Глава 16 20 октября 1969 года

Настало утро. Дверь камеры отворилась. На пороге стоял Осман, заступивший на дневную смену.

— Kedha kwayis, уа kalb! — сказал он с мерзкой улыбкой, обнажившей его верхние зубы. «Так тебе и надо, собака!» Он оглядывал крошечную камеру, словно генерал, осматривающий поле боя. Закончив, он угрожающе взглянул на меня, и удалился. Я услышал скрежет ключа в замке и звук удаляющихся шагов.

Я был ошарашен. Осман? Наш Осман? Простой надзиратель, которого в последние месяцы я приучил обращаться ко мне по званию, который заботился о моей гигиене, не позволяя себе никаких грязных шуток вроде той, что он позволил себе сегодня. Какой резкий поворот в наших отношениях. Вплоть до вчерашнего вечера, когда мы расстались, это было «как скажете, капитан» или «одну секунду, капитан». И вот теперь — уа kalb, собака!

Я переживал, что сильно расстроился из-за отношения Османа. Я думал, как поведет себя Сами, когда заступит на дежурство сегодня ночью. Последний раз, когда я его видел, он сопровождал охранников, несших меня в одиночную камеру, постелил простыню, чтобы мне было на чем лежать, подложил мне под голову другую сложенную простыню, прикрыл мое голое тело третьей простыней и ушел, не сказав ни слова.

Однако больше всего меня, естественно, волновало, какой оборот примут мои отношения с разведкой египетских ВВС. Все время пребывания в плену я мог бы описать состояние моих мыслей двумя словами: одиночество и страх, страх и одиночество. Невозможно объяснить, что это значит, тем, кто никогда не ощущал их в самой острой, самой жестокой форме.

Чтобы уравновесить их, нужны были еще два слова — мужество и самоконтроль. Необходимость и способность преодолеть дистанцию между внутренним ощущением страха и одиночества и внешней демонстрацией владения собой, требующие всех запасов мужества, порождали реальные физические ощущения в нервной системе. Мне казалось, что мои нервы вот-вот разорвутся в клочья от постоянного страшного напряжения, вызванного жизнью в полной неопределенности, жизнью, где у тебя нет ни малейшей возможности повлиять на происходящее. Кожа на моих пальцах начала трескаться и слезать еще до того, как меня вернули в одиночку. Теперь же язвы появились и на моей голове. Как теперь будут продолжаться допросы? Маловероятно, что в один прекрасный день в камеру явится Азиз и скажет: «Вы были правы, вот телефон парня из Красного Креста, можете ему позвонить». Так что же сможет заново запустить мотор нашей «дружбы»? Я лежал в камере, в ушах гремели песни Умм Кульсум, и я все больше злился на правительство Израиля. Наконец, преисполнившись яростью, я взял кусок засохшей питы, оставшийся от моего завтрака, повернулся к правой стене и начал царапать свое послание.

Верхняя строчка гласила: «Они помнят о тебе? Они вернут тебя домой».

И ниже: «Все будет хорошо».

Я снова лег на спину. Через несколько минут я снова повернул голову направо… ой, что это тут написано на стене? «Они помнят о тебе? Они вернут тебя домой. Все будет хорошо».

Постепенно я успокоился. Теперь я ровно лежал на спине, словно труп в городском морге, позволив ночи заполнить мою камеру и затенить никогда не выключающуюся лампочку. Изнутри меня разрывало на части. Однако снаружи я мог прочесть: «Они помнят о тебе? Они вернут тебя домой. Все будет хорошо». При этом я понятия не имел, что происходит на самом деле.

Между тем Осман искал мелкие способы мне досадить. Без битья, просто мелкие гадости, унизительные и порой болезненные. Он оставлял меня лежащим на судне, не обращая внимания на просьбы о помощи. Время от времени он уносил стул, на котором покоилась моя нога, и оставлял ее висящей в воздухе, удерживаемой только атрофирующимися мышцами, которые быстро начинали болеть.

Однако хуже всего было то, что я не знал, сколько времени проведу на этот раз в одиночной камере. Сколько мне пребывать среди этих стен — неделю? Две? Дольше?

На третий день после обеда, когда Саид так и не появился, в камеру вошли охранники, вернувшие меня обратно в большую комнату. Там меня ждал Осман.

Я игнорировал его. Однако когда он спросил: «Вам что-нибудь нужно, капитан?» — я оценил его способность быстро приспосабливаться к меняющейся ситуации.

В девять вечера дверь распахнулась, и в комнату вошли Азиз и Саид. Азиз выглядел очень сердитым. Бросив на стол портфель, он достал номер «Йедиот ахаронот»[31], протянул ее мне и сказал: «Читай!»

Израильская газета? Здесь, в тюрьме? Я не видел еврейских букв с тех пор, как в больнице у меня забрали молитвенник. Мне было страшно к ней прикоснуться. Видимо, они нашли газету со статьей про меня, времен Шестидневной войны и поняли, что я их обманывал. Я не шевелился. И даже не дышал.

