Глава 11 Напраслина

Мы не привыкли с детства к прямому обману и к той разновидности неправды, которая близка к правде настолько, что способна рядиться под правду, и обращает к идеалисту свое обольстительное, ласковое лицо.

Дэниел Берриган. “Ночной рейс в Ханой”

О моей антивоенной деятельности многое уже сказано, и только что вы прочли отчет о моей поездке, получившей неоднозначные оценки. Я отправилась во Вьетнам, потому что хотела разоблачить ложь администрации Никсона и сделать так, чтобы людей перестали убивать с обеих сторон. Я убеждена, что после моего возвращения Никсону уже не так легко было отвлечь внимание народа от эскалации воздушной войны, и, возможно, это помогло остановить бомбардировки дамб. Я хотела обратиться к американским летчикам, и не раз это делала во время гастролей с нашим антивоенным шоу FTA. Я не склоняла их к дезертирству. Как я однажды прочла в документах Конгресса, А. Уильям Олсон, представитель Министерства юстиции, изучив записи моих выступлений по радио, сказал, что я призывала военнослужащих “просто подумать, и ничего больше”. Я не совершила ничего, что могло бы привести к пыткам наших военнопленных. Пытки в лагерях пленных в Северном Вьетнаме прекратились еще к 1969 году, за три года до моего визита во Вьетнам.

Мне очень жаль, что по собственной воле я оказалась в такой ситуации, когда меня сфотографировали у зенитного орудия. Я уже объяснила, как это произошло и почему из-за этого мои мысли и поступки были истолкованы неверно. Я сожалею о том, что произнесла те резкие слова, когда наши военнопленные вернулись на родину, и дала повод апологетам войны раскрутить байку о “ханойской Джейн”. Меня обвинили понапрасну и использовали как громоотвод для злобы дезинформированных людей, запутавшихся и растерявшихся после войны.

Миф о “ханойской Джейн” жив по сей день; мне хотелось бы ответить на обвинения.

Когда я вернулась из Северного Вьетнама, моя поездка никого особенно не заинтересовала. В кулуарах Белого дома поднялась какая-то суета, однако бурной реакции общественности не последовало – никаких сообщений по телевидению, лишь одна маленькая статейка в The New York Times. В конце концов, до меня в Ханое побывали почти три сотни американцев и более восьмидесяти передач на ханойском радио предшествовали моим выступлениям. Когда же Министерство юстиции признало, что предъявить мне нечего, волнение вроде бы улеглось.

Мифотворчество началось в феврале 1973 года, после того как в результате масштабной операции “Возвращение домой” американские военнопленные прибыли в США. Никогда еще наших военнопленных не встречали с такой помпой. Боевым подразделениям такого почета не досталось, что меня здорово разозлило. Я понимала, что Никсон воспользовался случаем и попытался изобразить видимость победы, насколько это было возможно.

Четыре года администрация президента следила за тем, чтобы сообщения о пытках американских пленных в Северном Вьетнаме появлялись на первых полосах газет. На то были свои причины, о чем тогда не догадывался ни один человек. Начиная с 1969 года, когда заговорили о пытках, Никсон разрабатывал тайный план по эскалации военных действий, включая массированные бомбардировки оборонявшегося Северного Вьетнама, минирование бухты Хайфон и возможное применение ядерного оружия.[62]

Когда пленные вернулись в Америку, Пентагон и Белый дом отобрали нескольких старших офицеров, чтобы они совершили медиатур по стране и поведали людям о пытках. Их выступления взяли за официальную версию – этакую обобщенную “историю военнопленного”, согласно которой в плену все систематически подвергались пыткам вплоть до самого последнего дня, и такова была политика правительства Северного Вьетнама.

В частности, СМИ широко растиражировали повесть о пытках капитан-лейтенанта Дэвида Хоффмана, одного из пленных, с которыми я встречалась в Ханое, – это он размахивал рукой и просил передать весточку его жене. В передаче национального телеканала он утверждал, будто бы его разговор со мной, а также с бывшим генеральным прокурором Рэмзи Кларком примерно неделю спустя, спровоцировал применение к нему пыток – то есть его пытками заставили пойти на это мероприятие и изобразить противника войны. Я в это не верю.

