Глава 18 31 октября 1969 года

Я лежал в просторной тюремной камере, все еще вспоминая последние два дня в больнице и встречу с месье Буазаром. На какой-то момент мне удалось подняться с самого дна и в определенной мере вернуть чувство собственного достоинства. Благодаря встрече с Буазаром, после которой я выслал Саида из комнаты, из бесполезного куска мяса, валяющегося в камере в полном одиночестве, я вновь превратился в полноценного человека. Я понимал, что тюрьма стала моим постоянным домом, но теперь я знал, что заключение бывает очень разным, и надеялся, что с этого момента и до возвращения в Израиль я останусь в просторной камере и надо мной не будут издеваться.

Сами привел в порядок камеру и принес мне обед. Он все еще был немного расстроен, что я вернулся без усов, и сказал, что Османа это расстроит еще больше. После этого он попросил рассказать, что со мной произошло за это время. Пока мы беседовали, дверь отворилась. За дверью стоял Саид, а рядом с ним какой-то надзиратель, державший в руках картонную коробку. Подойдя к кровати, они стали распаковывать коробку, раскладывая содержимое на столике около кровати. Это было то, что Мирьям прислала мне из Израиля — или, если быть совсем точным, часть того, что Мирьям прислала мне из Израиля.

Сначала Саид достал несколько ничем не примечательных вещей, в основном одежду вроде резиновых тапочек, маек и трусов. Затем он вытащил из коробки пакетик конфет и пачку сигарет «Кент». И наконец, последовало главное: роман «Простая история» израильского писателя Шмуэля-Йосефа Агнона, получившего за три года до этого Нобелевскую премию по литературе, и «Винни-Пух» по-английски. Это было потрясающе. Вид книги Агнона отбил у меня желание с кем-нибудь о чем-нибудь говорить, я мечтал лишь об одном, погрузиться в чтение. Я обменялся с Саидом несколькими вежливыми фразами, и, стоило ему выйти из комнаты, как я открыл книгу и начал читать. К трем часам ночи я дочитал роман до конца. Я был с Гиршлом во всех выпавших ему бедах и испытаниях, вдыхая воздух трагедии, наполняющий книгу с первой до последней страницы. Однако вместо того, чтобы подробно анализировать характер Гиршла, я просто был зачарован контактом между книгой и читателем. Я знал, что перечитаю ее еще много раз и каждый раз буду находить в ней новые измерения и смысловые пласты. Впрочем, прямо сейчас это была не просто книга. Это была еще одна связь с моим миром, в котором я вырос. С миром, который не имел ничего общего с последней страницей Аль-Гумхурии — газеты, которую Осман «читал» каждое утро, сидя за столом напротив моей кровати.

На следующее утро я проснулся заключенным, обладающим личным имуществом. Я посмотрел направо — все по-прежнему лежало на столике, включая пачку сигарет, которую зачем-то послали некурящему военнопленному. Саид удивил меня новым визитом. Он спросил, помню ли я о своем обещании — после встречи с Красным Крестом я расскажу им о том, что знаю, даже если меня об этом не спрашивали. Я ответил, что в данном случае самое лучшее — дать мне бумагу и ручку, и тогда, если я что-нибудь вспомню, я смогу это записать. Когда Саид ушел, я начал писать случайные числа и буквы — ритуал, необходимый, чтобы вернуть себе способность писать.

На листке бумаги я нарисовал шахматную доску. Я смутно помнил рассказ Стефана Цвейга «Шахматная новелла» об узнике, который много месяцев находился в полной изоляции и, чтобы не сойти с ума, играл в воображаемые шахматы. Однако я не мог понять, как мне играть в шахматы с самим собой, не говоря уже о том, откуда мне взять фигуры, а главное, как играть, не привлекая внимания Османа.

