Глава 17 29 октября 1969 года

Я научился смотреть сквозь повязку на глазах, и поскольку мы ехали на запад, в сторону Каира, в правом окне я видел старинную цитадель[36], возвышающуюся у восточного въезда в город и подсвеченную прожекторами от основания до вершины башен. Это напоминало мне здания, которые можно увидеть в тель-авивском районе Флорентин[37]. Казалось, эти башни вот-вот развалятся от старости. Впрочем, я понимал, что не следует судить об огромной столице по одному мимолетному впечатлению.

Впрочем, без унизительной повязки на глазах было, безусловно, гораздо лучше. Я широко раскрыл глаза, когда меня вынесли из микроавтобуса и уложили на каталку, поджидавшую меня на улице посреди заасфальтированной площади. Я сразу же узнал главный вход больницы Аль-Маади — моей больницы! Моя! Здесь меня оперировали. Здесь я частично пришел в себя. Здесь я познакомился с Надией, Айшей, доктором Абсалемом, не сказавшим мне ни слова, с другими медсестрами, с охранником Али, чистившим мне на завтрак апельсины, наконец, с больничным парикмахером.

Я как будто вернулся домой. Каталка оказалась внутри, и я с любопытством смотрел, что происходит в лобби с зелеными колоннами. Никто не обратил особого внимания на нас. Я искал знакомые лица, но это было, очевидно, бессмысленной затеей. Непонятно с чего я решил, что меня отвезут в ту же палату, где я провел две недели, прежде чем меня отправили в тюрьму, как будто эта большая больничная палата специально дожидалась продолжения истории капитана Гиоры Ромма.

Разумеется, меня положили в совершенно другую палату. Это была приятная комната с единственной ожидавшей меня кроватью, длинными шторами на правой стене и, разумеется, двумя охранниками. Один из них был пожилым мужчиной с аккуратно постриженными и расчесанными усами. Другой был парнем крестьянского типа, которого я счел студентом колледжа, нуждающегося в подработке. Никто не объяснил, зачем меня привезли сюда. Я предположил, что это какая-то медицинская проверка и что, может быть, с моей левой руки наконец снимут гипс.

Две медсестры зашли в палату. Надии среди них не было, более того, ни одну из них я прежде не видел. Я начал понимать, что мое инстинктивное желание определенного постоянства останется неосуществленным. Я находился в другом больничном крыле, в другом отделении, окруженный другим медперсоналом. Медсестры принесли тазы с теплой водой и полотенца и принялись мыть и очищать меня от грязи. Через полчаса я был чист, как новорожденный младенец, без всяких следов грязи, накопившейся под наблюдением Османа и Сами. Одна из сестер подала мне больничный завтрак. Трапеза, съеденная, когда ты чист и лежишь на чистых простынях, в комнате, не похожей на тюремную камеру, подарила ощущение спокойствия. Это было совершенно противоположное чувство тому, в котором я пребывал в последние дни.

Пока я ел, я пристально осмотрел свое тело. Легко было заметить, что я сильно потерял в весе: между гипсом и животом образовался значительный зазор. То же самое произошло с бедрами, и было очевидно, что мои мышцы атрофировались. Более того, марлевая повязка между гипсом и кожей стала неплотной, и я чувствовал, что могу двигаться внутри гипса, который, похоже, начинал существовать отдельно от меня. Я поделился этими мыслями с медсестрами, и они «набили меня заново», заполнив образовавшийся зазор ватой, так что она едва не полезла наружу. Я чувствовал, что меня подвергают плановому техосмотру, подобно «Миражу» после ста часов полетов, но совершенно не понимал зачем. Никто ничего мне не говорил. Наступила ночь, и я растянулся на постели, довольный переменой к лучшему. Все остальное в этот момент не имело значения. Я заснул.

Следующее утро началось довольно рано. Снова медсестры, которых я тоже не знал, снова больничный завтрак, а сразу после завтрака — тюремный парикмахер. Это был тот же мужчина, который брил меня, когда я первый раз лежал в больнице, и я почувствовал, что его возвращение создает ощущение стабильности. Он приступил к работе, а затем указал на мои усы, состроив при этом гримасу, выражавшую явное неодобрение. Я сказал ему сбрить усы, и он с радостью согласился.