В 1973 году Хоффман шесть раз встречался во Вьетнаме с приезжими антивоенными активистами – чуть ли не больше, чем любой другой пленный. Судя по киноматериалам, отснятым во время некоторых из этих встреч с американскими делегациями – я их видела, – Хоффман был вполне здоров и красноречиво выражал свое негативное отношение к войне. Кроме того, он подписывал антивоенные декларации. Он ни разу не сказал, что его силой принудили пойти на те, другие встречи или подписать какие-то воззвания. Но наши с Кларком визиты активно обсуждались, и я полагаю, он должен был объяснить свое участие голословными заявлениями о пытках. Еще более важно, наверное, что правительству нужно было как-то опорочить Рэмзи Кларка и меня.[63]

Кое-кто из военнопленных писал в своих книгах, что в последние четыре года заключения – то есть с 1969 по 1973 годы – условия их содержания в лагерях стали лучше. Они пишут, что лучше стали кормить, разрешили жить с товарищами и отдыхать в игровых комнатах, играть в волейбол, настольный теннис, тренироваться. Вот почему журнал Newsweek дал такой отзыв на публикацию этих книг: “Эти повести [о пытках] как-то не вяжутся с рассказчиками – аккуратными, подтянутыми молодцами. Добавить им пару килограммов – и можно прямо на плакаты с призывами записываться в армию”.

Подполковник Эдисон Миллер (в отставке), один из тех пленных, с кем я виделась в Ханое, содержался в том же лагере, что и Хоффман. По его словам, там же находились от 80 до 100 американских военнопленных.

“Беседы с посетителями были абсолютно добровольными, – рассказывал мне Миллер недавно. – Из ста человек я знаю только двоих-троих, кто отказался от встречи с вами. Хоть какое– то развлечение среди серых будней”. Норрис Чарльз, второй пилот из экипажа Хоффмана и его товарищ по заключению, согласен с тем, что нашлось достаточно желающих пойти на встречу со мной и Кларком, и он ничего не слыхал о пытках в их лагере. Его слова подтвердил командир корабля Уолтер Уилбур, тоже отбывавший плен в зоопарке. Капитана Уилбура освободили весной 1973 года, до заявлений Хоффмана о пытках, и в Los Angeles Times он сказал о моем визите следующее: “Она могла понять, что мы нормально себя чувствуем и никто нас не пытал”.

Сосед Хоффмана по камере говорил, что пыток не было, да и сами пленные утверждали, что в 1969 году это прекратилось. Я не хочу сказать, что пыткам можно найти оправдание или что надо заткнуть рты тем, к кому они применялись. Но Белый дом представил искаженную картину событий.

От злости, что военнопленными манипулируют, а к тем, кто воевал на вьетнамской земле, отношение было совершенно противоположное, я допустила ошибку, в которой глубоко раскаиваюсь. Я заявила, что все эти люди с их россказнями о пытках в плену – лжецы и лицемеры, они пляшут под чужую дудку. “Отдельные случаи применения пыток наверняка были… Но утверждения летчиков, будто это происходило везде и всюду, будто такова была политика вьетнамцев, – неправда, уверяю вас”, – сказала я.

У меня нет сомнений в том, что тех пленных, кого я видела, никогда не пытали. Но тогда я еще не знала, что до 1969 года пленных действительно систематически истязали. Вспоминая свой визит и вьетнамцев, я не могла поверить в то, что пытки были санкционированы, – так же, как до процесса о военных преступлениях и связанного с тюрьмой Абу-Грейб скандала не могла поверить в изуверство американских военнослужащих. Я была неправа и глубоко раскаиваюсь.

Сердцем я всегда была с солдатами и говорю прямо – мой гнев был обращен на администрацию Никсона. Администрация президента в своем циничном стремлении поддерживать в людях враждебность использовала военнопленных. Мои высказывания о пытках и резкая реакция на то, как власти повернули в свою пользу проблемы военнопленных, вызвали шквал несправедливых обвинений в мой адрес. Из всего этого и из пересудов о моей поездке во Вьетнам и родилась басня о “ханойской Джейн”.

На меня повесили всех собак. Сторонники войны считали, что я против солдат, – чего никогда не было, и я надеюсь, это ясно из написанного здесь. Я знаю, что все претензии ко мне основаны на неверном толковании фактов, и всё равно душа моя болит, потому что я никогда не возлагала на солдат вину ни за военные действия, ни за те жестокости, которые они совершали по чьему-то приказу.