— Читай! — нетерпеливо приказал Азиз. Я лежал, словно замороженный.

— Читай! — снова, уже громче, повторил он.

Я принял, насколько позволил гипс, полусидячее положение и заглянул в газету. На последней странице помещалась заметка, обведенная красным. Видимо, именно ее я и должен был прочесть. Однако прямо над ней помещалась статья Эйтана Хабера[32] про двух летчиков, находящихся в плену в Египте! Я начал читать статью, оказавшуюся достаточно большой. В ней говорилось, что представители Красного Креста уже встретились с Нисимом Ашкенази, но еще не видели Гиоры Ромма. Было сказано, что прикладываются все усилия, чтобы эта встреча состоялась.

Видимо, сотрудник разведки, передавший Азизу эту газету, почему-то не обратил внимания на статью, где речь шла обо мне. Я стал читать так быстро, как только мог.

Следивший за движением моих глаз Азиз начал ругаться, что я читаю не ту статью, но мне нужно было закончить с нежданной весточкой из Израиля. Дочитав статью Хабера, я приступил к чтению отмеченной заметки. В ней говорилось о приезде в Израиль летчиков, которые служили в израильских ВВС добровольцами. В годы Войны за независимость они пилотировали бомбардировщики «Летающая крепость»[33] в составе 69-й эскадрильи, и вот теперь в качестве почетных гостей присутствовали на инаугурационной церемонии новой 69-й эскадрильи — второй эскадрильи «Фантомов» в израильских ВВС. В заметке также говорилось, что престарелые пилоты были приняты премьер-министром Голдой Меир.

Я выдохнул, испытав колоссальное облегчение, что египтянам по-прежнему ничего неизвестно о моем прошлом. Статья обо мне в израильской газете! Новость об иностранных пилотах! Я получил очередную отсрочку.

Я снова лег на спину и улыбнулся. Я был уверен, что он принес эту газету в качестве примирительного жеста.

— Забавная история, — сказал я. Он выглядел таким же рассерженным, как и прежде.

— Видишь, — сказал он мне, — с 1948 года Израиль полагается на американских летчиков. И вот они вернулись. И были приняты самой Голдой Меир. А ты отрицаешь, что вам помогают американские летчики! Ты нас обманывал!

Я был захвачен врасплох. Судя по всему, Азиз полагал, что американские пилоты, приехавшие в Израиль, играли там ту же роль, что и русские летчики в Египте. Иными словами, если Египту помогают советские летчики, то израильским ВВС должны помогать американские летчики. Нужно было как можно быстрее понять и приспособиться к постоянно меняющейся ситуации в нашей комнате. С одной стороны, я видел утверждение, которое мне нужно опровергнуть. Однако другая часть меня старалась почерпнуть из газеты как можно больше, чтобы хоть на мгновение ощутить связь с тем, что происходит в Израиле. Мне показалось, что я увидел сообщение на автобусной остановке в Кфар-Сабе или что-то вроде этого. Однако Азиз отобрал у меня газету.

Я лежал на спине в своей постели. Всего несколько часов назад я валялся в одиночке. Мое тело все еще страшно воняло. Только что я прочел о себе в израильской газете. Я здесь уже шесть недель, и они все еще не знают, кто я такой. Я все еще держусь против Азиза, хотя научился по достоинству ценить его усердие, внимание к мелочам и особенно его упрямое желание выжать из меня максимум информации. Азиз воспринял то, что я лег, как неотъемлемую часть моего заявления, что больше я говорить не буду. Поэтому, глядя в потолок и заполнив сознание образами еврейских букв, которые читал несколько минут назад, я сказал ему: «Да, сэр, я буду отвечать на Ваши вопросы. Однако, мистер Азиз, Вам следует помнить, Вы уже извлекли из меня все сколь-нибудь полезное».

В Израиле знают, что я жив, твердил я себе, окончательно избавившись от сомнений, терзавших меня все это время. Жизнь в Израиле продолжается. Я мог закрыть глаза и представить себе церемонию в Рамат-Давид в честь 69-й эскадрильи. Пришло ли им в голову пригласить Мирьям?

Азиз начал спрашивать меня о вещах, которые не казались мне слишком уж щекотливыми. Поэтому я занялся любимым делом — давать пространные ответы, содержащие множество тривиальных деталей, не имеющих ко мне никакого отношения. Меня спросили про аванпост Нахаль-Ям[34] и установленных там высоких антеннах. Затем — с какой целью участники программы «Морской молодежный батальон»[35] плавали на Кипр. Я прочел им двадцатиминутную лекцию о том, что такое Молодежные батальоны и как их деятельность сочетается со школьной жизнью израильских старшеклассников. Затем — как израильских десантников учат затяжным прыжкам и т. д.

