Глава 41 октябрь 1973 года

Война продолжалась. Наше сознание двоилось — с одной стороны, оно пыталось как-то переварить шок и потрясение последних одиннадцати дней и в то же время — найти способы воевать в воздухе лучше, эффективнее и безопаснее. Эскадрилья ни на секунду не прекращала боевой работы, и у некоторых летчиков появились признаки переутомления. Мы еще не достигли критической точки, когда пилотам становится тяжело летать. Однако во время наших ежедневных вечерних совещаний более опытные товарищи уже указывали на тех, кто нуждается в особом внимании.

К этому времени я стал несомненным комэском. Обстоятельства, в которых я принял должность, до этого рассматривались как сверхъестественные, стали естественными. Моя повседневная жизнь стала типичной для офицера, командующего подразделением ВВС. Ничего в эскадрилье не происходит без участия командира; распорядок, требующий его постоянного присутствия, его приказов и инструкций, оставался неизменным. Мой льготный период остался в прошлом, и постепенно я завоевывал доверие летчиков во всем, что касалось моего командования эскадрильей.

Вместе с тем мои подчиненные неизменно настаивали, что мои принципы должны быть ясно сформулированы, облечены в слова, а главное, ежедневно подтверждаться моим личным поведением в боевой обстановке, которое, среди прочего, обсуждалось в ходе утренних совещаний. В то же время у меня крепло ощущение, что завязывающиеся сейчас связи и отношения продлятся много лет, поскольку в их основе лежит уникальный опыт совместных боевых действии плечом к плечу. Безостановочное движение пар и четверок, получавших задания, облачавшихся в летное обмундирование, вооруженных картами и снимками аэрофотосъемки. Они спускались с главного крыльца, садились в автобус, и он их вез к самолетам. И эта картина ничем не отличалась от подготовки к обычным тренировочным полетам.

Я внимательно следил за каждым из них: летчиками-ветеранами Шимоном Геллером и Ашером Нееманом; Рафи Леви, женившимся за два дня до начала войны; Давидом Ноем и Довом Пери, казавшимися слишком юными, чтобы воевать, и выглядевшими сегодня куда серьезнее и взрослее, чем в день нашего первого знакомства.

В раздевалке некоторые шкафчики оставались пустыми; Шимон Аш — летчик старше меня, с которым я не успел даже поговорить, прежде чем его сбили; Марио Шакеда — уникальная смесь пилота «Эль-Аля» и итальянского барона; Исраэль Розенблюм — юноша, потребовавший задание в районе Голанских высот, так как он был родом из близлежащего киббуца Га-Гошрим, — когда я выполнил его просьбу, он был сбит ракетой и погиб; Цвики Башан, оперативник и звезда эскадрильи. Когда авианаводчик назначил Цвике цель в районе канала, я находился в воздухе, на той же частоте, и слушал, пока не услышал: «Номер один, ты весь горишь!» Пустовало и место Офера-Бемби, который взлетел вместо меня на пятый день боев и был сбит ракетой прямо над Постом-109 на Голанских высотах.

Мы знали, что Мики Шнейдер и Цвика Розен в плену, и надеялись, что некоторые из тех, чья судьба оставалась неизвестной, тоже попали в плен, и рано или поздно мы их еще увидим. Пока же мы поставили их машины в самом дальнем углу парковки, а прапорщик Коби, который снова был с нами, вместе с секретаршей Мири собрали их личные вещи и сложили в их шкафчики.

Теперь у меня была армейская раскладушка, которую поставили в моем кабинете, так что в любое время суток я мог проводить сколько угодно времени и в воздухе, и на командном пункте или в любом другом месте в расположении эскадрильи. Наконец, я нашел время познакомиться с солдатами наземных служб, среди которых были и срочники, и резервисты. Судя по всему, никто из них не упускал возможности сделать больше, понимая, что все, чего мы добиваемся в воздухе, возможно только благодаря их усердию на земле.

Время от времени я чувствовал, что мне нужно уединиться на несколько часов, чтобы вернуться свежим и отдохнувшим. Я уходил вздремнуть в заброшенную комнату в семейном общежитии, на ту самую кровать с зелеными бумажными простынями и шерстяными одеялами, от которых в армии никуда не деться. Поначалу, засыпая, я опасался возвращения ночных кошмаров, как это было после вылета, когда я трижды упрямо атаковал одну и ту же цель. Однако эти сны не возвращались, и единственным, что нарушало мой отдых, были звонки оперативного телефона, общего для четырех зданий семейного общежития; по нему звонили, чтобы, в соответствии с летным расписанием разных эскадрилий, будить и вызывать нужных пилотов.

На четырнадцатый день войны, когда начало темнеть, я сел в служебную машину Голди — теперь мою машину! Трагическая гибель Голди во время тренировочного полета, за три дня до начала боевых действий, сейчас была почти забыта из-за военных потерь. Все, что я слышал о нем в эскадрилье, свидетельствовало, что это был выдающийся человек, и я надеялся, что он удостоится заслуженного признания и памяти.