Мои обвинители не унимались. К концу девяностых в Интернете вновь пошли гулять всякие небылицы (и гуляют до сих пор), хотя даже капитан Майк Макграт, военнослужащий ВМС в отставке и бывший военнопленный, президент организации военнопленных Вьетнамской войны, говорит, что распространенная в Сети история – вранье.

Вопреки всем попыткам сделать из меня злодейку, в 1976 году по результатам проведенного журналом Redbook опроса я вошла в десятку самых популярных женщин Америки. В 1985 году американская молодежь отдала мне первое место в рейтинге журнала U. S. News, а Ladie’s Home Journal в том же году поставил меня на четвертую позицию в списке популярных американок. Мои книги и видео – по-прежнему бестселлеры, мои фильмы, по крайней мере начала восьмидесятых, пользуются большим успехом. Я говорю это не из хвастовства – мне кажется, я должна дать вам понять, что очень многие американцы не обращали внимания на ложь и обвинения, выдвинутые против меня.

Однако обвинители не унимались. В 1988 году новость о том, что я буду сниматься в “Стэнли и Айрис” с Робертом Де Ниро в Уотербери (штат Коннектикут) вызвала большой резонанс, широко комментировалась в прессе, и шум не утихал несколько месяцев. Первыми разволновались крайние консерваторы во главе с ветераном Второй мировой войны и бывшим председателем местного комитета Республиканской партии Гаэтано Руссо, который дважды проиграл на выборах – в Конгресс и на пост мэра. Руссо организовал “Коалицию американцев против «ханойской Джейн»” и городские митинги и даже пытался провести резолюцию, чтобы выдворить меня из Уотербери. Его поддерживал земляк, конгрессмен-республиканец Джон Дж. Роуленд, впоследствии губернатор Коннектикута, сложивший свои полномочия в 2004 году, когда в результате федерального расследования коррупционных преступлений над ним нависла угроза импичмента.

Едва стало известно, что я буду сниматься в Уотербери, городская газета подняла над улицей флаг Ку-клукс-клана, а в Ногатуке несколько куклуксклановцев заявились в зал организации “Ветераны американских зарубежных войн” и попытались настроить людей против меня. Их попросили удалиться. Однако в этих краях оказалось множество бывших “вьетнамцев”, которые тоже были вовлечены в конфликт. Бывший морпех Рич Роуленд позднее сказал мне: “Ветераны сорвали на вас злость. Ребята вернулись домой, а их, как им кажется, тут за людей не считают. Война здорово озлобила нас и разочаровала, но эти чувства не находили выхода, вот и вывалили всё на вас. А что мы могли сказать правительству?”

Однажды Гаэтано Руссо созвал митинг в уотерберийском парке Лайбрери, и мое чучело вздернули на суку. Туда пришло немало народу, поступило предложение обратиться к муниципалитету с просьбой не пускать меня в город.

За принятие резолюции высказался и Рич Роуленд, ветеран Вьетнамской войны, но, к его огромному удивлению, среди участников митинга оказалось всего восемь бывших “вьетнамцев”. Где они все, спрашивал он себя? Ерунда какая-то. Резолюция с треском провалилась.

За происходящим следил публицист Стивен Риверс, мой друг. Я работала в Мексике, где снимался “Старый гринго”, и Стивен держал меня в курсе, присылая газетные вырезки. Я помню, как вглядывалась в фотографии из газет, в лица ветеранов, которые были на том митинге. Знакомые лица. Такие же парни веселились на наших антивоенных шоу. Я знала, как с ними говорить. Я много общалась с солдатами и чувствовала, что понимаю их переживания лучше, чем те, кто не был во Вьетнаме.

Я попросила Стивена устроить мне встречу с бывшими “вьетнамцами” из Уотербери.

Когда я приехала в Уотербери, Стивен договорился с местным священником, чтобы тот позволил нам собраться в зале при его церкви. Не помню, чтобы мне было страшно туда идти. Коли уж на то пошло, мне становилось легче на душе от того, что встреча скоро состоится. Я решила действовать по обстоятельствам. Про себя я твердо могла сказать, что всегда сочувствовала нашим солдатам. У меня не было уверенности в том, что я сумею донести это до сознания каждого, но прямой разговор должен был дать хоть какой-то положительный результат.

