Глава 2 “Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?”

Это трудная задача – сдерживать свои желания и преодолевать свои наклонности. Но что это возможно, я убедился на собственном опыте. Бог даровал нам известную власть над своей судьбой[41].

Шарлотта Бронте. “Джейн Эйр”

Первого сценариста (он же был режиссером) этого фильма уволили, а вместо него взяли молодого режиссера Сидни Поллака, и тот попросил у меня позволения приехать, чтобы обсудить со мной сценарий. Помню, как мы сидели с ним у нас дома и он задавал мне разные вопросы – что не так в сценарии, прочла ли я саму книжку достаточно внимательно, какие ее моменты упущены в адаптации для кино. Сидни понятия не имел, что всё это для меня значило, – и слава богу. Естественно, мы с Вадимом обсуждали сценарии наших совместных фильмов, но теперь был совсем другой случай. На этот раз режиссеру требовалось мое участие. Это было главное. Я принялась штудировать эту книгу так, как ни одну другую до сих пор, – выделяла какие-то детали, важные не только для моей роли, но и для фильма в целом, так чтобы моя игра помогла раскрыть главную тему. Мне впервые предложили сниматься в фильме, который затрагивал серьезные социальные вопросы, так что моя профессиональная деятельность имела отношение к жизни, а не выглядела каким-то не заслуживающим внимания занятием.

“Загнанных лошадей пристреливают” – это реалистичная история, в которой танцевальный марафон времен Великой депрессии отражает алчность потребительского общества в Америке и нежелание людей мыслить самостоятельно. Драма разворачивается в танцевальном зале на пирсе Санта-Моники, где действительно проводились танцевальные марафоны; в детстве меня много связывало с этим местом. В годы Депрессии участники состязаний, надеясь получить выигрыш, танцевали до упаду в буквальном смысле слова, а зрители на трибунах подбадривали своих фаворитов и вырабатывали адреналин оттого, что танцоры падали в обморок, галлюцинировали и сходили с ума, – примерно так же древние римляне шли в Колизей поглазеть на казнь первых христиан, которых отдавали на растерзание львам. Периодически устраивались соревнования по спортивной ходьбе вокруг зала – чтобы еще больше измотать участников и ускорить их отсев. Каждые несколько часов танцорам полагалось десять минут отдыха, после чего они снова возвращались на танцпол.

В съемочном павильоне воссоздали обстановку танцевального зала. Моим партнером по некоторым эпизодам был Ред Баттонс. Мы с ним решили проверить, что значит танцевать до упаду, как нам предстояло в фильме. Примерно сутки мы держались более или менее нормально, а потом от усталости вынуждены были опираться друг на друга, перетаптываясь и подволакивая ноги. Ни он, ни я не понимали, как людям удавалось неделями не сходить с дистанции. Через два дня у меня начались галлюцинации. Лицо Реда маячило прямо перед моим лицом, и, когда я открывала глаза, мне была видна каждая пора на его коже; я отметила, что у него весьма молодая кожа, хотя он был намного старше меня.

Когда мы поняли, что с нас хватит и пора по домам, я сказала ему, что его кожа произвела на меня сильное впечатление, и он ответил, что это всё благодаря нутриционисту из долины Сан-Фернандо, доктору Уолтерсу.

Я немедленно записалась на прием к этому доктору, который подверг меня тщательному обследованию с анализом волос и соскобов кожи. Примерно через неделю он выдал мне сложную схему приема витаминных пищевых добавок с множеством пластмассовых баночек для их хранения и велел подписать баночки “З”, “О”, “У” для приема с завтраком, обедом и ужином. Я рассказываю об этом потому, что эти баночки еще возникнут и создадут мне немало проблем!

Эта лента обозначила точку поворота в моей жизни, как личной, так и профессиональной. Сидни Поллак, сам актер, прекрасно направлял актеров в их игре, под его руководством я лучше разобралась в своей героине и в себе, стала более уверена в своем актерском мастерстве.