И тут Азиз внезапно сказал: «Капитан, аэродром в Герцлии предназначен для сельскохозяйственной авиации, а не для боевых самолетов». В этот миг я умер тысячу раз, однако внешне на моем лице не дрогнул ни один мускул. Я рассказал ему историю о двух герцлийских аэродромах, «белом» и «красном». «Белый» аэродром — это действительно гражданский аэродром Герцлии, предназначенный для легких летательных аппаратов. «Красный» же находится десятью километрами севернее «белого» и представляет собой остатки взлетных полос, сохранившихся со времен британского мандата. В ходе летных курсов мы отрабатываем там аварийную посадку — естественно, не садясь. Эту полоску красно-коричневой земли, давшей название месту, я превратил в военный аэродром, оборудованный по последнему слову техники, постоянную базу израильских ВВС. Я молился, чтобы вечер поскорей закончился.

Наконец Азиз собрался уходить. Он подошел к входной двери, открыл ее, но вдруг обернулся и спросил, знаю ли я летчика по имени Эзра Аарон. Эзра Аарон был командиром Мирьям, когда она служила в ВВС. Он был пилотом 101-й эскадрильи.

— Разумеется, не знаю, мистер Азиз. Никогда прежде не слышал этого имени.

Азиз ушел и закрыл за собой дверь. Эзра Аарон? Откуда он взялся? Он тоже попал в плен? Если да, он разрушит всю мою легенду. Если он попал в плен, были ли захвачены его документы? А если его самолет, Боже сохрани, упал и разбился где-то в Египте, что было у него на борту, что можно будет мне инкриминировать?

Если я надеялся, что этой ночью мне удастся выспаться, то расспросы Азиза про герцлийский аэродром и его прощальный вопрос про Эзру поставили на этих надеждах крест. Сна больше не было ни в одном глазу, и я никак не мог успокоиться. Я послал Сами за полотенцем, смоченным теплой водой, и он начал меня мыть.

Допросы происходили каждую ночь, и Азиз спрашивал решительно обо всем. Я чувствовал, что ткань моей легенды расползается все сильнее и что я теряю над ней контроль. Сотни моих ответов, которые нужно было запомнить, в сочетании с ощущением, что в этом воздушном бою противная сторона все время имеет «превосходство в высоте и скорости», действовали мне на нервы все больше и больше. Я был на грани, и каждый вечер с ужасом ждал следующего допроса. Как долго мне еще участвовать в этой битве за выживание? Тот факт, что я лежал в нормальной кровати на нормальном матрасе, не давал мне повода заблуждаться, что у меня все хорошо.

Порой, когда я совсем раскисал, я сдергивал простыню и, лежа на спине, поворачивался на девяносто градусов влево, чтобы обе ноги, соединенные вместе, свешивались с кровати. Затем, используя вес гипса, я опускал ноги на пол. Я стоял, опираясь преимущественно на левую ногу, опираясь поясницей на кровать. Голова начинала кружиться, однако если я надеялся отсюда выбраться, время от времени нужно было стоять прямо, а не лежать все время на спине. Вернуться обратно в кровать я не мог, поэтому так и стоял — абсолютно голый, слабый, потеющий, пока в комнату не входил Сами или Осман, которые в панике бежали ко мне и быстро укладывали в койку.

После нескольких дней интенсивных допросов как-то ночью дверь не открылась, как обычно, и продолжения не последовало. Прошло два дня, ничего не происходило. Я отслеживал время с помощью гипса на животе. Каждый день я делал на нем маленькую бороздку, а каждую субботу проводил диагональную линию, чтобы отделить один период от другого. Я знал, какой сегодня день недели. Я знал дату по григорианскому календарю и понятия не имел, какой это день по еврейскому календарю. Я знал, что пропустил все еврейские осенние праздники, впервые в жизни совершенно их не ощутив. Впрочем, будучи здесь, я все равно не собирался что-либо делать, чтобы отметить Рош га-Шана, Йом Кипур или Суккот.

Сегодня был сорок пятый день плена, и отсутствие видимой связи между израильскими силами и тем, что происходит со мной здесь, в тюрьме Абассия, с каждым днем подтачивало мои силы все больше и больше. Сами и Осман хорошо обо мне заботились. Чтобы облегчить наше общение, я выучил несколько арабских слов: kursi — «стул», sirir — «матрас», el quza el tartor — «утка для малой нужды», названия других предметов, находившихся в комнате. В течение дня почти ничего не происходило, и большую часть времени я занимался придумыванием различных сценариев того, что будет, причем каждый из них оказывался хуже прежних.

Ночью сорок восьмого дня дверь, ведущая на улицу, широко распахнулась. Около нее был припаркован микроавтобус. В комнату вошли четверо солдат с каталкой, завязали мне глаза и уложили на пол микроавтобуса. Двери машины захлопнулись, четверо солдат уселись справа и слева от меня, и машина тронулась.