Но всё равно никто не принимал эти документы во внимание.

Когда мы уехали из Айдахо, я записала в своем дневнике, что в жизни коренных народов США налицо все признаки порабощенной нации: они не имеют власти и независимости, не распоряжаются своими природными богатствами, и им неуклонно и настойчиво внушают мысль, что они сами во всём виноваты.

Спустя годы из своего дела в ФБР я узнала, что та белая женщина, которая встречала нас в резервации шошонов, оказалась информатором спецслужб. Она сообщила в агентство, что мы с Элизабет приехали с целью “агитировать и координировать деятельность” местных индейцев. Интересно, ей за это платили? Интересно, сочли бы американские налогоплательщики разумным тратить деньги на слежку за тем, как мы сидим у ног старика с обувными коробками? Я вспомнила о ней потому, что разочаровала ее своим незвездным обликом. По ее собственному признанию, она даже хотела объявить всем, кто я такая, но не сложилось, к ее огромному неудовольствию.

Я ненадолго вернулась в Калифорнию и прогулялась с Вадимом под руку по красной ковровой дорожке на церемонии вручения премии “Оскар”. Номинация на премию за лучшую женскую роль в фильме “Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?” меня нисколько не волновала. Многие мои друзья прочили мне победу, но инстинкт подсказывал мне, что этого не случится, и я оказалась права. Премия досталась Мэгги Смит, выдающейся актрисе, за роль в картине “Расцвет мисс Джин Броди”. За десять лет в кино я неоднократно бывала на церемонии и часто выступала ведущей, но тот вечер был особенным – не только потому, что меня саму номинировали на премию, но потому, что мне стало интереснее жить вне киностудий, чем играть.

Моим первым общественным выступлением против войны стала двухдневная голодовка на площади Объединенных Наций в центре Денвера – это было одно из многочисленных мероприятий организации “Мобилизация на прекращение войны” (МОВЕ). В ней участвовали около тысячи человек всех возрастов, включая ветеранов Вьетнамской войны и индейцев. Казалось, присутствие знаменитости подбодрило людей, и, объединенные общей целью, они держались плечо к плечу, несмотря на холод и дождь. В последний день акции строители с противоположного края площади, уходя с работы, приветствовали нас “знаками мира”. Традиционно считалось, что рабочие-строители придерживаются консервативных взглядов и выступают за войну, а активисты движения за мир – не патриоты. Я с радостью отметила безосновательность таких стереотипов.

В армейском кафе “Хоум Фронт”, недалеко от военной базы Форт-Карсон в Колорадо-Спрингс, собралось около 30 человек – военнослужащие и сотрудники базы, – среди которых был и адвокат, уговоривший начальника базы встретиться с нами и обсудить недавний случай, когда сотня солдат выстроилась перед медпунктом с жалобами на тошноту – от войны, – подняв руки со сложенными в “знак мира” пальцами. Кончилось всё тем, что их посадили на гауптвахту; как говорили, их избивали. Люди надеялись, что моя встреча с командованием и вероятность огласки в прессе помогут их освободить.

К нашему удивлению, генерал провел нас на гауптвахту и позволил нам поговорить с заключенными. Если он надеялся таким образом убедить нас, что с ними обращаются хорошо, то добился противоположного результата. У некоторых солдат наблюдались признаки кататонии. Один показался нам шизофреником. Были те, кто называл себя “Черными пантерами”, – они сказали, что их били, и похоже, не врали. Вероятно, сам генерал никогда не заходил в помещения военной тюрьмы; вероятно, он не ожидал такого эффекта, когда привел туда меня. Так или иначе, наш визит неожиданно прервали и нас увели раньше, чем я смогла понять, кто из заключенных участвовал в протестной акции.

Это дало Элизабет повод поразмыслить о парадоксах нашей демократии – люди понесли наказание за выступления против войны, однако нам позволили посетить гауптвахту.

Мне сообщили, что психиатр из расположенной по соседству военной академии хотел бы встретиться со мной лично. Меня проводили в мотель, где молодой врач поведал мне об ужасных методах подготовки новобранцев, после которой молодые ребята превращаются в “механических роботов, лишенных человеческих чувств и готовых убить кого угодно”.

Я привезла с собой массу книг, чтобы раздать их солдатам. Там были, в частности, несколько экземпляров “Деревни Бенсук”, сокращенный вариант “Против преступного молчания: протоколы Международного трибунала по военным преступлениям” Бертрана Рассела, “Военная музыка – не музыка, военная юстиция – не юстиция” Роберта Шеррилла, а также подборка газет движения “Джи-Ай”.

После посещения гауптвахты на военную базу меня больше не пускали, но несколько военнослужащих предложили провести нас тайком. Они хотели показать мне кафе со стриптизом, которое было открыто по инициативе офицеров, чтобы солдаты не ходили в то кафе, где собирались приверженцы антивоенного движения.

