Глава 23 14 ноября 1969 года

На следующий день, в десять вечера, Саид вернулся, на этот раз вместе с Азизом. В камеру принесли два стула, и Азиз сказал: «В Герцлии нет военного аэродрома. Это летное поле для сельскохозяйственных самолетов. Мы начинаем новый допрос, и ты останешься здесь, пока не скажешь нам правду. С какой ты авиабазы?»

Он вытащил из портфеля маленькую желтую карточку и дал мне взглянуть на нее. Это была карточка техосмотра катапультирующегося кресла, которая по уставу должна была к нему прилагаться. Надпись на ней гласила: «Пригодно к использованию. База военно-воздушных сил номер 8». Или, иными словами, это кресло было проверено и признано находящимся в рабочем состоянии на военно-воздушной базе Тель-Ноф.

Это был мой восьмой день в одиночной камере, и я чувствовал, что мой мир сжался до ее размеров. Огромная система работала над тем, чтобы не оставить от моей легенды камня на камне, в то время как я лежу здесь, в камере площадью в несколько квадратных футов, и ничего не могу предпринять.

— Я с авиабазы Тель-Ноф, — сказал я.

— Какая эскадрилья?

— 119-я.

— Вы офицер ВВС на действительной службе?

— Нет, я резервист.

Азиз и Саид встали:

— Сейчас нам надо идти. Мы вернемся позже.

Куда они собрались в десять вечера? Однако в камере их уже не было. Сами унес стулья, и я остался с «Винни-Пухом», так и лежавшим под гипсом все восемь дней, и с мыслью, что мне необходимо радикально пересмотреть свою легенду, поскольку теперь я «переехал» из Герцлии в Тель-Ноф.

Время шло, слабость окутывала меня, словно саван. Эта ночь оказалась особенно холодной, и я дрожал в своем гипсе, не зная, что меня ждет. Они вернутся? Они не вернутся?

Я лежал с широко открытыми глазами, не в силах уснуть. Вернулся Саид — к моему облегчению, с четырьмя охранниками. Они завязали мне глаза, уложили на носилки и понесли в большую комнату. К моему удивлению, Саид шел рядом со мной.

— Ты помнишь, что просил меня сказать тебе, когда американцы посадят «Аполлон» на Луну? — спросил он.

— Помню, — ответил я из-под повязки.

— Так вот, сейчас они летят к Луне.

Мое зловонное тело снова положили на кровать в большой комнате. Охранники ушли. На секунду вышел Сами, я достал из-под гипса «Винни-Пуха» и попытался положить его, как было, на столик около кровати. Из-за спешки моя рука врезалась в угол стола, и книжка упала на пол. Не выдаст ли меня то, что книжка внезапно оказалась на полу? В этот момент меня это не волновало. «Аполлон-12» летит к Луне, и я молился, чтобы этот корабль, как и его предшественник, благополучно достиг цели и вернулся домой. Я не знал имен астронавтов, составивших экипаж корабля[42]. Я знал лишь, что бешено им завидовал, поскольку всегда мечтал быть в авангарде покорения космоса. Однако я больше не принадлежал к этому миру. Все эти фантастические вещи происходили за стенами моей тюрьмы.

Была середина ноября, прошло больше двух месяцев с того момента, как я попал в плен. Допросы еще не закончились, и мне нужно было подготовиться к потенциальным последствиям изменений последних недель.

Время было позднее, но Сами понимал, что я снова вернулся в большую комнату, зарезервированную за мной в тюрьме Абассия к востоку от Каира. Я откинул простыню, чтобы обнажить верхнюю часть тела, и, не говоря ни слова, показал на свою черную грудь. Сами взглянул мне в глаза, кивнул и вышел из комнаты.

Я взял со столика, стоявшего у изголовья, молитвенник и начал читать молитвы, которые не произносил в те дни, когда был в одиночке. Закончив молиться, я перешел к «Поучению отцов», трактату, текст которого тоже был в молитвеннике. «У того, чьи деяния превосходят его мудрость, мудрость будет устойчивой, но у того, чья мудрость превосходит его деяния, мудрость недолговечна»[43]. Большинство своих действий летчик совершает в узком пространстве кабины, в полном одиночестве. Сколько бы он ни пытался рассказать об этом другим, он никогда не сможет с точностью описать все сложные движения, усилия, а порой и страхи во время выполнения поставленной задачи, что конечно является для него высшей целью. В плену летчик не может поговорить даже о тех вещах, о которых он может говорить в других обстоятельствах.

Я спросил себя, можно ли утверждать, что в настоящий момент мои деяния превосходят мою мудрость. До недавнего времени мне удавалось оберегать израильские ВВС, а также Рона, Ашера, Буки, Самнона, Карми и всех остальных своих товарищей. Я не выдал ничего из того, что казалось мне важным в моей профессиональной деятельности: нашу тактику ведения воздушного боя, какие системы установлены на наших «Миражах», как работают наземные службы, поддерживающие и сопровождающие нас, когда по «зеленому радио» (наземному каналу системы слежения и перехвата) приходит сигнал «Огонь». И множество других вещей, о которых меня спрашивали во время допросов.

