Глава 6 11 апреля 1961 года

Я был учеником одиннадцатого класса армейской школы-интерната при хайфской гимназии «Реали» — военно-учебного заведения, созданного по образцу американского Вест-Пойнта. Это был год суда над Адольфом Эйхманом. Поскольку телевидения в Израиле тогда еще не было, открытие суда слушали по радио. Затем мы вернулись в классы и в течение дня то и дело подходили к радиоприемнику, чтобы послушать свидетельские показания. Семнадцатилетние подростки, которые никогда не говорили о Катастрофе. Мы игнорировали эту тему.

Около двадцати пяти человек сидели и слушали радио, когда прозвучал рассказ женщины о том, как она стояла позади грузовика, увозившего двух ее сыновей. Она так плакала, что немец-охранник остановил грузовик и обратился к ней со словами: «Хорошо, фрау, вы можете забрать одного из них».

В отличие от Софи из романа «Выбор Софи» Уильяма Стайрона[5], которая предпочла сына дочери, эта женщина не взяла ни одного из своих детей. Грузовик увез обоих ее сыновей. Когда женщина закончила давать показания, наступила тишина. Один из нас, считавшийся самым спокойным, вскочил и, резко сказав: «Я больше не могу», выбежал из комнаты.

Мой отец приехал в Израиль в 1925 году, еще подростком — как и моя мать пятью годами позже. В то время Гитлер был еще никем, пытался писать «Майн кампф» и, возможно, малевал картины у себя в Австрии[6]. Евреям в то время ничего не угрожало, ни у кого не было чувства, что нужно срочно все бросить и ехать в Палестину, чтобы создать там новую еврейскую жизнь.

Когда нацисты пришли к власти, они думали не об уничтожении, а об этнической чистке. Им хотелось очистить Европу от евреев, которых они считали разрушительным элементом. В течение короткого времени рассматривался план «Мадагаскар» — идея переселить девять миллионов европейских евреев на остров Мадагаскар, оказавшаяся, как вскоре выяснилось, совершенно нереальной. Тогда же евреев начали соблазнять — если это можно назвать «соблазнением» — эмиграцией из Германии. Разумеется, при этом они должны были оставить все: друзей, имущество, историю…

Время шло. Выяснилось, что если цель — очистить от евреев всю Европу, этническая чистка здесь не поможет. Поэтому переход к геноциду был практически неизбежен. Решение было принято в январе 1942 года, в ходе конференции в Ванзее: немцы должны очистить Европу посредством систематического уничтожения всех евреев.

И немцы приступили к решению этой сложнейшей логистической задачи.

Прежде всего, нужно было решить, как организовать операцию по дезинформации. Это оказалось совсем не трудно. Как и все прочие люди, евреи отказывались верить, что каждый восход солнца означает, что этот день может стать для них последним. Еще нужно было решить транспортную проблему. Еще нужно было найти способ массового уничтожения — так Циклон-Б занял позорное место в истории. Наконец, что-то нужно было делать с трупами, и немцам, хорошо знающим свое дело, пришлось заняться созданием крематориев. Начался процесс, закончившийся уничтожением шести миллионов человек, из них полутора миллионов детей.

В этом деле у нацистов нашлось достаточно помощников и не из числа их ближайших друзей. Когда союзники узнали о происходящем в Европе, они решили не выделять никаких военных ресурсов, чтобы остановить или хотя бы замедлить геноцид. Поэтому они не бомбили лагеря уничтожения, не атаковали поезда, перевозившие заключенных, не разрушали железных дорог, ведущих к лагерям.

Даже когда возник план «грузовики в обмен на кровь» — сделка, призванная спасти венгерских евреев в обмен на десять тысяч грузовиков, — англичане со своей стороны решительно отказались предоставить эти грузовики, которые могли бы спасти больше ста тысяч евреев Венгрии[7].

Я постарался представить, что чувствовали евреи на протяжении этих страшных лет. «Беспокойство» казалось мне слишком слабым определением. Может быть, страх. Может, уныние. Было нескольких героических попыток сопротивления, самая известная из которых — восстание в Варшавском гетто. Однако по большому счету евреи ощущали свою полную беспомощность. Им в буквальном смысле неоткуда было ждать помощи.

Когда Германия потерпела поражение, полтора миллиона евреев оказались заперты за железным занавесом. Понимая, что Европа перестала быть безопасным местом, еврея стали думать, как попасть в Палестину. Казалось логичным, что после Второй мировой войны, когда масштаб трагедии был очевиден всем и каждому, попасть в Палестину будет совсем не трудно. Однако в 1945–1948 годах все было ровно наоборот. Англичане, управлявшие Палестиной, закрыли страну для евреев. Корабли перехватывали в открытом море беженцев, возвращали в Европу или помещали в организованных на Кипре «лагерях для перемещенных лиц». Как мне кажется, самым известным, хотя далеко не единственным из этих кораблей, стал «Эксодус» — утлое суденышко, на котором четыре с половиной тысячи евреев попытались пробраться в Израиль. Когда корабль был перехвачен англичанами, евреи попытались сопротивляться. Тогда британцы взяли судно штурмом, убив при этом несколько евреев, и отправили корабль обратно в Европу.