Я решил, что шахматы станут шашками. Сделать шашки оказалось нетрудно. Каждое утро я отламывал кусочек питы и, разминая его между пальцами, делал из него шашку. Для черных я придумал другое решение. Собрал остатки джема, остававшегося после завтрака, и размазал его по загипсованному животу. Ни одна муха в комнате не могла устоять перед таким искушением; своим резиновым тапком я убил восемь мух и таким образом «изготовил» восемь черных шашек. Нарисованную на бумаге доску я хранил в свернутом виде под гипсом на левой руке и вынимал ее из тайника, только когда в комнате не было ни Османа, ни Сами. После этого я сооружал небольшой шатер, поставив справа или слева подушку, служившую подпоркой укрывавшей меня простыни, разворачивал и разглаживал доску на загипсованном животе, расставлял белые кусочки питы и мертвых черных мух и начинал играть в шашки, придумывая разные хитроумные комбинации.

Вечером второго дня я стал читать «Винни-Пуха», книгу, которую почему-то не прочел в детстве. Первое время меня немного раздражало, что это детское чтение, я даже предположил, что египтяне специально выбрали эту книгу, чтобы меня позлить. Однако по мере того как я продвигался дальше, я привязался к Пуху и его друзьям так сильно, что не передать словами. Мудрость, лившаяся с каждой страницы, доставляла мне безмерное наслаждение. Однако вместо того чтобы просто наслаждаться книгой, я злился на себя, сожалея о том, что не прочел ее, когда был моложе. Пух и его друзья внушили мне оптимизм, что в конечном итоге во всем отыщется что-нибудь хорошее и чистое.

Я начал курить.

Много дней назад, еще до встречи с Красным Крестом, мои охранники заметили, что я все время спрашиваю, сколько времени. Тогда они стали переводить свои часы вперед или назад, надевать их, повернув циферблатом к телу, и то и дело приносили мне еду в странное время — словом, делали все, чтобы я утратил чувство времени. Поэтому я решил использовать сигареты вместо часов. Я сообщил Сами и Осману, что собираюсь начать курить, но чтобы избежать зависимости, ограничусь одной сигаретой раз в четыре часа. При этом они будут ответственны за то, чтобы я строго придерживался курительного графика.

У меня было время, чтобы съесть часть присланных мне сладостей и перечитать обе книги. Допросов больше не было, и я надеялся, что они остались в прошлом. Каждый день я надеялся, что он принесет новую встречу с представителем Красного Креста. Дни и ночи я проводил в продолжительных беседах с обоими охранниками, которые постепенно рассказывали о своей личной жизни. Сами в этот раз охотнее заводил разговор на личные темы. В частности, он решил поговорить о том, какой он заядлый курильщик, и мы провели много времени за разговорами о том, как можно уменьшить эту зависимость. В какой-то момент я, как офицер, приказал ему каждые четыре часа выкуривать со мной по одной сигарете, а также разрешил ему выкурить сигарету через два часа.

Осман настойчиво рассказывал мне о фильмах, которые видел. Он усаживался прямо напротив меня и рассказывал на смеси арабского и ломаного английского, дополняя недостающее наглядным показом. Эх, что бы я ни отдал, чтобы позвать Османа развлечь нас во время ежегодной вечеринки офицеров израильских ВВС!

Через месяц Саид принес мне еще одну посылку. В ней тоже оказались две книги: сиквел Винни-Пуха «Дом в медвежьем углу» и пьеса Ибсена «Пер Гюнт». Обе книги были на английском и, как я узнал, вернувшись в Израиль, их выбрал для меня мой друг Илан Куц. По моей просьбе мне так же вернули молитвенник, и я начал читать все ежедневные молитвы, обязательные для каждого благочестивого еврея, начиная с утренних благословений и заканчивая Шма перед сном. Со временем я обнаружил, что выучил наизусть Амиду и Благословение после трапезы, которое я каждый раз произносил после еды, даже когда еврейский закон этого не требовал. Однако хотя прямо сейчас мне ничего не угрожало, я не мог перестать думать о следующей встрече с Красным Крестом, которой все не было и не было, и о Саиде, который почему-то не появлялся.