Как только парикмахер ушел, вошел Саид, на этот раз в своей улыбчивой ипостаси. Он попытался завести светскую беседу о том о сем, но я прервал его:

— Саид, что все это значит?

— Скоро ты встретишься с представителем Красного Креста. Как видишь, мы скрупулезно выполняем соглашение, заключенное между нами.

Я предположил, что пребывание в одиночке и все, что с этим связано, было, видимо, частью какого-то секретного приложения к нашему договору. Однако к этому времени я успел выучить, какие мысли можно, а какие нельзя озвучивать. Так что эту мысль я оставил при себе.

Саид ушел. Через десять минут дверь отворилась и в комнату вошли человек десять, все в зеленых больничных халатах поверх одежды. Вычислить среди них представителя Красного Креста было нетрудно: от всех остальных он отличался европейской одеждой, заметной даже из-под халата, стройным телосложением и светлыми волосами. Его звали месье Буазар. Позже я узнал, что, как и большинство функционеров Красного Креста, он швейцарец. Все остальные были разведчиками или работниками СМИ — газетными репортерами, фотографами, телеоператорами и сотрудниками радио с записывающей аппаратурой.

Буазар представился. Я сразу же начал рассказывать, как я счастлив, что наконец увидел кого-то из Красного Креста, но он быстро прервал меня, сказав, к моему удивлению: «Прежде всего Вам необходимо убедиться, что я действительно из Красного Креста, а не самозванец». С этими словами он наклонился ко мне и прошептал несколько слов, которые во всем мире знали только двое: я и Мирьям.

— Это от вашей жены, — сказал он.

Я был очень недоволен собой, поскольку даже не предполагал, что меня могут обмануть. Семь недель постоянной осмотрительности и подозрительности и вот я готов сломя голову, не думая, распахнув руки и закрыв глаза, устремиться навстречу радостному видению. Однако в тот момент мое состояние невозможно было назвать иначе, как всеобъемлющей радостью. Радостью в самом чистом и незамутненном виде. Я являюсь частью международной системы. Пусть я никак не могу повлиять на нее, все равно я — ее часть. У меня есть канал связи с Израилем. С моей семьей. С моими друзьями. С моим прошлым.

В комнате стоял гам. Буазар сел около моей кровати и заговорил со мной. Прежде всего он хотел услышать о моих травмах и полученной медицинской помощи. Он также передал мне некоторые общие сведения о моей семье в Израиле. Пока мы беседовали, нас фотографировали во всех возможных ракурсах. На секунду наш разговор прервал человек с египетского телевидения, спросивший, готов ли я дать интервью для выпуска новостей. Я сразу же сказал нет, опасаясь, что все, что я скажу, будет отредактировано и прозвучит так, словно я благодарю своих тюремщиков. Я не верил, что у меня хватит сил и смелости идти напролом и сказать все, что я думаю, только ради того, чтобы большая часть была вырезана.

Сопровождающих попросили покинуть комнату, где остались только Буазар, Саид и я. Швейцарец спросил, можем ли мы продолжать в таком составе или я предпочитаю остаться с ним наедине.

— Разумеется, наедине! — ответил я, и Саид, бросив на меня взгляд, вышел. Буазар вынул из портфеля три открытки Красного Креста и предложил мне написать моим близким в Израиле. Кому мне писать? Чьи имена назвать? Как дать им понять, что со мной происходит, не называя вещи своими именами? Как я смогу ободрить их и в то же время сообщить, что моя жизнь здесь совсем не сахар? Я взглянул на Буазара, и он сказал, что открытки будут проверены египтянами. На открытках было указано максимально допустимое количество слов — не больше двадцати пяти. Это означало, что нужно очень тщательно подобрать слова, чтобы получившееся сообщение оказалось кратким и содержательным. Я попросил поднос, на котором мне приносили завтрак, и сосредоточился на написании открыток. Я уверял, что здоров, — в любом случае, они ничем не могли мне помочь.