Реакцией на страх, отчаяние, тревогу и беспомощность этих лет стал решительный характер, который приобрели евреи Палестины-Израиля. Народ сказал себе: «Нам необходимо собственное государство; мы не можем рассчитывать на чью-либо помощь». Поэтому в мае 1948 года мы провозгласили независимость. Сразу же после этого нам пришлось восемнадцать месяцев воевать с семью арабскими армиями[8], причем США наложили эмбарго на поставки оружия. Мы потеряли один процент населения страны — это как если бы американцы потеряли во Второй мировой войне полтора миллиона человек, то есть в пять раз больше, чем на самом деле. Наконец, война закончилась. Молодое еврейское государство отстояло свое право на существование.

В пятидесятые годы я был ребенком. Я ничего не знал о Катастрофе. Мне казалось, что я живу в обычной стране. Позже я узнал, что жил в эпоху «плавильного котла» — в годы массовой репатриации из Ирака, Северной Африки и других стран. Нам хотелось создать достойные условия иммиграции, и население Израиля значительно увеличилось за счет новых репатриантов, и Израиль стал сильным самостоятельным государством. И мы действительно ощущали, что строим «новый Израиль».

До процесса Эйхмана ни я, ни мои одноклассники не знали, кто эти странные люди с шестью вытатуированными цифрами на руках. Теперь мы это знали.

Три года, с десятого по двенадцатый класс, которые я провел в армейском интернате, оказались важными для формирования моей личности как бойца. В классе нас было двадцать семь человек, и это был лучший выпуск за всю историю школы.

Это была группа избранных, что было заметно уже тогда, когда мы были подростками. В нее входили не только будущие генерал-лейтенант Амнон Липкин-Шахак, генерал-майор Матан Вильнаи и бригадный генерал Йом-Тов Тамир[9], но и множество забытых героев, погибших в ходе многочисленных войн, столь часто случавшихся в первые годы существования Армии обороны Израиля (АОИ). Это были замечательные ребята, которые, если бы не погибли, заняли бы достойное место в израильском обществе.

Три года, которые мы провели вместе, были не самыми легкими, Помимо высочайших требований к каждому, бывших неотъемлемой частью тогдашней израильской культуры, мы устанавливали для себя, а школа устанавливала для нас очень высокие стандарты в достижении целей. Утром мы учились в общеобразовательной школе, где никому не делали никаких послаблений, а во второй половине дня вели жестко регламентированный армейский образ жизни. Большую часть каникул мы проводили на настоящих военных сборах. Все это происходило в атмосфере строжайшей дисциплины и спартанской идеологии.

Поэтому к концу двенадцатого класса мы твердо усвоили, по крайней мере, одну вещь, которую в нас вдалбливали на протяжении этих трех лет: наше предназначение — добиться успеха. Любой вариант, кроме «задание выполнено», считался совершенно невозможным. Трудно сравнить суровую подготовку тогда с чем-либо из существующего в наше время. Мы все время находились в условиях, когда нужно достичь максимального результата минимальными средствами. И все время — в атмосфере взаимопомощи и дружбы, крепнувшей изо дня в день, невзирая на то, что мы непрерывно, то явно, то скрытно, соревновались друг с другом, так как каждый, разумеется, хотел быть первым.

Эхуд Шани, один из самых способных учеников нашего класса, замечательный офицер, командовавший ротой парашютистов, погиб в ходе Шестидневной войны. Лейтенант Дани Энгель — тихий, спокойный парень, который не мог слышать свидетельских показаний женщины, потерявшей двух сыновей, разбился на своем «Супер Мистэре» на той же войне, во время первой атаки на авиабазу Иншас недалеко от Каира[10]. Адам Вейлер, прервавший свое обучение в Сассекском университете (Англия), вернулся в Израиль, чтобы стать ротным командиром-танкистом. Надав Кляйн, резервист бригады «Голани», который, мы были уверены, станет по меньшей мере министром. Оба они погибли во время Войны на истощение, первый на Суэцком канале, второй — в Иорданской долине. Дуби Дрор, батальонный командир «Голани»[11], погиб в войну Судного дня, во время боев за гору Хермон.

Ни один из нас не шел на уступки, когда речь шла о том, чтобы быть на передовой во время атаки. Никто не признавал компромиссов, когда речь шла об исполнении порученного задания. Всюду и всегда мы поступали согласно девизу нашего интерната: «Хладнокровно и уверенно».

Есть что-то необычное в том, что старшеклассник решает покинуть родительский дом и поступить в интернат, особенно если речь идет об армейском интернате. Я не припомню, чтобы, будучи подростками, мы хоть раз говорили о том, что заставило каждого из нас принять такое решение. Видимо, это казалось простым и очевидным выбором. Служба в армии считалась в те годы жизненно необходимой для национального выживания, и армия пользовалась всеобщим уважением, в котором не было ничего показного или неестественного.

И самое главное, военная карьера создавала ощущение собственной миссии и была поводом гордиться собой, чего в наши дни совершенно не стало. Поэтому не удивительно, что нам хотелось стать частью этой организации. Для нас это было очевидно, хотя объяснить другим порой бывало трудно. Наши семьи поддерживали нас так же, как принято поддерживать любимых сыновей. Однако наши друзья — как дома, когда мы приезжали «на побывку», так и в хайфской школе «Реали» — требовали дополнительных объяснений и подкалывали нас с типичной для подростков жестокостью и сарказмом. Поэтому мы держались друг друга, подобно участникам секты, ощущающей свое превосходство над окружающими, — секты с уникальным призванием — готовить своих адептов к высшему служению.