Глава 16 Призрак

Тело без души – это труп, а душа без тела – призрак.

Авраам Джошуа Гешель

Когда мы с Томом познакомились, я почти совсем отвлеклась от работы в кино, и ничто не предвещало моего возвращения в ряды самых востребованных актеров. До нашей встречи я уже два года активно участвовала в антивоенном движении – естественно, я признала лидерство Тома, который занимался организационной работой в течение десяти лет и обладал уникальным опытом. Таким образом, расклад сил в наших отношениях компенсировал чрезмерную популярность, которой обычно пользуются известные киноактеры. Поэтому, когда на экраны вышли “Забавные приключения Дика и Джейн”, сразу вслед за ними – “Джулия” и “Возвращение домой”, да еще я получила второго “Оскара”, между нами возникли трения.

Вскоре после громкой премьеры “Возвращения домой” с анонсами на обложках журналов и рекламными презентациями Том пригласил к нам в “Лорел Спрингз” Брюса и Полу – как оказалось, чтобы устроить нам всем четверым соревнование в критике и самокритике. Нам предстояло обсудить наши недостатки, внимательно выслушать друг друга и выяснить отношения. Мы с Полой и Брюсом не видели, что именно в наших отношениях надо прояснять, но в те времена подобные мероприятия были в моде среди участников общественных движений, поэтому мы все сочли это полезным.

Как только мы начали, мой муж повернулся ко мне и стал обвинять меня в том, что я тяну одеяло на себя, игнорирую Брюса и не хочу признать его заслуг в создании “Возвращения домой”. Но мы все трое довольно быстро догадались, что Брюс понадобился Тому лишь для предлога, а на самом деле он хотел выразить свое плохо скрываемое недовольство несправедливой, по его мнению, раздачей призов – кинозвезды забирают себе всю славу, в то время как “настоящих” трудяг, тех, кто ежедневно рискует жизнью и неустанно борется за перераспределение сил в мире, публика не знает. Эти люди – невоспетые герои, сказал Том, и это нечестно. Пожалуй, тут есть изрядная доля правды. С одной стороны, в кино создаются яркие образы и мощный посыл, что оказывает на людей сильное воздействие; с другой стороны, это только образы, а не реальная деятельность. Вокруг кино нарастает нечто изначально поверхностное, наносное, не связанное с искусством – звездность, самореклама, легкомыслие. Я всю жизнь так жила – сначала из-за папы, потом сама по себе – и почти этого не замечала. Но Тому всё это было против шерсти.

В конце концов дискуссия свернула прямо на мою ахиллесову пяту – мне дали понять, что все мои достижения гроша ломаного не стоят, что я просто тщеславная пустышка и дела мои пустые, третьестепенные по сравнению с поистине важными вещами. Пола и Брюс до сих пор живо помнят впечатления от того дня, а Брюс потом сказал мне: “Меня поразило, как сильно он на тебя злился. Это всё было глубоко личное и сказано с напором, чтобы получилось побольнее”. Но вместо того, чтобы обсудить личные проблемы со мной, сказать: “Мне трудно смириться с новым витком твоей карьеры” или “Брак не приносит мне счастья”, – Том придал всему политический оттенок – можно ли считать такую линию поведения правильной? Недавно мне вспомнилось наше совместное интервью, которое мы дали в 1973 году – в год нашей свадьбы, – еще один пример такого отношения. Писатель Лерой Ааронс спросил, что нас сблизило, и Том ответил: “Глубина перемен, которые произошли в Джейн, и наши общие стратегические взгляды оказались ровно такими, как нужно”. Похоже, те времена, когда мужчина сказал бы: “Я полюбил ее” или “Я люблю ее и рад, что у нас общие убеждения”, – минули безвозвратно.

Тогда, прочитав эту статью, я не придала значения холодному тону его ответа, вероятно, потому что умела стоять в сторонке и скрывать свои чувства под “политкорректной” маской. Мы были зеркальным отображением друг друга.