Но по мере того как я становилась крепче, наши с Вадимом брачные узы слабели, росло чувство неудовлетворенности и всё меньше желания было глотать обиды, вызванные пьянством Вадима и его азартными играми, не говоря уже о сексе на троих. Однако об уходе я пока еще не могла думать. Мне по-прежнему казалось, что я чего-то стою только рядом с ним, даже если наши с ним отношения причиняют мне боль. Кто я буду без него? Не надо мне никакой другой жизни. Я столько вложила в нашу совместную жизнь, встраиваясь в его жизнь, что сама заняла второстепенную позицию. Но кто была я сама? Трудно сказать. К тому же у нас маленькая дочка, и Натали, и дом, который я построила, и деревья, которые я насадила. Помимо всего прочего, развод означал бы признание моих неудач – да, да. А я так хотела преуспеть в семейных делах больше, чем мой папа!

Однажды, по дороге в киностудию, я незаметно для себя заехала далеко в сторону, даже не знаю куда. Полагаю, я ненадолго отключилась. Я, конечно же, всячески старалась передать всю горечь своих реальных обид Глории, моей героине, которая свела счеты с жизнью, попросив своего партнера по танцам убить ее, как пристрелили бы лошадь со сломанной ногой.

Я дневала и ночевала на киностудии, не уезжая домой, в Малибу, – старалась глубже вжиться в образ Глории с ее отчаянием, да и просто не хотела возвращаться к Вадиму. Я поставила у себя в гримерной детский манеж, и Дот привозила мне Ванессу, так что я могла поиграть с ней и спеть ей песенку. Я помнила только одну колыбельную, которую пели мне самой в детстве, поэтому приобрела пластинку и выучила по ней все песенки. Я пела их Ванессе одну за другой – теперь она поет те же колыбельные своим детям. Несмотря на то что матерью я, по-моему, оказалась никудышной, рождение ребенка, к тому же девочки, упрочило мои связи с жизнью и женственностью – именно мои личные, без посредничества мужа. Казалось, даже линии моего тела стали изящнее.

Одну из ролей играл Эл Льюис, знаменитый “дедушка” из телесериала “Семейка Мюнстров”[42]. Он подолгу просиживал у меня в гримерной, рассуждая о социальных проблемах, в частности много рассказывал о партии “Черные пантеры”[43]. Марлон Брандо принимал горячее участие в ее деятельности, и Эл полагал, что я должна последовать его примеру. Я вспомнила тот разговор в Батон-Руже, когда снимался “Поторопи закат” и я впервые услышала о воинствующих группировках чернокожих. От Эла я узнала об убитых в Окленде “черных пантерах”, об арестах других членов этой партии и непомерно высоких суммах для их освобождения под залог, о том, что Брандо помог собрать деньги, чтобы внести залог и нанять адвокатов.

Я слушала и запоминала. Но не шевелилась.

Когда съемки кончились, мы уехали в Нью-Йорк, и я разыскала в Виллидже Пола Макгрегора, Вадимова парикмахера. Там я совершила свой первый “постриг”. Много лет волосы имели надо мной немалую власть. Наверное, я уже привыкла ими прикрываться. Моим мужчинам нравились блондинки с длинными волосами, поэтому я годами сохраняла этот стиль и уже забыла свой натуральный оттенок. “Сделайте что-нибудь”, – попросила я Пола Макгрегора, и он внял моей просьбе. Он сделал мне рваную стрижку, которая позднее прославила меня в “Клюте”, и покрасил волосы в более темный цвет, ближе к их естественному тону. Уже нельзя было сказать, будто я подражаю прочим женам Вадима, – я стала похожа на себя! С этого дня мне стало ясно, что с новой стрижкой можно начинать новую жизнь.

Вадим лишь слегка поворчал, но мгновенно понял, что стрижка – это мой первый решительный шаг на пути к независимости. Пока снимались “Загнанные лошади”, я как раз получила от режиссера Алана Пакулы сценарий “Клюта” с очень интересной героиней Бри Дэниел. Я тут же согласилась; фильм должны были снимать в следующем году.

Мы с моей новой прической, Вадимом и Ванессой вернулись во Францию. Бо?льшую часть года я покачивалась с Ванессой в гамаке между посаженными мною деревьями и старалась вжиться в роль мамы, хотя не понимала толком, как этого достичь. Оказывается, не все от природы способны быть родителями. Гораздо позже я поняла, что исполняла свои родительские обязанности точно так же, как их исполняли по отношению ко мне, – заботилась о внешнем благополучии, не задумываясь об индивидуальности своего ребенка. У меня в памяти отложилась одна яркая картина. Поздняя ночь, я никак не могу уложить Ванессу; я чувствую себя отвратительно, я опять страдаю от булимии; лежу на полу, на спине, Ванесса – у меня на груди. Она поднимает голову и неотрывно смотрит прямо мне в глаза. Мне кажется, что она заглядывает мне в душу, что она видит меня насквозь, она и есть мое сознание. Я пугаюсь и отворачиваюсь. Не хочу, чтобы меня видели насквозь.