Я поехал в Тель-Авив, к родителям, чтобы проведать свою семью прежде, чем нанести запланированные визиты родственникам погибших. Поездка по стране, погруженной во мрак из-за затемнения, оказалась шоком. До этого у меня не было ни секунды, чтобы подумать, как выглядит жизнь «снаружи». Мне показалось, что непроглядная темень, сквозь которую я ехал из Тель-Нофа к родительскому дому, была вызвана не только отсутствием уличного освещения и освещенных окон, но имела куда более глубокий смысл. Непроглядный мрак окутал основы всей нашей жизни, всего нашего существования, и никто не знал, сколько времени пройдет, пока не явится кто-то, способный вернуть нам свет.

Я позвонил в дверь родительского дома. Не помню, кто мне открыл, но Нета тоже подошла к двери. Ей было два с половиной года, и секунд пять она смотрела на меня изумленными широко раскрытыми глазами. Я подхватил ее на руки и вынес на лужайку. Никто не последовал за нами.

Я понимал, что из всех, кто сейчас дома, она единственная, кто не сможет вспомнить меня, если меня убьют завтра, или послезавтра, или послепослезавтра, или в любой другой день, пока идет война. Я прижал ее к груди, не в силах сказать ей ни слова. Я ходил с ней по траве, туда-сюда, тесно прижимая к себе; мы оба по-прежнему молчали. Когда мои чувства слегка успокоились, я чуть-чуть отстранил ее от себя, чтобы рассмотреть ее лицо и запечатлеть его в своей памяти. Наконец, я собрался с силами и спросил, как у нее дела.

Нета не отвечала. Где-то минуту она лишь глядела на меня своими большими темными глазами. Затем она снова положила голову мне на правое плечо и по собственной инициативе обняла меня левой рукой за другое плечо, просунув, как она любила, ладошку в узкое пространство между погоном и форменной рубашкой. Я ощущал все ее пять пальцев. Они не знали покоя и непрестанно гладили и массажировали мое плечо, безмолвно говоря мне: Я тебя помню. Я знаю, кто ты. Почему ты так внезапно исчез? Почему мы живем с дедушкой и бабушкой? И почему все вокруг все время такие серьезные?

Я продолжал носить ее по лужайке, понимая, что все остальные смотрят на нас сквозь большие раздвижные стеклянные двери, закрывающие жилую комнату. Мне это было неважно. Ибо маленькие пальчики хотели сказать мне еще кое-что: Не уходи. Не покидай меня. Пожалуйста.

Я медленно вошел в дом. Здесь были все: Мирьям, мои родители, родители Мирьям. Впервые мне пришло в голову, что никто из них не знает, что я участвую в боевых вылетах. Они твердо верили тому, что Мирьям сказала им в первый день: о том, что я буду летать, не было и речи.

Не помню, о чем именно мы говорили те полчаса, которые я провел с ними. Помню лишь, что это была очень сдержанная и осторожная беседа. Разговор двух совершенно разных миров. Все сидевшие в комнате жили в знакомом мире, который был моим всего две недели назад, я же оказался в совершенно новой, параллельной вселенной, чьи обитатели вынуждены рисковать жизнью все время, пока снова не наступит мир.

Через какое-то время мой отец начал расспрашивать о моих друзьях, чьих родителей он хорошо знал. Хотя я страстно молился, чтобы об этом меня не спросили, вопрос все-таки был задан, и мне пришлось ответить, что Менахем Эяль пропал без вести. Услышав это, отец обеими руками схватился за левую часть груди, встал с кресла и ушел в дальний угол комнаты, бормоча слова, которые я не мог разобрать. Затем он вернулся, сжимая стакан виски, — и я понял, что не могу оставаться здесь ни минуты дольше.

На прощание я крепко обнял всех, особенно родителей. Все понимали, что мне нужно возвращаться в свою вселенную, которую они не могли себе даже представить. Мирьям нежно коснулась моей руки. Я сел в машину, они прильнули к окнам. На прощанье Мирьям сказала мне те же слова, что и тысячу раз прежде (и скажет еще тысячи раз в ближайшие годы): «Береги себя».

Я снова взглянул на них, в последний раз в этот приезд, и поехал в Рамат га-Шарон, где жил Менахем Эяль. По дороге я думал, берегу ли я себя, и если да, то как. Мы оба знали, что не летать во время войны — это не вариант. А если так, то как, черт возьми, «беречь себя» на войне?

С этими мыслями я вошел в дом семьи Эяль. Все были в сборе; родители, два старших брата, сестра и, разумеется, его жена Орка с тремя маленькими детьми. На первый взгляд, вселенная семьи Эяль была такой же стабильной, спокойной и мирной, как и прежде, вплоть до самого недавнего времени. Однако, как и у моих родителей, именно отец Менахема не смог сдержать мучивших его эмоций.

— Верните мне Менахема! — вдруг закричал он. — Я хочу видеть Менахема!

Возможно, в глубине души он уже знал, что Менахем не вернется.

Через несколько месяцев после окончания войны тело Менахема было найдено около его самолета.