Я писал, как сильно мне их не хватает. Я напомнил Мирьям не забыть поменять масло в новом форде «Экспорт», купленном за несколько недель до того, как я попал в плен. В открытке родителям я упомянул двух своих братьев, назвав их не настоящими именами, а теми, что я придумал для них во время первого допроса, в первый день пребывания в тюрьме. Ури все еще находился на резервистских сборах, а Амикам начал срочную службу около года назад. Закончив, я передал открытки Буазару с надеждой, что они попадут в Израиль.

Буазар подошел ко мне очень близко и, глядя мне прямо в глаза, похлопал двумя пальцами одной руки по пальцу другой. В его взгляде я прочел вопрос: «Вас били, унижали?» «Самыми разными способами», — ответил я шепотом. Местами он попытался предупредить меня, что опасается, что нас подслушивают. Однако прямо сейчас меня это не слишком беспокоило. Волны чистой незамутненной радости накатывали одна за другой. Закончился семинедельный период, когда мне приходилось ограничиваться самым минимумом — жить, выживать, пытаться сохранить чувство собственного достоинства и верность своей стране и ее военно-воздушным силам. Насколько это было в силах, я выдержал все испытания.

Я спросил Буазара, как часто мы будем теперь встречаться. Он предположил, что это будет происходить раз в две недели. Поскольку я все еще был новичком во всем, что касается пребывания в плену, я верил всему, что мне говорили (по крайней мере, когда дело касалось хороших новостей), будучи уверенным, что так и будет. Святая простота! Тем временем Буазар заверил меня, что Красный Крест оплатит все мои покупки в тюремной лавке. Я уже представлял себе, как пошлю Османа купить мне шоколад и апельсиновую газировку.

Тут в голову мне пришла идея. Я сказал Буазару, что в следующем месяце у Мирьям день рождения, и попросил, чтобы представительство Красного Креста в Израиле послало ей букет цветов с небольшой весточкой от меня. Буазар обещал, что это будет сделано.

Встреча с Буазаром продолжалась около часа. Он попрощался и вышел. Я ожидал, что сейчас вернется Саид и что-нибудь скажет. Однако Саид не возвращался, а вместо него вошли двое охранников. Для меня они оставались невидимыми. Я все еще пребывал в эйфории от случившегося, пытаясь переварить то, что всего семь недель назад, когда я стал членом всемирного братства зависящих от Красного Креста, сама мысль об этом казалась мне совершенно нереальной. И вот теперь я считаю своим величайшим личным достижением, что, пусть и благодаря посредничеству третьей стороны, мне удалось почувствовать связь со своими близкими в Израиле. Я попытался отыскать в своем прежнем жизненном опыте что-то похожее на то, что чувствовал здесь и сейчас. Хотя я все еще оставался военнопленным в Египте, встреча с Красным Крестом казалась мне величайшей победой, добытой в тяжелейшем бою. В прошлом мне доводилось бывать в непростых ситуациях, из которых я порой выпутывался только благодаря огромному везению. Однако ни одна из этих схваток не могла сравниться с глубоким и полным одиночеством, в котором мне пришлось сражаться на протяжении последних сорока девяти дней.

Рядом не было никого, с кем я мог бы поделиться нахлынувшими чувствами. Поэтому мне нужно было вернуться к прежнему состоянию тотального самоконтроля. Единственными, кого я видел, оставались медсестры, приносившие мне еду, и охранники, все время находившиеся в моей палате.

Я понятия не имел, закончилась или нет моя тюремная эпопея. Где я теперь буду? Двое моих охранников играли в нарды. Я поднял голову и попытался наблюдать за игрой. Охранник с подстриженными усами спросил, умею ли я играть. Я ответил, что да, и он тут же принес мне доску, поставил ее на столик у моей кровати, поставил шашки и бросил кости отточенным движением, которому позавидовал бы цирковой жонглер. Мы начали игру.