Я вошла в зал, где уже сидели широким кругом двадцать шесть человек. Кое-кто был в военной форме. У кого-то были значки и кепки с надписями “ханойская Джейн” и “предательница”. Эти люди воевали в пехоте – они называли себя пешками.

Увидав меня одну, без сопровождения и без охраны, они явно удивились. Позже один из ветеранов сказал мне: “Вы вошли, и я подумал про себя: какая же она маленькая. Обычная маленькая женщина”.

Рич Роуленд надел камуфляжную куртку, в кармане у него лежала “карта смерти” – пиковый туз. В 1969 году он привез с собой во Вьетнам целую пачку таких тузов. Его рота получила название Delta Death Dealers[64], и морпехи оставляли на каждом убитом враге пикового туза.

“Я собирался швырнуть карту вам в лицо, если мне не понравится то, что произойдет в зале”, – позднее, в 2003 году, признался Рич.

Я заняла свое место в кружке и предложила всем по очереди рассказать о себе. Начали с меня. Я объяснила, что хочу поговорить о том, при каких обстоятельствах я поехала в Северный Вьетнам, тогда станет ясно, зачем я поехала. Объяснила, что бомбардировки дамб перед самым началом сезона дождей очень всех тревожили. Сказала, что наше правительство отрицало факт бомбежек. Рассказала многое из того, о чем уже написала в этой книге, и о своей прежней работе с военнослужащими и ветеранами. Мне очень жаль, что некоторые мои слова и жесты были восприняты как бессердечие по отношению к американским солдатам, я никак этого не ожидала. Я попросила прощения за это и сказала, что всю жизнь буду жалеть о нанесенной мною обиде и непонимании, – но не могу просить прощения за то, что поехала в Северный Вьетнам, старалась разоблачить ложь Никсона и боролась за прекращение войны.

“Я горжусь тем, что сделала это, – сказала я, – точно так же, как вы гордитесь тем, что выполняли свой долг. Никто из нас не более добродетелен, чем другие. Нас всех одолевал ужас, и все мы поступали так, как считали нужным. Эти события подействовали на всех нас. Никто больше не будет прежним. Нас всех обманывали”.

Мы продолжали по кругу. Пошли откровения, гнев, эмоции. Лились слезы. Это напоминало изгнание бесов. Я даже не подозревала, как много в этой части Коннектикута американцев в первом поколении. Для этих молодых людей военная служба во Вьетнаме была своего рода обрядом посвящения в истинное гражданство. “У нас было два пути к тому, чтобы стать настоящими американцами. Либо поступить в колледж, как моя сестра, либо пойти на военную службу. Я пошел в армию. И стал американцем”, – сказал мне один из них. Его сосед записался в армию по той же причине.

– Но до нас американская армия не проигрывала войн, – добавил он, стараясь сдерживаться.

Я поразилась. Мне и в голову не приходило, что эти ребята винят себя и думают, что они слабаки.

– Но не вы проиграли войну, – ответила я. – В этой войне никто не мог победить, и Кеннеди с Джонсоном отлично это понимали. За поражение несут ответственность не солдаты, а те, кто послал вас туда!

Мне отчаянно хотелось убедить их в этом.

Кое-кто поведал мне о том, на что их толкала ненависть ко мне.

“Я считал своим долгом, когда заходил в магазин видеотехники, выключить все телевизоры, где показывали вашу аэробику”, – сказал один. А другой добавил: “Я из принципа не читал журнал, если там была статья о вас”.

Рич Роуленд пришел на встречу уже злой, а после моих слов о том, как наши суперсовременные бомбы убивали невинных вьетнамцев, разозлился еще больше. “Объясните мне, в чем разница между убитыми мирными гражданами и нашим парнем, который лежит там с собственным хреном во рту”, – потребовал он, когда очередь дошла до него.

Не помню точно своего ответа, но для Рича это было и неважно; главным был сам факт, что он впервые выплеснул наружу всё, что накопилось у него на душе. “Хорошо, что я пришел, хотя и злился на вас. Мне было полезно дать выход своим эмоциям. Я услышал, что вы просите прощения, и готов был принять извинения”, – сказал он мне недавно.

Наше собрание продолжалось около четырех часов. Ближе к концу пришел Стивен Риверс и сообщил, что слухи о нас уже распространились. Я не хотела огласки, но за дверью группа с местного телевидения ждала момента, чтобы взять у нас интервью. Я спросила своих собеседников, как, по их мнению, следует поступить.