Когда это случилось, я гостила в загородном доме у своей лучшей подруги Валари Лалонд, на десять лет младше меня. Валари была наполовину американкой, наполовину англичанкой, смешливой и остроумной. Она любила качаться в гамаке со мной и Ванессой и выводила из себя Вадима, потому что была очень хорошенькая, но предпочитала его обществу мое. Мы дружили все эти годы, и недавно я спросила ее, что она помнит о тех днях. Она начала с того, что я “много времени проводила наверху”. Конечно, так и было – я прикидывалась больной, чтобы оставаться наедине с собой. Кроме того, меня мучила булимия, хотя об этом никто не знал. И никто так никогда и не узнал. Скрывать это было не так уж трудно, тем более что никто особенно и не интересовался; я просто выходила из-за стола, поднималась на второй этаж, исторгала из себя всё съеденное и с веселым, довольным видом возвращалась обратно. Поскольку процесс рвоты вызывал ощущения сродни оргазму, изобразить удовлетворение было легко. Плохо становилось минут через двадцать-тридцать, когда из-за резкого снижения уровня сахара в крови на меня наваливалась усталость, и я ни физически, ни эмоционально не в состоянии была участвовать в общей беседе.

Я наблюдала за тем, как Ванесса каждый день и каждую минуту открывала для себя мир – в точности как я, когда была маленькой. Куда уходило время – самая большая наша драгоценность? Время таяло, а я превращалась вовсе не в гроздь гнева – гроздь должна быть крупная и сочная. Я превращалась в сморщенную сушеную ягоду, болтавшуюся на лозе. Надо было что-то делать. Поэтому я поступила так, как поступала всегда в критические моменты, оказавшись в замешательстве, – постаралась уехать из знакомой обстановки как можно дальше в надежде на то, что чужие лица и непривычный климат откроют мне меня саму, заставят задуматься о непростых проблемах, которые я прихватила с собой, и о том, имею ли я право, не лукавя, всё списать на сложившиеся обстоятельства.

Многие – Миа Фарроу, например, или “Битлз” – в поисках так называемой “духовной истины” уезжали в Индию и вроде бы находили там ответы. Поэтому я упаковала небольшой саквояж и отбыла в Нью-Дели.

Попав туда, я испытала глубокое потрясение. До сих пор бедность была для меня просто словом. Мне не доводилось бывать в странах третьего мира. Вскоре я поняла, что далеко не все видели то, что видела я. Однажды мне встретилась компания молодых американцев, я рассказала им о том, какое жуткое впечатление произвела на меня здешняя нищета, и услышала в ответ, что я “просто не понимаю Индию”, пытаюсь применить свои буржуазные идеи (и эти туда же!) там, где они не работают, что я ничего не соображаю, раз местные люди кажутся мне несчастными, и что их религия ставит индусов выше “таких вещей”. Под конец я повстречала нескольких американцев из “Корпуса мира”, которые копали колодцы и помогали людям. Они меня поняли – собственно, они и приехали сюда затем, чтобы помогать людям. Я едва не присоединилась к ним, но мне было на десять лет больше, чем им, и к тому же я не могла себе представить, как привезу в Индию Ванессу на то время, пока буду работать в “Корпусе мира”.

В конечном счете мое путешествие в какой-то мере “открыло мне меня”. Выяснилось, что я не хиппи; что если у меня будет выбор, я скорее стану копать колодцы, чем удалюсь в ашрам или захочу окунуться в наркотический дурман. Да, я покуривала травку и не скрываю этого. Я перепробовала почти всё, что не требовало от меня дырявить кожу. Но кроме алкоголя, ничто меня не зацепило. В целом я слишком любила естественную жизнь без наркотиков. Кроме того, блуждая в наркотических снах, невозможно сделать что-либо лучше.