В своей эскадрилье я никогда не считался сильным игроком в нарды. Однако вы не поверите, но первую партию я выиграл. Мы начали вторую. Молодой охранник подошел и сел перед своим усатым коллегой, как ученик перед учителем. Мой соперник размашисто бросал кости. Иногда он опускал руку ниже стола и выбрасывал кости снизу так, чтобы они ложились точно в центре доски. Иногда он вращал руками над головой и лишь после этого бросал кости. Я с восхищением наблюдал за этой акробатикой и мысленно отметил, что, как только вернусь в Израиль, непременно опишу все эти движения механикам эскадрильи из наших ангаров, поскольку игра в нарды является там обязательной частью программы.

Во второй партии я победил еще более убедительно. Настроение моего усача переменилось. Я понял, что оскорбил не только его честь, но и честь Египта, и в результате без всякой необходимости нажил себе дополнительные неприятности. Мне совершенно не нужно было превращать игру в национальное противостояние. Поэтому я сделал все возможное, чтобы проиграть следующие четыре партии. Я должен был проиграть не меньше четырех раз, ибо только после четвертого поражения удалось нам восстановить дружескую атмосферу. Теперь усач мог вернуться в свой угол для охранников явным победителем.

Молодой страж остался и заговорил со мной. Он действительно оказался студентом университета Аль-Азхар[38], где он изучал психологию. Он никогда не был в Израиле, однако, разумеется, слышал о карте в кнессете, на которой Израиль простирается от Нила до Евфрата. С какого-то момента я почувствовал себя одним из разъездных лекторов Еврейского агентства, которые, выступая перед разными еврейскими общинами, раз за разом рассказывают одни и те же истории, слышат одни и те же вопросы и дают на них одни и те же ответы. Однако на этот раз мне не хватило терпения, чтобы сыграть эту роль, и наш разговор пошел на посадку практически сразу после взлета.

Хотя свет в комнате выключили, я все-таки никак не мог уснуть. Снова и снова я проигрывал в памяти встречу с Буазаром. Я начал думать, что не извлек из него всей информации, которую мог бы получить. Возможно, я не спросил обо всем, о чем мог бы спросить. Возможно, не сумел передать через него все, что мог и должен был передать. Однако теперь это было переливанием из пустого в порожнее. Я лежал в темноте, пока наконец меня не сморил сон.

Рано утром сестры раздвинули шторы, и я увидел балкон, за которым простирался Каир, окутанный утренним туманом. Меня снова помыли и принесли мне больничный завтрак. Я приготовился провести здесь еще один день, думая, как еще можно изменить положение к лучшему и о чем следует попросить. Но тут дверь открылась и вошел Саид. Он хотел, чтобы я знал, что глубоко обидел его своим вчерашним поведением, не позволив остаться в палате во время встречи с Буазаром. В ответ я сказал ему, что если он окажется в Израиле и после семинедельного ожидания встретится с Красным Крестом, я обещаю, что тоже выйду из комнаты.

Несколько секунд он смотрел на меня, а затем широко улыбнулся. Я знал, что он расположен ко мне больше других тюремщиков, и позволял себе говорить ему вещи, которые никогда бы не сказал никому другому.

В то время как Саид находился в палате, вошел доктор Абсалем. Мне и раньше приходило в голову, что его имя — арабский вариант еврейского имени Авшалом, и теперь каждый раз, когда я его видел, у меня бегали мурашки от одной мысли, что его зовут практически так же, как сына царя Давида. Я ничего не мог поделать и все время сравнивал его совершенно лысую голову с роскошными длинными волосами царевича[39]. Впрочем, я не сомневался, что эти двое отличались не только этим.

Абсалем пришел с обычным врачебным обходом. На этот раз я не позволил ему уйти, как обычно, заставив заговорить со мной. Я потребовал объяснений относительно повреждений ноги и локтя. Абсалем дал весьма оптимистический прогноз. Гипс с руки можно будет снять через пятьдесят пять дней после операции. В ходе разговора он все время держал дистанцию, избегая малейшего дружеского жеста. Кто знает, может быть, его брата мы тоже убили выстрелом в спину, как брата Сами?

Наступил вечер. Как только стемнело, все мои планы и надежды рухнули. В палату вошли четверо солдат, и я понял, что сейчас меня повезут обратно в тюрьму, где мне и положено находиться.