Я влюбилась в Тома и думала, что моя слава не может представлять угрозы для человека с таким неколебимым самомнением. Мне казалось, что он может быть мягким, что с ним можно будет расслабиться, открыть ему душу. Я ошиблась. Вряд ли он преследовал какую-то особенную цель, но он был так же скуп на эмоции, как мой отец, и точно так же играл на моих слабостях, заставляя меня чувствовать себя глупой и никчемной рядом с ним.

Вопреки моему теоретическому согласию с феминизмом, с Томом я вела себя пассивно и во всех неудачах винила себя. Если ему не нравилась какая-нибудь моя подруга – а ему, как правило, ни одна из них не нравилась, – я думала, что он замечает в ней какие-то недостатки, которых я не вижу. Я редко спорила с ним по поводу того, куда нам ехать отдыхать всей семьей, что нам следует делать и (как вы уже знаете) где и как мы должны жить. Мне попросту не приходило в голову, что мои идеи и чувства могут быть не менее интересными и достойными уважения. Гнев начинал бурлить во мне, когда мы оказывались в постели, и ощущение близости мгновенно исчезало. Если злишься, удовольствия от любви ждать не приходится. Всё это сбивало меня с толку и пугало, так как я не понимала, что злюсь, или не понимала, почему злюсь. Такова сила отрицания, когда вам необходимо сохранить брак и семью. Где-то я прочла – может, в Cosmopolitan, – что женщина должна сама говорить о своих желаниях. Говорить! Да я скорее умру.

Вдруг он не даст мне того, что я хочу, или не сможет дать? Тогда ему будет плохо, а мне еще хуже, а я не хочу портить ему настроение, ведь тогда я ему разонравлюсь, и вдруг какие-то моральные или политические соображения не позволят ему дать мне то, что я хочу? Тогда я так и буду злиться. Всем будет только лучше, если я помолчу о своих желаниях. Неужели другие говорят? Неужели только мои линии связи всё время рвутся?

Поэтому я из боязни боли, которую могут причинить мне попытки пойти на контакт, отсрочила болезненный момент и вообразила, будто он и не наступит. Шли годы, и я думала: “Ладно, дело давнее, к чему ворошить прошлое?” Но боль и злость не уходят, а копятся. Вместе они травят душу и усиливают отчуждение. Кто-то сказал, что под стеклянным колпаком угодливости может зацвести только ярость.

Я хотела сохранить брак, поэтому предпочитала не замечать того, что, как я потом узнала, было очевидно для всех наших друзей, – того, что Том постоянно меня унижал. Кэтрин Грэм рассказывала в своей автобиографии, как после кончины ее мужа подруги говорили ей, что их часто шокировало его хамство по отношению к ней. Она страшно удивилась. “Я не видела ничего оскорбительного ни в его замечаниях, ни в его поведении, всегда считала, что он просто шутил”, – писала она. Я испытала странное облегчение, узнав, что даже такая незаурядная, столь многого добившаяся женщина, как Кэт Грэм – издатель The Washington Post, – предпочитала закрывать глаза на то, что было очевидно ее подругам. Элеанор Рузвельт, тоже сильная личность с собственным опытом в этой области, однажды сказала: “Никто не может унизить тебя против твоей воли”. Чистая правда. Однако, встав на путь отрицания, я позволила себя унизить. Лишь пройдя еще один брак – с Тедом Тёрнером, – я сумела полностью освободиться, вынырнуть, словно перископ, оглядеться и сказать: “Эй, погодите! Я такая как есть! Извольте это принять”.

Не знаю, когда теплая дружба, которая связывала нас на заре нашего романа, начала перерождаться в некое подобие деловых отношений – во всём, за исключением одной сферы, где от меня по-прежнему требовалось быть сексуальной и желанной, хотя мне вовсе этого не хотелось. Из-за пристрастия Тома к алкоголю мы расходились всё дальше. Поскольку ни он, ни я не желали этого признать и что-то с этим сделать, отчуждение росло. Но я тогда сама глубоко увязла в своем пищевом расстройстве, и мне было не до его зависимостей. А может, просто не хотела замечать и этого тоже. Он же ирландец… у них культура такая, разве нет?