Было около полуночи, когда я обнаружил, что еду, довольно медленно, по направлению к базе Тель-Ноф. Ночь была очень темной, луна давно миновала зенит и продолжала свой путь на запад, чтобы остаться на небе, когда на востоке начнет вставать солнце. Впервые у меня появилась возможность подумать о войне — не о том, как лучше сражаться, но в более общих, более абстрактных терминах.

Еще в армейском интернате меня научили, что какое бы задание тебе не поручили, какое бы задание ты не выбрал, его непременно нужно выполнить.

Во время службы в ВВС, особенно в 119-й эскадрилье, в составе которой я участвовал в Шестидневной войне, меня научили, что просто выполнить задание недостаточно. Нужно выполнить его как можно лучше.

Наконец, отец научил меня, что, если выполнение задания связано с самоуничижением, недостойными поступками или вопиющим пренебрежением принципами, нужно дважды подумать, стоит ли достижение этой цели того послевкусия, которое останется надолго.

Я пришел к выводу, что Израиль столкнулся с серьезным заданием, и у него нет выбора, кроме как его выполнить. До сих пор мы справлялись далеко не идеально, это очевидно. Как это сочетается с отцовскими принципами? В ту ночь, когда между нами и нашими врагами продолжалась ожесточенная схватка, ответа на этот вопрос у меня еще не было.

Мне также нечего было сказать об Армии обороны Израиля и израильских военно-воздушных силах. Кругозор командующего эскадрильей в военное время, когда он все время находится в эпицентре тайфуна, слишком ограничен. Поэтому нельзя было спешить с утверждениями, лишенными фактической основы, чем, как я чувствовал, уже начали грешить наши газеты.

Однако в свете этих принципов я мог рассуждать о нашей эскадрилье. 115-я эскадрилья исполнит свой долг. Мы исполняли его до сих пор, и никакая сила не сможет нам помешать делать свою часть боевой работы, какие бы задачи перед нами не ставили. Сможем ли мы исполнить свой долг наилучшим образом? Разумеется, нет. Семь самолетов, которые мы на данный момент потеряли, — наглядное доказательство, что мы воюем не идеально. Поэтому нужно стараться работать лучше. Никогда нельзя быть довольным собой, всегда нужно стремиться к лучшему. Не унизили ли мы себя? До этой минуты, слава богу, нет. Напротив, за это время я искренне полюбил моих товарищей и испытывал гордость, видя, как они сражаются.

Эти мысли занимали меня довольно долго. Я ехал через весь Реховот, от Института Вейцмана на севере до квартала йеменских евреев Шаараим на юге. Город был пуст, словно город-призрак, который я видел в каком-то фильме о мире после ядерной катастрофы. На улицах не было видно даже кошек. Все время, что я ехал по городу, что-то казалось мне странным, но я никак не мог понять, что именно, пока не оказался в более населенной части. Фары машин! У всех машин, припаркованных у обочин, фары были покрашены синей краской! Они были покрашены синим, чтобы их свет не был виден с воздуха. Это должно помешать вражеским летчикам опознать местность! — подумал я. — Какая же у нас дисциплинированная страна! Однако стоп, я ведь тоже летчик. Там, где мы воюем, мы бомбим и ночью. И я не помню, чтобы мы хоть раз разрабатывали план, учитывающий городское освещение Каира, Александрии, Дамаска, Суэца или любого другого города.

Красить фонари камуфляжной краской, чаще всего синей, было повсеместной практикой в годы Второй мировой войны. Так поступали, надеясь защитить Лондон, Ковентри, Берлин, возможно, и Токио. Однако с тех пор авиация сделала гигантский технический шаг вперед, и это совершенно изменило характер воздушной войны. Мы же по-прежнему красим фонари синим. Кто-то из правительства должен был выступить по радио и проинструктировать население закрасить фары машин синей краской. Откуда-то появилось множество банок с синей краской, легион хороших людей — обитателей параллельной вселенной, и они совершенно серьезно занялись покраской автомобильных фар, уверенные, что таким образом они тоже участвуют в войне.

Получается, государство до сих пор живет реалиями Второй мировой. Что, если другие аспекты нашего военного мышления так же окостенели, застряли в далеком прошлом, и в результате то, что планируется как эффективное действие, оказывается бегом на месте, если не откатом назад?

На перекрестке около въезда на базу Тель-Ноф я подобрал трех автостопщиков. Это были резервисты, немолодые мужчины, которые должны были ремонтировать взлетные полосы, если они будут повреждены в ходе авианалета. Мы ехали молча — видимо, каждому было о чем подумать.

Подъехав к зданию эскадрильи, я почувствовал, что вернулся из параллельной вселенной в тот мир, который последние две недели считал своим домом. Я понял, что, пока идет война, я не намерен покидать этот мир еще раз. Когда же война закончится, эти вселенные встретятся, залижут раны и воссоединятся.

Я был так вымотан, что сразу же пошел в свою комнату. Ури Маргалита, дежурного офицера, я спросил, есть ли что-то, что мне нужно узнать. Приказы на завтра еще не пришли, сообщил он. Тогда не будите меня до четырех утра, попросил я его.

Рухнув на матрас в своей комнате, я заснул прежде, чем щека коснулась подушки.