Из Нью-Дели я улетела прямо в Лос-Анджелес, где должны были снимать “Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?”. До отеля “Беверли Уилшир”, где Вадим забронировал для нас номер, я добралась глубокой ночью. Такой вот нелегкий путь!

Утром, когда я проснулась, в ушах у меня еще звенело индийское многоголосье и от ароматов Индии щекотало в носу, но потом я отдернула шторы и выглянула в окно на улицу в Беверли-хиллз – боже мой, куда все делись? Здесь что, чума? Чисто. Пусто. Я не сразу вспомнила, что так здесь было всегда, – кажется, всё в порядке. Но теперь я смотрела на всю эту роскошь другими глазами, и мне стало не по себе. Можно ли так жить, зная, что где-то есть Нью-Дели?

К этому времени мы с Вадимом оба сознавали, что женщина, которая поселилась в этом номере, уже не его жена. Психологически я ушла. И это было очень хорошо.

Браки распадаются постепенно, и листок бумаги тут не играет никакой роли. Мой брак частично распался несколькими годами раньше, когда мы и женаты-то не были, но в пылу самоотречения я упорно шла по той же колее. Самоотречение можно рассматривать как патологию и как способ выживания – иногда и то и другое сразу. Мне показалось, что определенность семейного положения поможет мне… не испариться. Я с ним, значит, я существую. К тому же новизна наших отношений допускала страсть и романтику. На следующей стадии мои чувства притупились, и у меня наступил разлад с собственным телом, хотя привычный распорядок жизни оставался единственно возможным – малейшие перемены столкнули бы меня в черную дыру. Через шесть лет я начала смутно представлять себе неясный силуэт меня без него. Это послужило предвестием периода отчаянной решимости, когда я несколько раз попробовала кончиком ноги бурные воды независимости – подстриглась, уехала в Индию, завела роман. Имени не назову из благоразумия, обычно мне не свойственного. Однако к тому времени, как это случилось, в том, что касалось чувств, наш брак с Вадимом уже был нежизнеспособен – по крайней мере, мне так казалось. Вадим еще мог как-то сохранять статус-кво, но я – нет. Хотя я обнаружила, что с внебрачными романами следует быть начеку. Вы страдаете, а он, как правило, совсем не тот, кто вам нужен. Но роман завязывается в вашем одиноком сердце самопроизвольно и занимает важное место – просто как противоположность вашему браку. Лет через пятнадцать Вадим дал мне рукопись своей книги “Бардо, Денёв, Фонда”, и я с изумлением прочла, что он, оказывается, был верным мужем, а я под конец наставила ему рога. “Что ты, Вадим! – сказала я. – Как ты мог такое написать и ни словом не обмолвиться о том, что ты сам творил, когда мы были женаты! Да ты ханжа!” Ну всё, хватит. Для Вадима обвинение в ханжестве почти так же обидно, как в буржуазности! Он кое-что изменил в книге, упомянув – правда, вскользь, – что частенько погуливал, но главной грешницей выставил всё-таки меня. Мне стало даже интересно, поскольку Вадим никогда не выказывал признаков ревности и готов был жизнью поклясться, что не признает двойных стандартов.

Когда я сказала Вадиму, что разбитое не склеишь и, на мой взгляд, нет нужды тратить на это энергию, Ванессе был всего годик. Сердце мое покрылось твердой корой, которая, по-видимому, защищала меня от боли предательства по отношению к самой себе – к моему телу, вынужденному участвовать в тройном сексе ради того, чтобы доставить удовольствие мужу и доказать мое неприятие буржуазности, и к моей душе, когда я оставалась с мужем, не уважая его. Однако в то время как моя любовь к нему угасала, во мне просыпалось и тянулось к свету нечто новое. Мне хотелось следовать своим новым побуждениям.

Зимой 1969 года на экраны вышла лента “Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?” Полин Кейл написала отзыв:

Еще недавно Джейн Фонда… была всего лишь остроумной, эротичной и очаровательной куколкой, теперь же у нее появился шанс создать архетипический образ… Фонда выдерживает его до конца, что редко случается с киноактрисами, которых уже признали звездами… Джейн Фонда вполне способна стать воплощением типичных для американского общества конфликтов и одной из главных фигур в кино семидесятых…

В этой рецензии читался пугающе ясный намек на перемены, которые сотрясали мою личную жизнь.