Все, что я мог, это попробовать сконструировать картину мира на основе доносящихся звуков: песни Умм Кульсум, по-прежнему лившиеся из тюремных репродукторов, далекие поезда, грохот, который, как я полагал, был от грузовиков, приезжающих каждое утро и паркующихся на стоянке, по другую сторону стены, призывы муэдзина по пять раз в день и т. д. Больше всего я любил слушать, как надзиратели делают зарядку. Каждый раз я слышал, как тренер кричит: «Wahad, tnein, tlata» («Раз, два, три»), на что охранники хором отвечали: «Wahad». Затем тренер считал снова, и хор отвечал: «Tnein». Еще один отсчет — и солдатский хор отвечает: «Tlata». Я с легкостью мог представить, как Сами и Осман делают такие же упражнения, как и мы во время зарядки. Осман приходил в палату сразу же после этого, падал в кресло и, обливаясь потом, смотрел на меня с чуть издевательской улыбкой. Казалось, он как-то чувствовал, что я, будучи прикованным к постели, насмехаюсь над его видом простого солдата после исполнения базовых упражнений, которые делают все дисциплинированные солдаты во всем мире.

Как-то во второй половине дня Осман возился с настройкой радиоприемника, стоявшего рядом с диваном для охранников около моей комнаты. Он задерживался на несколько секунд на каждой частоте, где было хорошо и отчетливо слышно, а затем переходил к следующей. И вдруг, когда он задержался на одной из частот, прежде чем он вновь повернул ручку настройки, я услышал диктора, громко и отчетливо говорившего на иврите: «А теперь со стадиона в Кирьят-Хаиме мы вновь возвращаемся в нашу студию в Иерусалиме…»

Это был удар не меньшей силы, чем у ракеты, подбившей мой самолет. Очень мало вещей заставляли меня почувствовать всю мучительность и невыносимость пребывания в плену сильнее, чем этот мимолетный эпизод. Внезапно я осознал, что население моей страны делится на два лагеря. К первому принадлежат все граждане, живущие нормальной повседневной жизнью. Ко второму лагерю принадлежу я, печально лежащий здесь в полной изоляции. Там, в Израиле, по-прежнему играют в футбол, люди ходят в магазины, друзья встречаются, по пятницам устраивают вечеринки — и никто знать не знает обо мне и о том, что со мной происходит.

Я впал в депрессию, которая с каждым часом все обострялась. Я не мог забыть того, что только что услышал, не мог забыть, что всего в двадцати футах от моей койки есть ручка настройки, повернув которую я смогу снова услышать израильское радио. Наконец, я не мог забыть о том, что больше всего меня пугало: что дата, когда я попал в плен, хорошо известна, однако даты моего освобождения никто не знает. Этот дамоклов меч висит над головой каждого военнопленного.

Время шло, мое недовольство, что Буазар больше не появляется, сменилось четким пониманием, что этот вопрос является далеко не решенным. Я все яснее осознавал, что отсутствие Буазара связано с чем-то более серьезным, чем простая проблема с графиком. Происходило что-то подспудное, а я не имел ни малейшего представления, что это может быть. И как обычно, мое беспокойство многократно увеличивалось из-за того, что у меня не было друга или товарища, с которым я мог бы посоветоваться; никого, с кем можно было бы поговорить и поделиться своими мыслями. Одиночество, не покидавшее меня, даже когда рядом находились Осман или Сами, днем и ночью подтачивало мои силы.

В какой-то момент я стал стыдиться своего страстного ожидания, что каждый следующий день может оказаться тем самым днем, когда я увижусь в Буазаром. Дошло до того, что каждое утро, стоило мне заслышать малейший шум около двери, как я сразу же настораживался и напрягался в своей постели, а сердце начинало трепетать в надежде, что, может быть, он наконец пришел. Когда же наступал вечер и приходило время прочесть молитву перед сном, я мог почувствовать, что разочарование, к которому примешивается страх, обступает меня со всех сторон, и мне совершенно негде спрятаться.