В бурном водовороте нашей жизни я с легкостью отмахивалась от проблем и безосновательно уверяла себя, что там, за поворотом, всё пойдет иначе. Отчасти я полагала, что все браки такие. Я не наработала полноценного опыта в сфере близости, – но я забегаю вперед.

Я отдавала себе отчет в том, что наши проблемы в немалой степени были связаны с моим тайным для всех пищевым расстройством, которое с пятнадцати лет омрачало всю мою жизнь и в особенности мои романы. Я не упоминаю о нем на каждой странице своего повествования, но, как вы знаете, это было со мной всегда. Всем, кто страдает от каких-либо зависимостей и читает мою книгу, известно, что тайные демоны не покидают нас и придают всему в нашей жизни свою окраску – то более выраженную, то послабее. Все зависимости имеют одно общее свойство – время от времени они как бы отступают, но только вы начинаете думать, что контролируете себя, как они обязательно возвращаются и предательски бьют сзади под коленки. И вы идете ко дну – незаметно для окружающих, конечно. Тонет ваша слабая сердцевина, а вовсе не та безупречная, деловитая и ответственная внешняя оболочка, которая с виду отлично распоряжается жизнью.

Впрочем, к тому времени, как мне стукнуло сорок, я жила, собрав всю свою волю в кулак. Мои силы уходили на поддержание целостности моей внешней оболочки, а внутренняя сердцевина изматывалась, и чем дальше, тем эти периоды истощения увеличивались. Бывало, что после приступов обжорства с прочищением желудка я отходила целую неделю. Я слышала от Робина Моргана, писателя и поэта, что у некоторых животных и птиц – например, у кошек и сов – под нижним веком есть третье полупрозрачное веко, мигательная мембрана. Вроде глаза открыты, но вместе с тем прикрыты – просто затянуты пленкой. После моих приступов со мной происходило то же самое. Всё мое существо затягивала мигательная мембрана. Мои дети и муж так привыкли к этой пленке, что для них я такой и была, и если бы ее вдруг не стало, они удивились бы. Если ты живешь с какой-либо зависимостью, наладить искренние отношения с близкими не получится.

Я осознала необходимость выбора между жизнью и этими адовыми муками. Я должна была либо пробиться к свету, либо сгинуть во тьме. Я дорожила своей насыщенной, интересной, требующей много сил жизнью – своей семьей, работой в кино, политической деятельностью. Я вертелась как белка в колесе – снималась, боролась за кинопремии, собирала деньги. От меня кто-то зависел. Плюс ко всему я хотела изменить мир к лучшему, а закрывшись мигательной мембраной, многого не добьешься. Не стоило так бездумно тратить свою жизнь.

Однажды утром я проснулась и поняла, что должна всё это прекратить – одним махом, раз и навсегда. Это больше не могло так продолжаться. Я словно вступила в битву, которая длилась несколько лет. Я пожертвовала приятным возбуждением с частым биением сердца в груди и сиюминутным удовольствием, а также неизбежным жгучим чувством вины, подавленности и ощущением бессмысленности всего происходящего. Но прошло пять лет, прежде чем я наконец спокойно села за стол, не испытывая желания немедленно ликвидировать все запасы продовольствия в доме подобно тому, как выбрасывают алкоголь и наркотики. Но я не могла этого сделать. Моим родным надо было что-то есть.

Я жила, словно “сухой пьяница”, который пить бросил, а в причинах своего пагубного пристрастия так и не разобрался. Где-то в глубине меня по-прежнему оставалась незаполненная темная зона. Мне никогда не приходило в голову пройти двенадцатиступенчатый курс реабилитации, чтобы избавиться от пищевой зависимости. Возможно, я сумела бы открыться и впустить в себя высшую силу, святой дух или что-то там еще – называйте это как хотите, – чтобы размягчить эту твердую глыбу. Но тогда я еще не рассматривала себя как существо духовное. Я жила исключительно разумом и была убеждена в том, что если окажусь достаточно умной и “правильной”, каким в моем представлении был Том, то мы никогда не расстанемся.