– Поверьте, это не я позвала репортеров, – сказала я, – но они всё равно пришли. Что вы будете делать? Мы можем незаметно улизнуть через заднюю дверь, а можем пригласить их и рассказать, что тут происходит. Решайте сами.

Они выразили желание пригласить прессу, и те вошли, как я полагаю, ожидая увидеть разъяренных, готовых полезть в драку людей. А увидели мирных собеседников – одни обнимались, другие сидели молча. Журналисты явно удивились, не обнаружив признаков напряженности в зале. “Она нам рассказала много всего, чего лично я до сих пор не знал и, думаю, мало кто здесь знал, и мы поняли, почему она сделала всё это в 1972 году”, – сказал журналистам ветеран Вьетнама Боб Дженовиз.

Своего пикового туза Рич швырнул не мне в лицо, а в урну, когда вышел на улицу. “Я тогда начал выздоравливать”, – сказал он.

До собрания мы с бывшими “вьетнамцами” занимали настолько разные позиции, что дальше некуда, однако четырехчасовое общение лицом к лицу сыграло колоссальную роль. Я поняла: противоборствующие стороны сами мешают себе вслушаться в слова, оттого раны и не зарастают.

Cопереживание – вот решение проблемы.

Чтобы охватить взглядом большую картину, надо отойти на несколько шагов. Если ваша жизнь изобиловала травмами, если вы столкнулись с ненавистью к “врагу”, к тем, кто выступал против войны и, как всем казалось, перешел на сторону врага, нелегко сделать эти несколько шагов. Поэтому затеваются никому не нужные войны и развиваются идеи отмщения и оправдания, основанные на неверных предпосылках, как, например, в нашей иракской войне, которая идёт, пока я пишу эту книгу. Мы должны гнуть свою линию. Не может быть, чтобы наши люди гибли напрасно. По другую сторону фронта – сущие дьяволы. Если мы сейчас отступим, наш авторитет пошатнется. Лучше всё так же посылать американцев в бой, где их могут убить, чем признать свою ошибку.

После моей встречи с ветеранами шум вроде бы поутих. Когда мы снимали какие-то эпизоды на натуре, рядом непременно собиралась кучка демонстрантов, но бывших “вьетнамцев” среди них было мало. Во время самой агрессивной акции с десяток женщин из Уотербери прислали мне видеозапись, на которой они все, одна за другой, выражали мне свою поддержку, восхищались моим образом жизни и благодарили за поданный пример. Они даже не представляют себе, как здорово помогли мне в те тяжелые времена.

Потом, тем же летом, мы с Робертом Де Ниро и группой ветеранов Вьетнама из Коннектикута, членом которой был и Рич Роуленд, провели благотворительную вечеринку на озере Куоссапог. Нам угрожали, обещали сбросить на нас с вертолетов всякую дрянь; местные официальные лица отказались от участия в мероприятии. Но несмотря ни на что, вечером 29 июля пришли две тысячи человек. Было закуплено еды на тысячи долларов добровольных взносов, сто волонтеров, в основном бывшие “вьетнамцы”, обслуживали гостей, изо всех сил стараясь сделать так, чтобы вечеринка имела успех. Мы собрали 27 тысяч долларов для детей с врожденными пороками развития, чьи отцы подверглись воздействию токсичного дефолианта во Вьетнаме.

Я всегда считала, что надо помогать нашей армии, отчасти потому, что выслушала немало рассказов солдат, ветеранов и их родных, хорошо понимала и принимала близко к сердцу их проблемы. Интересно, сколько американцев, как и я, пришли в бешенство, когда Конгресс урезал ветеранские пособия и целые слои населения выпали из поля зрения Министерства по делам ветеранов США, – и это вскоре после отправки нашей армии в Ирак в 2003 году под призывы администрации Буша “поддержать нашу армию”. При такой стратегии примерно 5 тысяч человек оказались бы исключены из системы охраны здоровья ветеранов. В результате попыток поднять жалованье и доплаты сотрудникам медицинских служб за бортом остался еще миллион ветеранов, федеральные дотации на образование детей военнослужащих сократились на 60 %. Это что – патриотизм?

Мы плодим новых жертв новых войн и даже не даем себе труда позаботиться о ветеранах войн прошедших.[65]