Глава 10 30 сентября 1969 года

Дни сменяли друг друга. На пятый день дверь отворилась, и явился Саид в своей неулыбчивой ипостаси. Как обычно, он был в штатском — в брюках и пиджаке. Он отличался от всех, кто имел со мной дело, причем не только тем, что не носил усы. Так или иначе он все время пытался донести до меня: «Я — только гонец».

Он вошел в камеру и сказал, что пришел узнать, как у меня дела. Он начал разговор, и я тщательно подбирал слова — чтобы не показаться нервным и в то же время не создавать ложного впечатления, что я всем доволен и наслаждаюсь ситуацией. Он в свою очередь тоже не позволял себе крайностей, но всего лишь хотел убедиться, что все понимают, кто здесь начальник, а кто подчиненный. Он сказал, что как только я соглашусь продолжить допрос, мое положение изменится к лучшему. Я ответил, что прежде хочу видеть представителя Красного Креста. Он помрачнел и сказал, что официального сообщения о моем пленении еще не было, и моя дальнейшая судьба еще обсуждается, встреча с Красным Крестом совершенно исключена. И хотя я был уверен, что сообщение о пленении давно опубликовано, у меня снова возникли сомнения, и я в очередной раз проклял полную изоляцию и отсутствие достоверной информации. Я взглянул ему в глаза. Он повернулся и вышел, не сказав ни слова.

По мере того как дни сменяли друг друга, ощущение одиночества и безделья уступало место страху. Чего я боялся? Многого. Я боялся, что подчинюсь дознавателям и выдам им все военные сведения, которые храню в голове. Что когда это произойдет, я буду умолять о пощаде, плакать и валяться в ногах, совершенно утратив человеческий облик. Я также боялся того, каким образом меня доведут до этого. Сначала я долго просижу в одиночке. Затем издевательства увеличатся и превратятся в действительно болезненные истязания, и единственной частью тела, над которой я не утрачу контроль, будут мои глаза, благодаря которым я смогу наблюдать разные действия, не в силах прекратить пытки, которым меня подвергнут.

Страх, поселившийся во мне, жил своей жизнью. Стоило соответствующей мысли появиться в моем мозгу, как ее было не остановить. Мое дыхание учащалось, и я убеждал себя, что прямо сейчас какие-то люди сидят где-то в Каире и разрабатывают именно этот сценарий — с той разницей, что для них это совершенно реальный план, который необходимо воплотить в жизнь. Тонкие тюремные стены смыкались вокруг меня, и я с тоской мечтал о том, как это будет здорово избавиться от гипса, иметь возможность переворачиваться с боку на бок, ходить кругами, приседать, отжиматься и вообще делать все, что здоровый узник может делать даже в малюсенькой камере площадью в несколько квадратных футов. Мое физическое состояние обрекло меня на мучительную бесконечную неподвижность. Чтобы мышцы не атрофировались, я все время вращал головой то вправо, то к влево, и с большим трудом удерживал тело в таком положении, чтобы спина не слишком тесно соприкасалась с твердым ложем и на ней не образовались пролежни.

Наконец, мне удавалось справиться со страхом. Я лежал на спине, регулируя дыхание, стараясь дышать пореже, и наслаждался непривычным ощущением покоя, погружавшего меня в сон и позволяющим не замечать жару, нескончаемые песни Умм Кульсум и даже Османа, зашедшего, чтобы взглянуть, все ли в порядке. Сон, и больше ничего.

Через восемь дней после того, как меня бросили в одиночную камеру, я вдруг осознал, что у меня нет никакого «оружия». Шло время, голые стены казались все более давящими и угрожающими, мое тело покрылось своего рода черной коркой. Скорее всего, этой коростой я был обязан поту, ежедневно высыхавшему на моей коже, когда западный ветер охлаждал камеру. Насекомые, которых Сами изгнал с помощью тряпки и керосина, начали возвращаться. Лампочка под потолком светила день и ночь, за асбестовой стенкой можно было услышать крыс, моя голова переполнилась цитатами из Корана. Я научился просыпаться после того, как во сне уносился домой, в Израиль, привык к диете из черствых пит, соленого белого сыра и воды. Я даже привык к тому, что мои тюремщики делают мне мелкие гадости, касающиеся потребностей человека, закованного в гипс. Однако у меня не получалось привыкнуть к тому, что я стремительно превращаюсь в неразумную амебу, не знающую, что день грядущий ей готовит. Каждый следующий день казался хуже предыдущего.

На восьмой день в камеру снова зашел Саид. Я сказал, что согласен, чтобы допрос был продолжен.