Мне всё еще нужен был мужчина, который подтверждал бы мою правильность. Иногда имела значение часть меня ниже пояса, иногда – выше шеи. Вадим, несомненно, видел меня ниже шеи – красивое физическое тело, которое он с удовольствием выставлял на всеобщее обозрение. Больше я такого не желала. Мне хотелось, чтобы Том обратил внимание на меня выше шеи, чтобы он меня уважал. Я не понимала, сколь губительно такое разделение тела и разума для наших отношений.

Моя пищевая зависимость отражала мои хаотические поиски идеала и путей развития, желание заполнить пустоту и “войти” в свое тело. Я прекратила объедаться и принимать потом слабительные, но эта потребность – восстановить контакт с телом и вырваться из жесткой оболочки мнимого самоконтроля, которую я сама себе создала, – осталась.

Я заменила еду на секс. Завела роман.

Это было прекрасно и болезненно. Я вечно ждала, что меня поразит громом за мой грех, и в то же время радовалась освобождению. Я встречалась с мужчиной исключительно ради удовольствия и не была ему “женой”, что возвращало меня к давно отмершей части моего “я”, а заодно избавляло от обязанности быть “хорошей”. Несмотря на то что наш брак в тот период действительно укрепился, прошло сколько-то времени, и мне стало труднее выносить двойственность своего положения, поэтому я решила положить конец своему роману. Лишить себя этой своей части оказалось ох как тяжело. Я была несчастна, когда лгала, и перестав лгать, осталась так же несчастна. Но я понимала, что это должно закончиться. Прежде всего, я не хотела рушить свою семью. Тому я ничего не рассказала, но и не знала, что он тоже искал утешения на стороне. Мы жили себе и жили в нашем странном и внешне благополучном союзе.

Я часто думаю том, как еще могли бы развиваться события в моем прошлом, когда происходил какой-то сбой. Что касается нашего брака с Томом, мне следовало бы обхватить его лицо руками, заглянуть ему в глаза и сказать: “Я хочу, чтобы мы как-нибудь разрулили эту ситуацию. Если ты со мной согласен, давай оба признаем наши зависимости и постараемся избавиться от них, поможем себе сами. По-моему, всё зашло слишком далеко, и одной мне страшно. Я сильно злюсь, но не понимаю почему. Нам нужен рефери. Давай поищем специалиста, который поможет нам разобраться”. Но вместо всего этого я просто говорила: “По-моему, нам надо обратиться к психотерапевту”, а он отвечал: “Нет”, – и я замолкала. Словно распиленная надвое ассистентка фокусника, я прочно обосновалась в собственной голове и вылезала наружу только ради встреч с подругами или ради тренировок, массажа и занятий танцами.

В отношениях мужчины и женщины много всего намешано. У нас с Томом была масса общих интересов, и мы замечательно жили еще восемь лет после моего романа. Когда мы вместе, не зная ни сна ни отдыха, работали над каким-нибудь проектом или туром, я могла позабыть о том, что нам чего-то не хватало. Он упорядочивал мою жизнь, усиливая резкость моего зрения, и помогал мне понять, как можно изменить мир. В конце концов, у нас был чудесный сын.

Мне нравилась увлеченность Тома бейсболом, нравилось, как он тренировал детскую команду, в которой играл Трой, и он не пропустил ни одной игры. Я многому у него училась. Том привел к нам в дом таких выдающихся мыслителей, как Десмонд Туту, Элвин Тоффлер и Говард Зинн. Том выбирал фантастические места для семейного отдыха, благодаря ему мы побывали в далеких краях и заморских странах – например, в Израиле и Южной Африке – и общались там с самыми проницательными умами. Он открыл мне целый мир новых идей, и я ему очень благодарна.