Нас доставили на базу в багажнике армейского автомобиля и провели в кафе на территории. Мы попали в довольно-таки грязный зал с небольшой сценой, увешанный постерами с сексапильными красотками, и быстренько раздали немногочисленным посетителям книжки (на гауптвахту нам времени уже не хватало). Я рассказала им о “Хоум Фронт” и объяснила, зачем принесла литературу. Но не успела я закончить, как появились военные полицейские и выпроводили нас. Я поняла, что начальство боялось, как бы мы не поведали миру о реальной распространенности антивоенных настроений в армии.

Потом я узнала, что в ФБР всерьез заинтересовались мной, когда я была в Денвере, и помимо сбора материалов из донесений информаторов пытались обвинить меня в подстрекательстве к бунту – это предусматривало наказание за “рекомендации, консультации, пропаганду и другие действия или попытки действий, призывающих военнослужащих наземных войск и ВМС США к неповиновению, предательству, военному мятежу и отказу выполнять свой долг”. Если уголовный кодекс не нарушается, ФБР не имеет права инициировать расследование, поэтому Бюро, к которому вскоре присоединились органы сухопутных войск США, Секретная служба и Агентство национальной безопасности, решило обвинить меня в подстрекательстве к военному мятежу и принялось это доказывать. Допросу подверглись девять человек, которые были на военной базе Форт-Карсон в то же время, что и я.

Их показания практически не отличались от рапортов стукачей трехлетней давности, положивших начало моему делу. Согласно донесению агента, я однозначно утверждала, что дезертирство “не приведет к миру” и что ничего из сказанного мною “нельзя истолковать как призыв к подрыву авторитета властей США”. Другой осведомитель сообщил, что я “больше слушала, чем говорила”.

Понимая, что за каждым моим шагом следят, я старалась не превышать скорость. Тем не менее нас неоднократно останавливали под тем или иным предлогом и требовали предъявить мои права и регистрационное удостоверение. Я расценивала это как попытки ограничить мою свободу, и до моего сознания стало доходить, что я впервые переступила ту черту, которая позволяет людям с белым цветом кожи, особенно знаменитостям, пребывать в неведении относительно многого, с чем постоянно сталкиваются все остальные, особенно цветные – которым приходилось еще хуже. Я боялась нападения, но вместе с тем твердо решила не отступать.

Они меня не запугают. Я – всё тот же Одинокий рейнджер, а моя машина – это мой верный конь.

Однажды утром я вышла из своего номера в мотеле и увидала простирающуюся до самого горизонта Долину монументов – огромную, красную, величественную и подавляющую своей необъятностью. Казалось, сами боги расставили эти гигантские монолиты над плоской древней равниной, словно купола великих соборов, которые увлекают наши глаза и сердца к небесам и напоминают нам о ничтожестве человека. Я стояла, не в силах шевельнуться. Душа моя преисполнилась любовью к этой стране, которую я намеревалась познать. В тот самый момент я поклялась посвятить себя тому, чтобы нравственные устои Америки всегда оставались такими же незыблемыми, как могущественна ее красота.

По дороге в Санта-Фе мы с Элизабет услышали по радио о вторжении США в Камбоджу. Неожиданно для нас возникла чрезвычайная ситуация.

В мотеле, где мы остановились, нас поджидали репортеры, которых, очевидно, предупредили о нашем приезде и которые хотели узнать мое мнение об этой военной операции. Меня трясло от ярости: Никсон, завоевавший доверие избирателей за обещание закончить войну, нападает на другую страну! Американцы еще ничего не знали о том, что Соединенные Штаты с марта 1969 года тайно бомбили Камбоджу. Не знали мы и о гибели в период с 1964 по 1969 год целой цивилизации на северо-востоке Лаоса – Долины кувшинов. В последующие годы я видела множество молодых людей, для которых в тот майский день 1970 года прозвучал сигнал к активным действиям.

До бомбардировок Камбоджи можно было думать, что президент Никсон вынужден “расхлебывать ошибки” президента Джонсона. После пришлось констатировать факт, что война – это не ошибка президента. Пообещав прекратить войну, Никсон расширил зону боевых действий, несмотря на несогласие с его решением половины Сената и большинства американцев! Президент вовсе не ошибался. Лишь спустя десятилетия я смогла понять, что это проклятие патриархальности – боязнь вывести войска раньше времени и получить обвинения в “мягкотелости”.

Один из студенческих лидеров пригласил меня выступить в кампусе Университета штата Нью-Мексико в Альбукерке. Как он сказал, в колледже к войне отнеслись равнодушно, а я, может быть, сумею расшевелить людей. До тех пор я ни разу не говорила с трибуны о войне и согласилась, хотя и волновалась. Я позвонила Дональду Дункану, чтобы посоветоваться с ним. Он сам был в Камбодже в составе американских войск и отлично знал, что там происходит. Я всё старательно записала и составила серьезный, подробный доклад.