«Я служу в 119-й эскадрилье на авиабазе Тель-Ноф». Это были первые слова правды, сказанные за последние два месяца. Теперь мне нужно будет продемонстрировать не только «дела», но и «мудрость». Мне необходимо найти способ защитить и сохранить то, что составляет смысл моей жизни с того дня, как за пять с половиной лет до пленения командующий ВВС Моти Ход[44] прикрепил к моей груди крылышки боевого летчика.

Дверь открылась и вошел Сами с большим металлическим тазом, который он нес двумя руками. Он поставил таз на пол около моей кровати, и я слышал, что он был наполовину наполнен водой, от которой шел пар. Сняв полотенце, переброшенное через левое плечо, Сами окунул его в воду и начал меня мыть, начав с лица. Проведя влажным полотенцем по участку кожи, он снова окунал его в воду, выжимал и продолжал мытье. С тех пор как теплая вода последний раз касалась моего тела, прошло уже много времени. Ощущение было восхитительным, как будто я вновь встретил старого друга, чье лицо успел забыть. Я лежал, не произнося ни слова, двигаясь в соответствии с указаниями Сами. Когда он дошел где-то до середины моей груди, он сказал: «Больше никак, капитан».

Я наклонился и заглянул в таз. Вода стала иссиня-черной и совершенно бесполезной. Сами взял таз и вышел. Я осмотрел себя. В верхней части тела кожа приобрела свой более-менее естественный цвет, однако ниже диафрагмы, она была темной, как крыло ворона. Я превратился в какое-то черно-белое существо.

Я думал, что сейчас принесут еще один таз воды, и мы продолжим помывку, однако вернувшийся Сами сказал: «На сегодня хватит, Вам надо поспать». Он расстелил свое одеяло в обычном месте, около изголовья, оставив меня наедине со своими мыслями.

На следующее утро Осман подал мне завтрак, словно не он издевался надо мной все последние восемь дней, что я провел в одиночной камере. Когда он сел почитать газету, я окликнул его по имени.

— Да, капитан? — ответил он.

— Осман, американцы послали астронавтов на Луну. Правильно?

— Правда? — Осман ответил вопросом на вопрос. — Откуда Вы знаете?

— Саид сказал мне прошлой ночью.

— Сейчас проверю. — Он пролистал газету, и через минуту хлопнул по ней тыльной стороной ладони. — Naam, капитан, американцы летят к Луне.

— Как зовут астронавтов, Осман?

— Сейчас посмотрю, капитан.

— Осман, астронавтов трое, — сказал я, давая ему дополнительную информацию. — Найди мне их имена. — Меня захватила мысль, что я, пусть на мгновение, восстановлю связь с международным сообществом.

Осман приподнял бровь и ответил:

— В этот раз американцы послали только двух астронавтов.

— Трех, Осман, трех, — сказал я на своем ломаном арабском.

Он проверил еще раз:

— Только два, капитан.

— Три, — сказал я ему. — Двое высадятся на Луну, а третий…

Здесь мой арабский закончился, поэтому я сделал рукой вращательное движение, пытаясь изобразить, что еще один астронавт останется на окололунной орбите, где будет дожидаться своих товарищей.

Осман снова заглянул в газету, а затем взглянул на меня и произнес твердым тоном, не терпящим возражений: «Двое, капитан. Это все».

«Это все» было произнесено таким недовольным голосом, что я решил, что, по-видимому, он прав.

— Осман, как зовут этих двух астронавтов?

Осман снова раскрыл газету, просмотрел ее, приподняв брови, затем взглянул мне прямо в лицо и сказал:

— Двое, капитан. Одного зовут Хьюстон, другого Техас.

Я понял, что мне не удастся снова стать частью международного сообщества и быть в курсе событий, происходящих в мире. Осман никогда не сможет сделать больше, чем позволяют его способности. Предела они достигали, когда он с совершенно серьезным видом изображал мне в лицах сюжеты фильмов Энтони Куинна[45]. Так что мне придется и дальше довольствоваться тем, что у меня осталось, думая о себе и о том, что ждет меня в будущем. Что со мной будет? Как будут развиваться события? Какую плату с меня потребуют, чтобы избиения больше не повторялись и я не вернулся в одиночную камеру?

В моем рассказе про Тель-Ноф меня беспокоили сразу две вещи: во-первых, что мне пришлось сказать правду, а во-вторых, что меня поймали на лжи. Судя по всему, врожденные способности и базовое воспитание оказывают на нас наиболее сильное влияние. Несмотря на то что ложь является обязательной в плену, тот факт, что мой враг поймал меня на лжи и заставил меня в этом признаться, казался мне несомненным бесчестьем, и я не сомневался, что мои тюремщики воспринимают это точно так же. В конце концов, именно я столько раз повторял, что израильский летчик никогда не лжет, сделав эту декларацию неотъемлемой частью сложных взаимоотношений с моими следователями. И вот теперь одно из оснований моей позиции оказалось подорванным.

Насколько тот факт, что меня поймали на лжи, повлияет на тон допросов, когда они возобновятся? Как это отразится на хрупком равновесии, возникшем между мной, Саидом и Азизом в ходе предыдущих допросов? Будут ли они исходить из предпосылки, что единожды пойманного на лжи подозревают в том, что он лжет все время? Ответов на эти вопросы у меня пока не было.