Судя по тому, что говорил лидер студентов об индифферентности обитателей кампуса, большого сбора ожидать не приходилось, однако зал был набит битком. Люди свешивались с балконов и толпились в дверях. Раздуваясь от сознания собственной важности, я произнесла перед внимательной, но молчаливой аудиторией свою тщательно подготовленную, довольно академичную речь.

Когда я закончила, на сцену вылез подвыпивший поэт, который хотел знать, почему я ничего не сказала о четверых студентах, буквально накануне убитых нацгвардейцами в Кентском университете. О Боже! Я даже не слыхала об этом. Так вот почему зал оказался полон. Я тут была вовсе ни при чем. Это открытие повергло меня в шок, я стояла как дура. Мы попали в поток демонстрантов, направлявшихся к дому президента университета с требованием закрыть университет в знак скорби по погибшим студентам.

В оставшейся части нашего турне были еще какие-то выступления, пресс-конференции и несколько арестов (в Форт-Гуде, Форт-Брагге и Форт-Миде) за распространение антивоенных листовок. В Лос-Анджелесе, на пресс-конференции, где Дональд Дункан объявил о планах “Джи-Ай” провести демонстрацию 16 мая, в День вооруженных сил, кто-то из репортеров выкрикнул: “Мисс Фонда, зачем вы призывали студентов в Альбукерке к бунту?” Следовало бы ответить, что он делает мне слишком много чести и не кажется ли ему, что студенческие волнения спровоцировало убийство их товарищей в Кенте? Но я разозлилась и стала защищаться.

Дональд хотел открыть в Вашингтоне офис “Джи-Ай” и работать омбудсменом для солдат, чтобы им было куда позвонить или написать о своих проблемах, чтобы там можно было документально зафиксировать случаи произвола в армии, получить медицинское и юридическое свидетельство по жалобе и донести информацию для расследования до Конгресса США. Мы тут же решили, что Дональд поедет в округ Колумбия обустраивать офис, а я займусь сбором средств для этого.

Я уже наблюдала за парижскими событиями 1968 года, но то, что происходило тогда в США, обретало общенациональный масштаб. В мае в шестнадцати штатах было задействовано 35 тысяч нацгвардейцев. Свыше сотни участников демонстраций погибли и получили ранения. Закрылась треть колледжей по всей стране. В начале мая были убиты студенты Кентского университета. 14 мая полицейские обстреляли общежитие Джексонского университета, убив двоих и ранив двенадцать человек. Каждый день больше пятисот военнослужащих самовольно покидали свои части.

В Альбукерке мне отказали в двух мотелях, так как газеты написали о том, что я критиковала Никсона за вторжение в Камбоджу.

В армейском кафе “Олео Страт” в техасском городе Киллин, недалеко от Форт-Гуда, я познакомилась с красивой шатенкой по имени Терри Дэвис. Я впервые увидала, что женщина может быть лидером. Это произвело на меня такое сильное впечатление, что в моих воспоминаниях о нашем путешествии в 1970 году Терри и мое с ней общение видится мне ярче всего. Она относилась ко мне как к равной, а не как к известной актрисе. Ей было интересно, что привело меня в движение “Джи-Ай” и почему я стала активисткой. Она хотела знать мое мнение, приглашала меня к обсуждению разных проблем и всячески заботилась о том, чтобы я чувствовала себя спокойно. И с солдатами она говорила, сопереживая им. Для нее не существовало табели о рангах – только круг друзей, где всех ценят и каждого слушают. Это было предвестием нового мира искренности. Первый раз передо мной был лидер движения, который олицетворял собственные политические убеждения и старался добиться в отношениях с людьми подлинной демократичности.

В том самом кафе мне впервые довелось послушать речь, посвященную женскому движению. Терри пригласила некую феминистку выступить перед военнослужащими. Я была поражена. До этого, встречаясь с женщинами, которые представлялись феминистками, я испытывала неловкость. Многие из них задавали вопросы вроде: “Как вы себя чувствовали в роли Барбареллы? Вы не думали, что вас эксплуатируют?” Я могла бы ответить, что подобные мысли должны были возникнуть, но про себя думала: “Никто меня не заставлял сниматься. Мне не нравилось это по ряду причин, но что это эксплуатация, в голову не приходило”. Сейчас-то мне кажется, что “Барбареллу” с небольшой натяжкой можно было бы счесть феминистской лентой – в той же мере, как и эротической. Но в тот вечер докладчица объяснила, что полное равенство было бы полезно обоим полам – мужчинам не казалось бы, что только они вынуждены тащить бремя, возложенное на их плечи патриархальной системой. “Женщины вовсе не стремятся откусить от вашего пирога, – обратилась она к собравшимся слушателям, мужчинам, – вместе мы сделаем его больше, так что хватит на всех”.

После посещения армейского кафе я начала публично причислять себя к феминисткам – хотя пройдет еще немало лет, прежде чем я до конца осознаю смысл этого слова и убеждений, которые оно подразумевает. Мне гораздо легче было заняться чужими делами – проблемами ветеранов Вьетнама, индейцев, чернокожих и военнослужащих, – чем задуматься о вопросах взаимоотношений полов. Поставить их перед собой было бы труднее всего, потому что неизбежно пришлось бы усомниться в самих основах моих представлений о женственности, согласно которым женщина предназначена для ублажения. Где-то на стороне она может быть возмутительницей спокойствия, но дома должна сделать всё для того, чтобы муж был счастлив.

В“ Олео Страт” мы с Элизабет ночевали на двуспальном матрасе, прямо на полу, и накрывались одним только лоскутным одеялом. Для меня это было внове, а для активистов антивоенного движения, как выяснилось, – дело обычное; вскоре и меня нужда заставила воспринимать это как норму. Столов, сооруженных из кабельных катушек, я тоже раньше не видела.

На моем первом антивоенном митинге в Вашингтоне собралось около тысячи человек. Среди них были белые, скандировавшие “свободу Бобби Силу”, и множество ветеранов Вьетнамской войны в форме и с символами мира на пилотках. Ораторы говорили о разных аспектах антивоенного движения. Особой эмоциональностью отличалась речь негра Эла Хаббарда о движении “Ветераны Вьетнама против войны”. Приехала Шерли Маклейн (других представителей голливудского общества я там не встретила), и ее опыт публичных выступлений явно превосходил мой.

К этому надо еще привыкнуть – стоять на трибуне перед морем обращенных вверх лиц и слышать эхо собственного голоса, когда ты произносишь уже следующую фразу. Моей задачей было рассказать о движении “Джи-Ай” и о том, почему противники войны не должны относиться к людям в военной форме как к врагам. Помню, как я обратила внимание собравшихся на нескольких солдат, стоявших в задних рядах, и сказала: “Возможно, эти ребята видели вьетнамскую бойню вблизи. Они лучше нас всех понимают, что такое война. Не надо думать, что они против нас, когда мы выступаем против войны”. Раздались дружные аплодисменты, и один из этих солдат поприветствовал меня знаком мира.

В Мэриленде еще один военный психиатр рассказал мне о психологических проблемах, которые он наблюдал у тех, кто побывал на Вьетнамской войне. Он предложил мне послушать записи его бесед с пациентами. Один голос я уже слышала в Форт-Орде – дрожащий шепот человека, пережившего глубокую травму.

Доктор особо подчеркнул, что солдаты действовали в присутствии офицеров, зачастую по приказу. Его самого страшила мысль о том, что с ним может произойти, если станет известно его имя. Услышанное легло мне на душу тяжким грузом. Я вымоталась эмоционально и физически, но об отдыхе даже не помышляла.

В Вашингтоне мы вместе с Марком Лейном и Кэролин Мьюгар принялись искать законодателей, которых могла бы заинтересовать информация, полученная через будущую приемную движения “Джи-Ай”. Мне даже в залах Конгресса не доводилось бывать, не то что в кулуарах. Мраморные коридоры и дышащие историей комнаты навевали благоговейный ужас – тем труднее мне было отделаться от ощущения, что я маленькая девочка, которая выпрашивает что-то у папы. Однако мое появление вызвало большой переполох. Все вели себя очень дружелюбно, кое-кто просил автограф. Сенатору из Арканзаса Джеймсу Фулбрайту идея открыть офис “Джи-Ай” понравилась, а Алан Крэнстон, сенатор из моей родной Калифорнии, сообщил, что ежедневно получает по 8 тысяч писем от избирателей, ратующих за прекращение войны. Всё это прибавило мне оптимизма.

В День поминовения, сразу после очередной крупной демонстрации в центральном парке, где я тоже выступала, Элизабет улетела домой, в Европу. Я и так была дома. Я чувствовала себя больше американкой, чем когда-либо. Перед отъездом Элизабет сказала: “Америка – очень живая и открытая страна. Ваша молодежь совсем не цинична, в отличие от европейской”. Мне тоже так казалось. За два с половиной месяца нашего путешествия я узнала, чем хороша и чем плоха Америка, и к концу решила, что достоинств у нее явно больше, чем недостатков.

Мне по-прежнему ставили палки в колеса те, кто считал критику Америки непатриотичным делом, – после 11 сентября эта точка зрения получила еще более широкое распространение и оправдывала подозрительность в отношении одного из неотъемлемых прав американцев. Здоровая демократия невозможна без активных и смелых граждан, которые говорят открыто и которых слышат.